Kitabı oxu: «Письмо»

Письмо

Тело Григория Александровича выносили из подъезда в тишине. За панихидой тянулся сонный шепот старух из соседних квартир, которые никоим образом не подавали признаки страха перед смертью в лице покойного. Их разговоры носили сугубо бытовой характер – повышение цен на коммунальные услуги, аномальность погоды этой весной и переиндексация пенсии. Разговоры о жизни были для них в порядке вещей. Даже рядом с гробом, чей хозяин уже не имел никакого интереса к обсуждаемым темам, но был непосредственным виновником процессии, витало безразличие к происходящему.

Несущий гроб молодой беловолосый парень с понурым лицом заглядывал каждой старушке в глаза и не находил в них сочувствия. Он цеплялся за реальность через всех этих людей, но реальность для него лежала на плечах – покойная. Работник похоронки воровато подошел к нему и спросил:

– Парень, давай помогу донести, тяжело ведь.

Несущий смотрел на него сверху вниз, Атлантом удерживая гроб. Горло налилось свинцом, который, кипя, утекал в грудь. Сжатые зубы не смогли выдавить ни слова.

Несколько месяцев назад в этом подъезде пахло теплой сыростью. Молодой человек в изрядно потрепанной одежде, присущей иногородним студентам, устало шагал к верхним этажам. Солнце облизывало алыми вечерними лучами зеленые стены лестницы, едва касаясь полов пальто студента. Его голова была забита, как ему казалось, постоянными, а главное нерешаемыми проблемами: где взять денег, где и на что покушать, как закрыть долги по учебе и как позвать одногруппницу Ксюшу на свидание. Если две первые он как раз намеревался решить здесь и сейчас, то последние две проблемы казались абсолютно непостижимыми для человеческого разума в лице Ивана.

Пальто остановилось перед дверью с порванным дермантином. Время нанесло ей увечья, подобные ударам разъяренного медведя. Из ран искусственной кожи торчали посеревшие клоки обивки. Его пальцы быстро прошлись по краям раны с едва слышимым шуршанием.

Ивана Алексеева, то бишь студента политехнического университета города Москвы, судьба завела в этот подъезд за деньгами. А если еще точнее – тяга слабого пола к ним. Одногруппница Ксюша, девушка, чью внешность отмечали все курсы, все преподаватели и профессоры, была из благополучной московской семьи. Русое каре подчеркивало ее строгое, но неформальное отношение к этой жизни, нос был властной греческой формы, глаза её были большими. Девушки такой породы всегда знают, что им нужно от жизни. Более того, они знают, сколько это стоит с актуальным курсом доллара. Стоит даже добавить, что они знают, позволяет ли твоя экономическая емкость им это дать. Если же обладание деньгами не конек ухажера, то Ксюша без лишних сантиментов и драм отвечает: «Будет – звони». И здесь важно различать продажность от соответствия: Ксения не воздыхает над деньгами, а лишь мерит ими соответствие статуса её семьи, а как следствие и её самой, и статуса её ухажера. Нет мерила точнее и ликвиднее в этом случае, чем деньги. Ум, совесть, чувство юмора – понятия мало измеримые и достаточно субъективны. А деньги во всех же отношениях имеют свойство быть одинаково ценными.

Вернемся к студенту Ивану, который пришел в этот подъезд за деньгами. Именно такая логическая цепочка удовлетворяла самого Ивана. Работодатель же видел картину иначе. Через городскую социальную службу студенту предложили помогать одинокому пенсионеру, а за исполнение своих обязанностей получать небольшие деньги. Ничего героического или особенно сложного от него не требовалось: сходить в магазин и аптеку, вынести мусор, помочь с бытовыми мелочами, иногда сопроводить старика, если понадобится. Ивана в этой сделке устраивал график занятости и достаточно легкие деньги. Ведь старухе или старику вообще невдомек, где заканчивается помощь и начинается добровольное человеческое участие. Мусор выбросить или сходить в магазин еще можно, а вот мыть полы за шкафами или уж того хуже мыть самого пенсионера – тут уж увольте. Для этого и существуют дети и внуки. Их плата за счастливое детство заключается в уходе за стариками. А если детство было несчастно, то плата за одинокую старость уже отдает родитель. Таков суровый закон жизни.

