Kitabı oxu: «Пепел под кожей»

Нулевой километр

Я никогда не верила в вампиров.

Это звучит иронично, учитывая, где я сейчас нахожусь, но тогда, в моей прошлой жизни, всё было просто и понятно. Я верила в химию, физику и в то, что если не выключить утюг, дом сгорит к чёртовой матери. Я верила в цифры на банковском счёте — они были моими единственными друзьями после того, как мама перестала дышать. Я верила в то, что завтра будет дождь, потому что барометр показывал низкое давление, и что клубника в супермаркете всегда кислая, даже если на этикетке написано «сладкая».

Вампиры не вписывались в эту картину мира. Они были персонажами дешёвых фильмов ужасов, которые я смотрела по ночам, когда не могла уснуть, укутавшись в мамин старый свитер. Они были карнавальными масками на Хэллоуин. Они были буквами в книге, которую я закрывала на середине, потому что сюжет казался глупым.

Но жизнь любит доказывать нам обратное. Она любит смеяться над нашими убеждениями, когда мы меньше всего этого ожидаем.

Мама умерла, когда мне было шестнадцать. Остановка сердца, сказали врачи. Молодая, здоровая, без вредных привычек — просто остановка сердца. Я помню этот день до мельчайших подробностей: как пахло больничным коридором — смесью хлорки и чего-то сладкого, как я сидела на пластиковом стуле и сжимала в руках бумажный стаканчик с остывшим кофе, как врач смотрел на меня с той профессиональной жалостью, которая хуже любой жестокости.

«Мы сделали всё, что могли».

Ложь. Они не сделали ничего. Они даже не знали, почему это произошло. Просто «генетическая аномалия». Мама была здорова всю жизнь, она бегала по утрам, она смеялась так громко, что соседи стучали по батареям, она пекла пироги и учила меня не бояться темноты. А потом — пустота. Тишина. Счёт в банке, который таял быстрее, чем лёд на весеннем солнце.

После похорон я переехала к тёте Марте. Она была сестрой мамы, но они никогда не были близки. Марта жила в маленьком доме на окраине города, пахла пирогами и вязала носки, которые никто не носил. Она не спрашивала меня о чувствах. Она просто ставила передо мной тарелку с супом и говорила: «Ешь, худая как щепка».

Я ела. Я ходила в школу. Я делала домашние задания. Я существовала, но внутри меня была пустота — такая глубокая, что я боялась, что однажды провалюсь в неё и не смогу выбраться.

Именно в этот момент, когда жизнь казалась серой и бессмысленной, пришло то самое письмо.

Конверт был из плотной пергаментной бумаги, на ощупь — как старая кожа. На нём не было марки, не было обратного адреса, только серебряная печать в виде волчьей головы с оскалом. Печать была такой чёткой, что казалось, зверь сейчас оживёт и зарычит.

— Это тебе, — сказала тётя Марта, протягивая мне конверт. Она не выглядела удивлённой. Она выглядела напуганной. Её руки дрожали, когда она передавала мне письмо, и она избегала смотреть мне в глаза.

— От кого? — спросила я, крутя конверт в руках.

— От твоей матери, — ответила она так тихо, что я едва расслышала. — Она просила передать это, если... если всё пойдёт не так.

— Не так? Что значит «не так»? — я чувствовала, как внутри меня закипает раздражение. Мама всегда что-то скрывала. Всегда. Даже когда умирала, она не сказала мне правды.

— Просто открой, Лина, — Марта вздохнула и сняла очки, протирая их кончиком фартука. Это был её нервный жест — она делала так всегда, когда не знала, что сказать. — Там всё написано.

Я вскрыла конверт. Внутри лежал билет на поезд — «Полночный экспресс», первый класс, станция отправления — наш маленький вокзал, время — 23:59. Рядом лежала записка, написанная маминым почерком. Я узнала его сразу — слегка наклонённый, с круглыми буквами, которые она всегда называла «танцующими».

«Тебя ждут. Будь осторожна. И не доверяй сладкому».

Я перечитала эту фразу десять раз.

