Kitabı oxu: «Песнь мёртвого моря»

ТОМ 1

Глава 1: Соль на затворе

Я сидел на колченогом, скрипучем табурете в углу заброшенной кухни на четвертом этаже стандартной панельной хрущевки. Окна здесь были наглухо, внахлест заколочены серыми, рассохшимися от степного зноя досками. Сквозь узкие, рваные щели между ними в комнату пробивался тусклый, мертвенный свет Высохшей Черты.

За окном, не умолкая ни на минуту, выл пронизывающий восточный ветер. Он швырял мелкую, едкую соляную крошку в ржавый карниз разбитого балкона. Звук этот напоминал шуршание миллионов мелких, голодных насекомых, ползающих по сухому железу. Обычному человеку этот шелест выел бы остатки разума за неделю, но для сталкеров Кантубека он давно стал привычным белым шумом.

В углу кухни, глухо и натужно кашляя копотью, дышала самодельная чугунная буржуйка. Она медленно пожирала обломки старого советского паркета, который я битый час сдирал фомкой в соседней разграбленной гостиной. На её раскаленной, покрытой бурыми пятнами окалины поверхности дребезжал закопченный жестяной котелок. В нем пузырилась серая, густая, похожая на обойный клейстер жижа — «Сытный порошок». Этот кустарный суррогат, который Док выдавал на блокпостах за бесценок, я заправил маленькой щепоткой «Черной соли». Буквально три кристалла этой аномальной дряни заставили всю грязь и тухлый мазутный осадок местной воды осесть на дно котелка плотной коркой, сделав жидкость хоть сколько-нибудь пригодной для питья. Горчило, пахло старой известью, но выбирать не приходилось. Желудок сводило от голода так, что пальцы подергивались.

Я терпеливо ждал, пока затворная рама моего старого АК-74 окончательно высохнет после тяжелой утренней вылазки к «Ржавой Эстакаде». Ствол автомата лежал у меня на коленях, обернутый в засаленный кусок брезента. Мой «Калаш» видел лучшие времена: деревянный приклад был иссечен глубокими царапинами, покрыт белесым соленым налетом и туго обмотан синей изолентой у самого основания, чтобы не треснул окончательно от отдачи. Ствольная коробка давно потеряла заводское воронение, обнажив тусклый, серый металл, изъеденный мелкими кавернами от агрессивной щелочной атмосферы Черты. Этот автомат был изношен, пули на пятидесяти метрах уже начинали «утюжить», но его затворный механизм работал четко, как советский лом.

Рядом со мной на столе, покрытом въевшейся соляной коркой, которую невозможно было соскрести даже ножом, лежала вскрытая жестяная баночка «Завтрака туриста». Легендарная перловка с фаршем 1986 года выпуска. Толстый слой белого пушечного сала на краях жести едва начал подтаивать от тепла буржуйки, распространяя по кухне густой, тяжелый запах консервированного жира. Это был королевский подарок от Угрюмого — матерый охотник расплатился со мной за то, что неделю назад я вытащил его за шкирку из гравитационной «Плеши» на солончаке. Чуть дальше, в тени перевернутого сушильного шкафа, желтела обертка от банки «Рогачевской» сгущенки. Настоящая, жидкое золото Черты, контрабанда из-за внешней границы. Её я берег на самый крайний случай — если ранят или прижмет лучевая гниль.

Запах на кухне стоял специфический. Так пахнет вся Высохшая Черта, если у тебя хватает смелости снять респиратор в обитаемой зоне: смесь мокрого армейского брезента, ружейного масла «Глухарь», горького удушливого дыма аномальной полыни и кислого привкуса сохнущего бетона.

Я потянулся к котелку, собираясь снять его с огня с помощью грязной тряпки, как вдруг снизу, со стороны площади у заброшенного ДК «Культура», донесся глухой, вибрирующий удар.

ДОННН...

Звук пошел по бетонным перекрытиям дома, отозвавшись дребезжанием в пустых кастрюлях на полках. Пашка Звонарь ударил в подвешенный на ржавой балке обломок рельса.

Один раз. Второй. Третий.

Железный набат зачастил, срываясь на панический, рваный ритм, полностью перебивая завывание степного ветра за досками. Это была не просто тревога по поводу прорыва соляных слепцов или бандитского налета Марата.