Он нажал на кнопку звонка. По ту сторону двери древний механизм панически простучал трель. Иван стоял вплотную к двери, опустив глаза на свои берцы. Прежде чем звать Ксюшу на свидание, надо будет купить новую обувь – подумал он. За дверью была абсолютная тишина. Он нажал на звонок еще несколько раз, что не дало ничего, кроме треска молоточка. Видимо, в службе дали неверный адрес или «пациент» уже успел двинуть коней. А может быть, его просто нет дома – забрали родственники на дачу или пошел пробовать колоритные настойки на лавочке во дворе. В любом случае стояние под дверью было не самым эффективным способом потратить минуты своей молодости.

Он развернулся на месте по-солдатски и уже устремился идти вниз по лестнице, как его окликнули.

В дверном проеме стоял низенький дедушка. Волосы были коротко острижены под ежика. Одежда состояла из растянутых синих кальсонов и клетчатой синей рубашки. А голос был подобен хрусту сухих камышей. Рот его озаряло старческое отсутствие зубов. Во всем его теле только ярко-голубые глаза также светились молодо. Насыщенно-голубой цвет радужки притягивал взор смотрящего так сильно, что Ивану на миг стало неловко. Будто смотрел он на что-то сокрытое и прекрасное и дольше, чем положено правилами приличия.

– Молодой человек, это вы мне только что звонили в дверь?

– Да, меня к вам из социальной службы направили. Помогать вам буду, получается.

Старик добро улыбнулся и пригласил молодого человека войти в квартиру.

Интерьер квартиры не отличался свежестью. Советские шкафы, обои, облезлые по углам, и залитый лаком паркет отражали возраст хозяина квартиры, но не бедность. Вещи были старые, однако ухоженные, и в самой квартире не чувствовалось того запустения, которое Иван почему-то заранее ожидал увидеть. Старик сел за кухонным столом и начал наливать чай гостю.

– Спасибо, откажусь, – протараторил он.

– Как знашь, – прохрипел хозяин квартиры.

Улыбка не спадала с лица старика, но обрела некоторый хитрый прищур, с которым он начал общение:

– Ну давай, милок, знакомиться. Меня Григорий Александрович Ипатов зовут. Живу вот, даже доживаю, в этой квартире. Мне от роду восемьдесят семь лет.

– Очень приятно, Григорий Александрович, меня зовут Иван. Но давайте сразу к делу: моя задача – помогать вам, но никак не прислуживать. Я к вам в родственнички или в собутыльники затираться не намерен, – он наскоро посмотрел на свои часы, будто его речь шла на скорость, – так что необходимую помощь я оказать готов без лишних посиделок. Вы, Григорий Александрович, скажите, что требуется: мусор выбросить, в магазин сбегать? Только время не тяните, меня еще дела ждут.

– Понятно… А что-ж, много ли тебе за меня обещали? – грустно спросил старик.

Достаточно колкий и раздражительный вопрос. Ведь этот старик сам сейчас начнет расписывать, чего я должен делать, а что не входит в мою плату – так думал Иван, прежде чем назвать сумму, поделенную на два.

– Ты, сынок, не переживай, – Григорий Александрович крутил остывшую кружку чая в руках и, словно считывая со стола подсказку, продолжил: – Мне помощь совсем небольшая нужна. В магазин вот если ходить будешь – будет хорошо. У меня-то ноги уже совсем плохие, далеко не хожу. А готовить там, стирать, убирать я и сам могу. Ты, если, конечно, сможешь помогать, так я только благодарен буду. И вот еще что: у меня сын сейчас там, на передовой. Со связью у них всякое бывает, а я с этими вашими смартфонами сам черт ногу сломит… – Старик чуть поморщился – Антоша знает, что я письма люблю, вот и пишет мне по-старинке, когда возможность есть. Только я старый, уже ни черта не вижу. Ты бы, если мог, мне читал, чего он там пишет, так мне больше и не надо ничего.