— Что значит «не доверяй сладкому»? — спросила я Марту. — Это шутка? Какое-то дурацкое предупреждение о конфетах?

— Не знаю, — Марта пожала плечами, но я видела, что она знает больше. В её глазах была та же тень, что и в маминых, когда она говорила о «работе». — Твоя мать была... странной. Всегда. У неё были свои секреты, свои ритуалы. Я пыталась не лезть.

— И ты просто отдала мне билет в какой-то дурацкий пансион посреди ночи? — я чувствовала, как голос начинает срываться. — Я даже не знаю, что это за место! «Серебряный Клык»? Это звучит как название клуба для сатанистов!

— Лина, — Марта взяла меня за руки. Её ладони были тёплыми и шершавыми, как у всех женщин, которые всю жизнь работают руками. — Я люблю тебя. И я никогда бы не отправила тебя в опасное место. Но твоя мать... она знала, что делала. Если она сказала, что там безопасно, значит, так оно и есть.

Я хотела спорить. Я хотела разорвать билет и сказать, что никуда не поеду, что у меня есть школа, есть планы, есть нормальная жизнь. Но я посмотрела на медальон, который висел у меня на шее — мамин медальон, который она сняла за минуту до смерти и протянула мне с улыбкой. Он был тёплым. Он всегда был тёплым, даже в холодную погоду, даже когда я спала.

Я взяла билет.

В конце концов, мне нечего было терять. Никто не ждал меня здесь. Тётя Марта была добра, но она не была моей мамой. Школа была скучной, а одноклассники — равнодушными. Может быть, «Серебряный Клык» был шансом начать всё заново.

Или, по крайней мере, узнать правду о том, кем была моя мать на самом деле.

Поезд «Полночный экспресс» стоял у перрона ровно в полночь. Он был старым — чёрным, с медными деталями и окнами, в которых отражались фонари. Когда я подошла ближе, я почувствовала странный запах: смесь старого дерева, пыли и чего-то металлического, что напоминало кровь.

На платформе не было никого. Обычно в это время здесь толпились пассажиры, но сейчас я была одна. Ветер гонял по асфальту газету, и она шуршала, как шепот.

Проводник — высокий худой мужчина с бледной кожей и неестественно чёрными глазами — молча взял мой билет, кивнул и указал на вагон.

— Ваше место, — сказал он голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Купе номер семь.

Внутри поезд был ещё более странным, чем снаружи. Стены были обиты бархатом цвета бордо, лампы горели тусклым золотым светом, а в воздухе висел тяжёлый запах духов — слишком сладких, слишком навязчивых. Я прошла по коридору, и каждый шаг отдавался эхом, будто я шла не по вагону, а по огромному пустому залу.

Когда я вошла в купе, я замерла.

Там уже сидела девушка. Она была примерно моего возраста, но выглядела так, будто сошла с полотна эпохи Возрождения: идеально бледная кожа, чёрные волосы, падающие до талии, и глаза... глаза были кроваво-красными. Она читала книгу в кожаном переплете и не подняла взгляда, когда я вошла.

— О, — выдохнула я. — Извините, я, кажется, ошиблась купе.

Она медленно подняла глаза. Её взгляд был тяжёлым, изучающим, как у врача, который видит диагноз до того, как скажет его вслух.

— Ты не ошиблась, — сказала она. Голос был низким и мелодичным, как виолончель. — Ты Эванджелина Холт. Я ждала тебя.

— Откуда вы знаете моё имя? — я сжала медальон. Он нагрелся сильнее, чем обычно, и я почти чувствовала, как мама сжимает мою ладонь.

— Все знают твоё имя, — ответила девушка, закрывая книгу. — Ты — та, о ком говорят в академии уже три дня. Ты — человек, который едет в «Серебряный Клык». Это событие.

— Я не понимаю, — я села на диванчик напротив неё. — Почему это событие?

— Потому что уже сто лет в нашу школу не поступали чистокровные люди, — она улыбнулась, и я увидела её клыки. Маленькие, острые, как иглы. Они были не как у актёров в фильмах — они были настоящими, живыми. — Меня зовут Клэр. Я буду твоей соседкой по комнате, если, конечно, ты не сбежишь на первой же перемене.