Ветер за окном резко, словно по щелчку выключателя, стих. В наступившей звенящей, замогильной тишине я отчетливо услышал, как под окнами дома с тихим, хрустальным треском лопается и оседает соляной наст. Воздух в комнате мгновенно потяжелел, во рту появился густой металлический привкус, а кожа под затертой камуфляжной курткой покрылась крупными каплями холодного пота. Небо за щелями в досках стремительно, за секунды, наливалось иссиня-черным, чернильным цветом.

На Кантубек шел «Мертвый Буран».

Я грязно, сквозь зубы выругался, бросил ложку обратно в котелок и в темноте, чисто на ощупь, натренированными до автоматизма пальцами принял загонять затворную раму обратно в ствольную коробку автомата. Металл звякнул сухо, жестко. Крышка ствольной коробки встала на место с тяжелым щелчком. О том, чтобы переждать ураган здесь, на четвертом этаже хрущевки, не могло быть и речи. Старые стены пропускали воздух сквозь тысячи мелких трещин. Едкая кристаллическая соляная взвесь за пару минут забила бы мне легкие, превратив их в кровавую кашу, а слуховые галлюцинации «Бурана» выжрали бы остатки разума быстрее, чем я успел бы доползти до двери. Нужно было немедленно спускаться в подвал, к Михалычу.

Загнав тридцатипатронный магазин в приемник автомата и с сухим треском передернув затвор, я быстрым движением нацепил на лицо старый, пропахший моим собственным потом и табаком противогаз ГП-5. Резина обжала череп, стекла мгновенно запотели от частого дыхания, пока не сработал клапан. Схватив со стола недоеденную банку перловки и закинув автомат за спину, я рванул тяжелую брезентовую штору, служившую дверью, и выскочил в темный, холодный коридор подъезда.

Снизу, из глубин лестничного пролета, уже доносился частый топот тяжелых сталкерских сапог, перемежающийся паническим матом и грохотом бросаемого снаряжения. Сталкеры бросали свои обжитые углы в квартирах и бежали вниз, туда, где за толстыми бетонными блоками Гастронома 1 скрывались спасительные стальные гермодвери старого советского бомбоубежища.

На лестничной площадке второго этажа я едва не сбил с ног Лёньку Челкаша. Этот девятнадцатилетний воришка бежал, задыхаясь, прижимая к груди ржавую банку шпротного паштета и засаленную колоду карт. Его глаза за стеклами грязного гражданского противогаза были огромными от животного страха.

— Шевелись, Вереск! Быстрее, сука! — гаркнул он мне, его писклявый голос едва пробивался сквозь клапан выдоха. — Михалыч сказал, что через минуту задраит шлюз! Кто не успел в подвал — тот к утру станет соляной мумией на площади!

Мы кубарем скатились по последнему пролету и ворвались в полуподвальное помещение под Гастрономом. Здесь, в тусклом и колеблющемся отсвете двух керосиновых ламп, уже собралось человек пятнадцать бродяг. Воздух в подвале был плотным, горячим, пропитанным застарелым запахом дешевого табака «Астра», мокрого армейского сукна и глухого, липкого страха.

За массивной бронированной решеткой своего прилавка, сооруженного из перевернутого прилавка советского магазина, стоял сам Михалыч. Массивный, угрюмый, в засаленном ватнике поверх тельняшки, он держал в руках заряженную двухстволку ТОЗ-34. Его заскорузлая правая рука лежала на массивном, покрытом смазкой стальном штурвале герметичной двери, уходящей глубоко в бетонный косяк.

— Все? Все зашли, бродяги?! — прохрипел Михалыч, всматриваясь в темноту лестничного пролета за нашими спинами.

Из глубины коридора, тяжело стуча берцами, показалась высокая, угловатая фигура Гвоздя. Наемник в гниющем от местной соли натовском камуфляже тяжело дышал, его комбинезон был сплошь покрыт белым налетом. Следом за ним, тяжело опираясь на плечо молодого дозорного Пашки, хромал Седой — наш угрюмый полевой хирург, бережно прижимающий к груди железный медицинский чемоданчик.

Едва Гвоздь перешагнул порог подвала, Михалыч с натужным кряхтением крутанул стальной штурвал. Тяжелые засовы с сухим, замогильным щелчком встали в пазы. Успели.