Я смотрела на неё и не могла поверить своим глазам. Вампир. Настоящий вампир сидел напротив меня и говорил о том, что сто лет не видел людей.

— Вы... вы пьёте кровь? — спросила я, и мой голос дрогнул.

Клэр рассмеялась — мелодично, беззлобно.

— Пьём? Это грубое слово. Мы питаемся. Но не волнуйся, я на диете. Только синтетика. Дориан — это я про принца — заставил всех подписать обет не охотиться на людей. Скука смертная, честно говоря.

— Дориан?

— Ах да, ты ещё не знаешь, — Клэр подалась вперёд, и её красные глаза сверкнули. — Дориан Блэквуд. Сын главы совета. Самый красивый, самый опасный и самый «вегетарианский» вампир в мире. Он ненавидит людей. Или, по крайней мере, делает вид, что ненавидит. Но я слышала, что он ждал твоего приезда больше всех.

— Зачем? — мой голос сорвался до шёпота.

— Кто знает, — Клэр пожала плечами. — Может, хочет проверить, насколько вкусно пахнут человеческие девушки. Может, хочет тебя убить. А может, хочет влюбиться. В этом городе никогда не знаешь, что у Блэквудов на уме.

Она снова открыла книгу, давая понять, что разговор окончен. А я смотрела в тёмное окно, где проносились огни ночного города, и думала о том, в какую историю я ввязалась.

«Не доверяй сладкому» — шептал мамин голос в моей голове.

И я почему-то была уверена, что «сладкое» — это не шоколад и не конфеты. «Сладкое» — это чья-то улыбка, чей-то голос, чьи-то глаза. «Сладкое» — это Дориан Блэквуд.

Поезд прибыл на станцию в шесть утра. Небо было серым, низким, накрапывал мелкий дождь. Академия стояла на холме — огромное чёрное здание с башнями, шпилями и окнами, которые отражали утренний свет как зеркала. Она была красивой и пугающей одновременно, как средневековый замок из страшной сказки.

Вокруг не было ни души. Только вороны на крышах. Они смотрели на меня чёрными блестящими глазами и молчали.

Я шла по мокрой брусчатке, и каждый шаг отдавался эхом. Чемодан казался тяжёлым, хотя я взяла только самое необходимое. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его стук в ушах.

На пороге академии стоял парень.

Он был высоким — выше меня на голову. Его пепельные волосы были влажными от дождя, и пряди падали на высокий лоб. Он носил чёрную форму с серебряной нашивкой в виде волчьей головы, и его глаза были серыми — холодными, как лёд, но с какой-то внутренней искрой, которая делала их живыми.

Он смотрел на меня так, будто знал меня всю жизнь. Будто ждал именно этого момента.

— Эванджелина Холт, — сказал он, и его голос — низкий, бархатистый — прокатился по моей спине электрическим током.

— Лучше просто Лина, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

Он не улыбнулся в ответ. Вместо этого он сделал шаг ко мне и наклонился. Я почувствовала его дыхание — холодное, как зимний ветер, но с едва уловимым запахом мяты.

— Ты пахнешь по-другому, — сказал он. Его глаза на секунду вспыхнули золотым огнём. Я подумала, что мне показалось.

— Это духи? — нервно пошутила я. — «Заря нового дня»? Я купила их в супермаркете...

— Нет, — он прервал меня. — Это кровь. Она слишком живая. Слишком... сладкая. — Он произнёс это слово с отвращением, будто оно имело для него особый смысл. — Тебе стоит быть тише, Лина. И держись от меня подальше.

— Почему? — я почувствовала, как внутри меня закипает смесь страха и злости. Кто он такой, чтобы указывать мне, что делать?

Он шагнул ещё ближе — настолько, что я чувствовала холод, исходящий от его тела. Он был как глыба льда, и этот холод проникал в мои кости.

— Потому что, — прошептал он, и его голос дрогнул, — если я попробую тебя, я не смогу остановиться. Я не пью людей, Лина. Я дал обет. Но ради тебя... я готов нарушить все свои клятвы.