В ту же секунду за толстой полутораметровой бетонной стеной раздался такой рев, словно прямо на крышу нашего Гастронома на полной скорости падал пассажирский самолет. Земля под нашими ногами ощутимо вздрогнула. По потолку подвала поползли мелкие трещины, и струйки старой советской побелки посыпались на капюшоны наших брезентовых плащей. «Мертвый Буран» окончательно накрыл Кантубек.

Я устало опустился на деревянный ящик из-под патронов возле стены, сорвал резиновый намордник противогаза и жадно глотнул тяжелый, застоявшийся подвальный воздух. Во рту сразу появился знакомый, едкий металлический привкус соли.

— Ну что, бродяги, — Михалыч закинул двухстволку за плечо, сплюнул на пол едкую полынную жвачку и достал из-под прилавка бутылку мутного «Кантубекского первача». — Кукуем до утра. Этот Буран стихнет не раньше рассвета. Наливай, у кого кружки есть. Будем соляную дурь из головы выжигать.

Я достал из подсумка свою алюминиевую кружку, но мои мысли были далеко отсюда. На утренней вылазке к «Ржавой Эстакаде», прямо перед тем, как поднялся этот проклятый ветер, я нашел кое-что в кабине брошенного уранового КамАЗа. Старый, покрытый соляной коркой армейский планшет. И внутри него была карта, на которой чьей-то рукой был жирно обведен сектор «Лаборатории Корпуса Б» — места, куда вольные сталкеры не совались уже года три.

Сбоку ко мне тихо, почти бесшумно подсел Катран — наш слепой проводник. Несмотря на сожженные аномалией глаза, он безошибочно повернул свою бритую, покрытую шрамами голову в мою сторону и повел носом, словно пес, почуявший след.

— Нашел что-то, Вереск? — тихо, едва слышно спросил он, и его голос заставил меня напрячься. — От тебя пахнет не только солью, сержант. От тебя пахнет мертвой бумагой из армейского спецхрана. Показывай, пока Гвоздь не протрезвел.

Глава 2: Карты на стол

Я не ответил сразу. Медленно, словно нехотя, залез пальцами в глубокий боковой карман своего потертого брезентового плаща и нащупал там заскорузлый, покрытый твердой соляной коркой армейский планшет. Кожа на нем местами потрескалась и обнажила серую гнилую нить швов. Катран сидел неподвижно, но я кожей чувствовал, как напряглось его худое тело под тяжелым кевларовым плащом. Его пустые, подернутые белесой пленкой глаза были направлены мне точно в переносицу. Старик не видел света, но он феноменально точно угадывал малейшие движения воздуха и шорох ткани.

В подвале тем временем становилось шумно. Михалыч уже выставил на прилавок вторую бутылку мутного «первача», и сталкеры жадно потянулись к ней со своими железными армейскими кружками. Запах сивухи и дешевого полынного самогона мгновенно смешался с тяжелым ароматом подтаивающего пушечного сала от моей открытой банки перловки.

— Ну-ка, расступись, рванина степная! — пискляво прокричал Лёнька Челкаш, ловко протискиваясь между массивными спинами двух бывших забойщиков. В его пальцах веером затрещала колода засаленных, липких от грязи карт. — Гвоздь, сыграем на пару патронов? Или ты только ножом махать умеешь, наемничек?

Гвоздь угрюмо зыркнул на пацана из-под нависших надбровных дуг своего шрамированного лица. Его огромная фигура в затертом натовском камуфляже занимала половину шконки в углу. Правая рука наемника лениво лежала на голенище тяжелого берца, где в пластиковых ножнах прятался длинный вороненый клинок австрийского ножа Glock.

— Отвали, щегол, — процедил наемник, даже не поворачивая головы. — Не зли меня, пока Буран за стеной воет. Я сегодня на «Эстакаде» двух соляных слепцов завалил, патронов и так в обрез осталось.

Седой — наш единственный полевой хирург — сидел чуть поодаль, под самой керосиновой лампой. Его руки, иссеченные мелкими шрамами и дрожащие от застарелой контузии, бережно перебирали старые хирургические зажимы, протирая их серой тряпкой, смоченной в техническом спирте. На его лице, бледном и осунувшемся от вечной подвальной сырости, застыла маска полного безразличия ко всему происходящему. Он знал: к утру, когда «Мертвый Буран» стихнет, у него снова будет работа. Зона всегда собирала свою дань с тех, кто не успел вовремя спрятаться за гермодверью.