Он развернулся и ушёл внутрь, оставляя меня одну на пороге. Дождь усилился, и капли стучали по брусчатке, заглушая биение моего сердца.

Я стояла и смотрела ему вслед, сжимая мамин медальон.

Он был ледяным.

Это был первый раз, когда он остыл.

Серебряный клык

Первая ночь в академии была длиной в целую жизнь.

Мне выделили комнату на четвёртом этаже — маленькую, но уютную, с большим окном, выходящим на лес. Стены были обиты обоями в винтажный цветок, а мебель казалась старинной — тяжёлое дерево, резные ножки, латунные ручки. В углу стояла кровать с балдахином, и, когда я легла, я почувствовала себя героиней романа девятнадцатого века.

Но героини романов девятнадцатого века не боялись, что их соседка по комнате укусит их за шею посреди ночи.

Клэр, с которой я познакомилась в поезде, оказалась моей соседкой. Она прыгала на своей кровати, закинув ноги на спинку, и рассматривала меня с таким интересом, будто я была инопланетянкой.

— Расскажи, — требовала она. — Всё. Как живут люди? Они правда не видят в темноте? Они спят по восемь часов? Они едят то, что растёт в земле?

— Да, — отвечала я устало. — Им нужен свет, чтобы видеть. Они спят по восемь часов. Они едят овощи. И фрукты. И иногда — вредную пищу.

— Вредную пищу? — Клэр нахмурилась. — Что это?

— Ну, чипсы. Гамбургеры. Пицца.

— Ужас, — фыркнула Клэр. — А мы едим только синтетическую кровь, и это отвратительно. Безвкусно. Скучно. Но Дориан настоял, и все теперь пьют эту гадость. Хотя...

Она замолчала и подползла ко мне.

— Хотя знаешь, что шепчут студенты? — спросила она шёпотом.

— Что?

— Что ты — не просто человек. Что ты — Искра.

Я замерла.

— Что такое Искра?

Клэр откинулась на кровать и уставилась в потолок.

— Легенда, — сказала она. — Говорят, раз в тысячу лет рождается человек с такой кровью, которая может либо дать вампиру бессмертие, либо уничтожить его дотла. Твоя мать была Искрой. И ты тоже.

У меня перехватило дыхание.

— Откуда ты знаешь мою мать?

— Все знают твою мать, — Клэр посмотрела на меня с грустной улыбкой. — Эва Холт была самой известной Искрой в истории. Она спасла наш род во время войны с древними вампирами. А потом она исчезла. И оказалось, что она родила тебя и жила среди людей.

Я не знала, что сказать. Мама никогда не говорила о своём прошлом. Никогда. Каждый раз, когда я спрашивала, откуда у нас деньги или почему мы переезжаем так часто, она улыбалась и переводила тему.

— Она умерла, — сказала я тихо. — Полгода назад. Остановка сердца.

Клэр посмотрела на меня с неожиданной серьёзностью.

— У Искр не бывает остановки сердца, — сказала она. — Их сердца не останавливаются, пока их не убьют. Её убили, Лина. И я знаю, кто.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Кто?

— Глава совета. Владимир Блэквуд. Отец Дориана.

В комнате повисла тишина. Только дождь барабанил по стеклу, да вороны кричали где-то в лесу.

Я сжала медальон. Он нагрелся — так сильно, что я чуть не отдёрнула руку. На его внутренней стороне проступила надпись, которой раньше не было:

«Он — твой враг. Он — твоя надежда. Выбирай».

Я не знала, что это значит. Но я знала, что не смогу спать эту ночь.

На следующее утро академия встретила меня гулом голосов и запахом чего-то металлического, что напоминало кровь. Я спустилась в столовую и чуть не выронила поднос от того, что увидела.

На столах вместо привычной еды стояли графины с тёмно-рубиновой жидкостью. На них были таблички: «O-», «A+», «B-». Рядом лежали хлебцы и фрукты — для тех, кто всё ещё мог есть человеческую пищу.

Я села в углу, стараясь не привлекать внимания. Клэр присоединилась ко мне и тут же начала жевать хлебец, морщась.