Я повернулся спиной к гудящей толпе сталкеров, заслонив своим широким плечом Катрана от чужих взглядов. Осторожно, стараясь не шелестеть сухой кожей, я расстегнул ржавую медную кнопку планшета. Внутри, завернутый в кусок промасленной ветоши, лежал плотный лист плотной советской бумаги. Это была топографическая карта Генерального штаба СССР за 1987 год. Её края обгорели, а по всему полотну расплылись уродливые фиолетовые пятна — следы воздействия аномальной щелочи Высохшей Черты.

Но главное было цело. Прямо по центру карты, поверх высохшего ложа Аральского моря, чьей-то рукой в резиновой перчатке был жирно, в несколько слоев обведен красный круг. Внутри круга косой канцелярской тушью было выведено: «НИИ Микробиологии АН СССР. Корпус Б. Закрытый сектор А-2. Запечатано по приказу МО СССР от 12.11.1989».

— Ну, что ты там замер, сержант? — тихо, едва слышным шелестом прохрипел Катран, склонив голову к моему плечу. — Мои уши слышат, как твои пальцы дрожат. Что там нарисовано?

— «Корпус Б», старик, — так же тихо ответил я, не снимая пальцев с обгоревшего края бумаги. — Карта ГРУ. И на ней четко прорисован старый судоходный фарватер, который вел прямо от портовых кранов Муйнака к острову Возрождения в обход всех гравитационных «Плешей». Кто-то проложил безопасную тропу прямо к подземным бункерам.

Катран резко, словно от удара током, выпрямился. Его бледные губы судорожно сжались, а пальцы, обтянутые старой кевларовой рукавицей, мертвой хваткой вцепились в ствол его чудовищного 23-миллиметрового карабина КС-23, стоявшего между его коленей.

— «Корпус Б»... — прошептал старик, и в его слепом взгляде промелькнуло подобие первозданного, дикого страха. — Ты сдурел, Назаров. Туда вольные бродяги уже три года не совались. Там «Соляной Саван» дышит прямо из вентиляционных шахт на километры вокруг. Там Пустынники Ионы устроили свое главное капище. Они считают, что в подвалах этого НИИ заперто то самое древнее божество, которое высушило море. Если мы туда сунемся — нас не просто в соль закатают. Нам разум выжгут быстрее, чем ты успеешь автомат с предохранителя снять.

— Там списки депортации восемьдесят девятого года, Катран, — я жестко перебил его, глядя в его белые, безжизненные глаза. Внутри меня снова заворочалась та самая глухая, тяжелая злость, которая годами гнала меня через солончаки. — Капитан Воронов перед тем, как его блокпост накрыло выбросом, успел мне шепнуть: все документы роты охраны и спецпоселков острова Возрождения остались в сейфах спецхрана 3 на нижнем ярусе «Корпуса Б». Моя мать и Наташка... они были в тех списках. Я должен узнать, куда их увезли военные во время эвакуации. Или окончательно убедиться, что искать больше некого.

Катран замолчал. За толстой бетонной стеной подвала Гастронома с новой силой взвыл ураган, и до вентиляционных труб донесся протяжный, леденящий душу свист. Это аномалия «Соляной Саван» терлась о ржавые листы железа на крыше, издавая звук, похожий на плач ребенка. От этого шелеста внутри все сжималось в ледяной комок, а в ушах у меня снова едва слышно, настойчиво начал звучать далекий мотив советского марша «Прощание славянки» — первый признак того, что мелкая соляная пыль всё же пробивается сквозь старые фильтры подвальной вентиляции.

Я достал из нагрудного кармана мятую, просоленную пачку «Астры», выудил оттуда последнюю кривую сигарету и чиркнул спичкой. Горький, едкий дым советского табака обжег легкие, ненадолго заглушая этот проклятый внутренний марш.

— Ладно, сержант... — Катран медленно опустил голову, его лицо осунулось. — Карта у тебя правильная. Старый фарватер я помню, я по нему еще в семьдесят пятом на рыболовецком траулере ходил, когда море было живым и синим. До рассвета сидим тут, лечим соляную дурь самогоном Михалыча. Как только «Мертвый Буран» утихнет и соль уляжется — выходим. Но если ты мне соврал, Вереск, и в тех бункерах вместо документов лежит очередная аномальная бомба ученых... я лично оставлю тебя посреди «Плеши».