— Отвратительно, — сказала она. — У них даже нет нужного количества железа. А ты что не пьёшь?

— Я не пью кровь, Клэр.

— Ой, точно, прости. Я забыла, что ты человек. — она засмеялась. — Но тебе стоит попробовать синтетику. Дориан говорит, что в ней есть все витамины.

— Дориан — ваш принц? — спросила я, не поднимая глаз.

— Он самый. Знаешь, он ни с кем не разговаривает. Сидит один в своей башне, читает книги, не пьёт кровь. Все думают, что он либо святой, либо безумец.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, — Клэр наклонилась ближе, — что он влюблён в тебя. И это очень опасно.

Я подняла на неё глаза.

— Почему опасно?

— Потому что он никогда никого не любил. Он не умеет контролировать себя. А когда вампир теряет контроль...

Она не договорила, потому что в этот момент в столовую вошли трое парней с табличками «Аристократы». Они были высокими, красивыми и наглыми. Один из них — с ирокезом и татуировкой на шее — подошёл к моему столу и наклонился.

— Свежее мясо, — ухмыльнулся он. — Дай понюхать, что там у тебя под кожей.

Я хотела отодвинуться, но он схватил меня за руку. Его пальцы были холодными и сильными, как стальные тиски.

— Сладкая, — сказал он, вдыхая у моей шеи. — Группа «АВ». Редкость. Мы не видели такой уже лет сто. Хочешь стать нашей любимицей?

Я попыталась вырваться, но он был слишком силён.

— Отпусти её, — раздался голос за моей спиной.

Все обернулись.

В дверях стоял Дориан. Его лицо было непроницаемым, как мрамор, но в глазах горело золото. Он медленно подошёл к нашему столу, и каждый его шаг звучал как приговор.

— Я сказал, отпусти её, — повторил он.

Парень с ирокезом усмехнулся, но руку убрал.

— Дориан, расслабься. Это просто игра.

Дориан сделал шаг вперёд, и я увидела, как его клыки удлиняются. Они стали острыми, как лезвия.

— Она не игрушка, — сказал он голосом, в котором звенел металл. — Она под моей защитой. Кто прикоснётся к ней — умрёт медленно и мучительно. А кто посмотрит на неё дольше трёх секунд — лишится глаз.

Он не кричал. Он говорил тихо, почти шёпотом, но каждый звук пронзал воздух, как молния. Парни отступили, и я увидела, как их лица побледнели.

— Ты не посмеешь, — сказал ирокез, но его голос дрожал.

— Попробуй, — ответил Дориан.

Наступила тишина. Парни развернулись и ушли, не оглядываясь. Дориан посмотрел на меня, и его глаза вернули свой обычный серый цвет.

— Идём, — сказал он, подавая мне руку. — Я провожу тебя в библиотеку. Тебе нужно узнать правду.

Я взяла его руку, и он вывел меня из столовой. В коридоре, когда мы остались одни, я спросила:

— Зачем ты это делаешь? Зачем защищаешь меня, если сам сказал, что я для тебя опасна?

Он повернулся ко мне. Мы стояли очень близко. Я чувствовала его холод, видела его лицо, которое было прекрасным, но таким печальным.

— Потому что, Лина, — сказал он, и его голос дрогнул, — ты для меня не пища. Ты — искушение. Я не спал уже три ночи, чувствуя твой запах по всей академии. Ты пахнешь как дом, как утро, как всё, что я потерял. Но если я тебя укушу... я не выпью твою кровь. Я влюблюсь в тебя, как влюблялись мои предки в Искр. И это будет для нас обоих смертельным приговором.

— Почему смертельным? — прошептала я.

— Потому что любовь вампира к Искре — это огонь, который сжигает обоих. Мы не можем быть вместе, Лина. Никогда. Если я полюблю тебя по-настоящему, я не смогу жить без тебя. А ты станешь моей единственной слабостью. И враги используют это.

Он отошёл от меня.

— Но я не могу тебя отпустить, — добавил он тихо. — Это моё проклятие.

Он исчез за поворотом, а я осталась стоять в коридоре, сжимая медальон и чувствуя, что моя жизнь изменилась навсегда.