В этот момент из угла, где Челкаш крутился возле Гвоздя, раздался дикий, яростный крик пацана и сухой, хищный клик вытаскиваемого из ножен ножа.

Глава 3: Закон подвала

— Гвоздь, сука, ты карту из рукава вынул! — Лёнька Челкаш взвизгнул так, что его писклявый голос сорвался на фальцет.

Пацан резко вскочил с ящика, опрокинув пустую жестяную кружку. Засаленная, покрытая въевшейся соляной грязью колода карт веером полетела на грязный бетонный пол, усыпанный белой крошкой осыпающейся с потолка побелки.

Наемник поднимался медленно, словно нехотя, но в каждом движении его огромного тела сквозила хищная, натренированная грация профессионального убийцы. Его массивная фигура в гниющем от едкой щелочи натовском камуфляже буквально нависла над испуганным, но упрямым пацаном. На загорелой, покрытой шрамами шее Гвоздя вздулись толстые жилы. Из-за голенища его тяжелого, просоленного берца с сухим, едва слышным, но леденящим душу щелчком показался вороненый клинок австрийского ножа Glock.

— Рот завали, щегол, — тихо, сквозь зубы процедил Гвоздь. В его темных глазах не было ярости — только холодная, ленивая готовность пустить кровь. — Или я тебе его до самых ушей прямо сейчас расширю. Самогон в голову ударил?

В подвале мгновенно, словно по щелчку, повисла тяжелая, звенящая тишина. Сталкеры замерли у прилавка с кружками в руках. Веселье Михалыча испарилось, бродяги инстинктивно начали отступать к стенам, подальше от линии ножа. Седой даже не поднял своей седой головы, продолжая флегматично и методично протирать спиртом ржавые хирургические зажимы, а Матушка Марфа в самом дальнем, темном углу подвала тихо зашептала молитву, быстро перебирая четки из сушеных, жестких полынных стеблей.

Я отреагировал быстрее, чем Гвоздь успел сделать шаг вперед. Моя правая рука мягко, без лишнего шума сняла автомат АК-74 с предохранителя.

Сухой, металлический клик переводчика огня прозвучал в замкнутом бетонном пространстве подвала как пушечный выстрел. Я не стал поднимать оружие к плечу и целиться — просто плавно перевел ствол старого «Калаша» вперед, направив его в пол прямо между ногами наемника и Челкаша. Но Гвоздь замер мгновенно. Он был матерым волком и прекрасно знал, что мой Вереск бьет без промаха, без предупреждения и бронебойными патронами 5.45.

— Кончай базар, — хмуро бросил Михалыч.

Торговец даже не повернулся в их сторону и не потянулся к своей двухстволке. Он лениво сплюнул на бетонный пол едкую полынную жвачку из дикого саксаула и поправил засаленный ватник на широких плечах.

— В моем подвале кровь прольете — скормлю обоих первой же твари за порогом, как только Буран утихнет. Мне лишние трупы под шконками не нужны, от них вонь на весь Гастроном. Гвоздь, нож в голенище вернул. Быстро. Челкаш — забился под стеночку и не отсвечивай до рассвета, пока я у тебя твою банку шпрот не отобрал за аренду угла.

Наемник поджал губы, его челюсти судорожно сжались. Он медленно крутанул тяжелый нож в пальцах и с тихим, металлическим шорохом вернул его в кожаные ножны на берце. Челкаш, бледный как свежий соляной наст, шумно шмыгнул носом, подобрал с пола пару выпавших карт и быстро скользнул в самый темный угол подвала, за бочки с «Кантубекским первачом».

Я расслабил затекший палец на спусковом крючке автомата, но предохранитель возвращать не стал. Зона не прощает горячки, но она еще быстрее наказывает за излишнюю доверчивость. Здесь, под толщей бетона, пока снаружи беснуется и рвет крышу «Мертвый Буран», мы все — заложники одной железной клетки.

За стенами подвала ураган взвыл с новой, утробной силой. Сквозь старые вентиляционные трубы доносился жуткий, вкрадчивый свист. Это аномалия «Соляной Саван» терлась о ржавые листы железа на крыше Гастронома. Звук был такой, словно сотни невидимых, иссушенных мертвецов скреблись ногтями в бетон, умоляя впустить их внутрь, под защиту стен.

От этого шелеста внутри все сжималось в ледяной комок, а в ушах у меня снова начал настойчиво и громко звучать далекий, едва различимый мотив советского марша «Прощание славянки». Это был первый, самый верный признак того, что соляная микроскопическая пыль все-таки находит лазейки в старых фильтрах и начинает выжигать мозг.

— Держи, сержант, — Катран мягко коснулся моего локтя.

Его костлявая рука потянулась ко мне, и в бледном свете керосинки я увидел, как в его пальцах тускло поблескивает маленький, багровый, граненый кристалл. Это был артефакт «Октябренок». С виду он напоминал старую советскую пионерскую звездочку, чудом сплавившуюся в адском пламени Черты. От кристалла шло едва заметное, живое и вибрирующее тепло.

— Возьми, Семен, — тихо прохрипел слепой старик, заталкивая кристалл мне прямо в ладонь. — Он соляную дурь и этот проклятый марш из головы вытягивает. А то я кожей слышу, как у тебя зубы от этой музыки сжимаются.

Я сжал кристалл в кулаке. Кожу мгновенно обожгло приятным, покалывающим жаром. Ментальная музыка в голове почти сразу затихла, уступив место тяжелой, свинцовой апатии — извечной цене, которую сталкеры платили за использование «Октябренка». Но это было в сто раз лучше, чем сойти с ума под вой урагана.

Мы сидели молча, плечом к плечу, до самого рассвета. Постепенно страшный грохот над головой сменился глухим, утробным ворчанием земли, а затем и вовсе затих. Наступило утро. Самое опасное утро на Высохшей Черте.

Михалыч тяжело поднялся со своего табурета, подошел к массивному стальному штурвалу гермодвери и, натужно кряхтя, крутанул его обеими руками. Стальные засовы вышли из бетонных пазов с тяжелым, по-настоящему замогильным стоном. Тяжелая дверь со скрипом поддалась, и в душный подвал ворвался утренний воздух — ледяной, стерильный, насквозь пропитанный солью и резким запахом мокрой извести.

Я первым поднялся по бетонным ступеням подъезда и плечом толкнул перекошенную входную дверь Гастронома 1.

Мир за порогом изменился до неузнаваемости.

Кантубек лежал передо мной, полностью затопленный ослепительно белым, искрящимся морем свежей, только что принесенной ураганом соли. Барханы белой едкой пыли доходили до уровня вторых этажей хрущевок. Небо над нашими головами было свинцово-серым, тяжелым, словно спрессованным из грязной ваты. Солнце сквозь эту плотную пелену казалось тусклым, размытым фосфорным пятном, которое не давало ни капли тепла.

Вековые советские пятиэтажки стояли с облупившейся серой краской, их пустые глазницы выбитых окон смотрели на соляную пустыню с немой, обреченной тоской провинции. Кое-где из сугробов соли торчали ржавые, скрюченные остовы автомобилей «Жигули» и старых автобусов «ЛиАЗ», похожие на скелеты доисторических животных, застигнутых ледниковым периодом.

На крыше ДК «Культура» Пашка Звонарь, закутанный в три слоя грязного брезента, устало опустил руку с тяжелым армейским биноклем. На рельсе, в который он бил всю ночь, намертво застыла толстая, белая соляная корка.

Я быстро натянул резиновый намордник противогаза ГП-5 на лицо, проверил, плотно ли прилегают завязки ОЗК к голенищам берцев, и перекинул брезентовый ремень автомата через плечо. Рядом со мной бесшумно, словно серый призрак, вырос Катран. В его руке был длинный стальной щуп с наваренным на конце гаечным ключом — его единственное оружие и единственный путеводитель в этом просоленном аду.

— Ну что, Вереск, — глухо прохрипел старик сквозь резиновый клапан выдоха. — Пошли искать твой «Корпус Б». Да хранит нас советская власть, которой больше нет ни на одной карте мира.

Мы сделали первые шаги за порог Гастронома, и соляной плотный наст с сухим, хрустальным треском провалился под нашими тяжелыми сапогами.