– Ну я человек занятой, поэтому все, что надо, сделаю, но не более. Я тогда к вам заглядывать буду после обеда, – ответил Иван, приободрившись.

Как же хорошо, что этот дед сам может себя обслужить. Ему только продукты надо носить да письма его читать. Ну это еще по-божески. Главное, чтобы он на шею мне не залез. А дальше-то и вовсе можно будет просто деньги ежемесячно получать, а того и гляди, где-нибудь еще такого старика найду.

Первый день обошелся беседой-знакомством и небольшой экскурсией по квартире. Гостиная была уставлена фотографиями сына старика. Вот он стоит среди одноклассников на последнем звонке, рядом фото с рыбалки, где старик вообще не похож на себя. На стене два фото – со срочки и в офицерском мундире. Помимо погонов изменилось лицо и взгляд. Черты стали более жесткими, а взгляд источал больше послушной пустоты. Григорий Александрович дал краткую характеристику каждому периоду своего сына. На последней фотографии в гостиной добавил:

– Аннушка, супруга моя, как ведь умерла, так я от Антоши ни на шаг. Если бы не он, я бы за ней следом ушел. От тоски. – Старик откашлялся и продолжил: – Всю его жизнь как будто сам проживаю, а в своей-то уже не вижу смысла. Был бы полезен еще кому, так еще бы лет сто прожил.

Григорий Александрович чуть продолжил рассказ о жизни сына, как Иван оборвал его на полуслове:

– Григорииий Александровиич, – саркастически протягивая последние слоги, перебил студент, – мне не до музейных выставок сейчас. Давайте понимать друг друга сразу. Или вы глухой? Мне пора идти, я задачи понял. Или есть что сейчас почитать нужно?

– Да нет, – растерянно ответил пенсионер. – П-прости…те, Иван, если отнял время.

– Ничего, ничего, оплатится.

Он покинул квартиру старика, провожаемый по-детски неловким взглядом подопечного. Первым днем Иван остался доволен. Старик оказался не самым неряшливым и недееспособным пенсионером, да и вроде на скандалиста он не похож. Истории жизни Григория Александровича его мало интересовали в личном ключе. Как и любые другие истории, не касающиеся денег.

Письма Антона приходили по-разному. Иногда между двумя конвертами проходило несколько дней, иногда Григорий Александрович ждал неделями, ворчал на почту, на войну, на связь и на весь мир сразу. Бывали письма, которые приходили уже тогда, когда описанные в них события успевали состариться. Старик всё равно относился к каждому так, будто сын только что закончил последнюю строчку и собственноручно просунул конверт под дверь. В дни, когда Иван приносил письмо или находил его в почтовом ящике, Григорий Александрович приводил себя в порядок, садился на краешек кресла, а для Ивана готовил кресло напротив, заранее включив лампу.

Иван читал эти письма с брезгливостью. И к войне он относился с не меньшим негативом – автор письма мог с легкостью вогнать металл в плоть другого человека, дабы умерщвить его. А ведь этот человек также имеет, быть может, пожилого отца. Только письма от сына он больше не получит. Студент прочитывал слова пулеметной очередью, стараясь как можно скорее закончить занятие. Старику приходилось его замедлять.

«Здравствуй, Батя! Надеюсь, самочувствие твое хорошо! Я себя чувствую отлично, Бог отводит от ранений меня и товарищей. Берем поселок Н-евка уже четвертый раз, но больше четырех дней просидеть в нем мы не можем».

– Ванюшенька, ты, пожалуйста, помедленнее.

– Ага, постараюсь, – бросал Иван и продолжал с той же скоростью:

«Бьют, паскуды, нас птичками, выкуривают. Вот мы с ними постоянно хатами и меняемся. Местных в поселке уже почти не осталось, кто уехал, кто погиб. Погода, благо, хороша у нас, с огородов тащим клубнику и огурцы, а по осени, дай бог, картошку с яблоками собирать будем. Местные не сильно приветливы, но их тоже можно понять – у кого вместо дома теперь воронка зияет, у кого огород на воздух птичкой подкинуло. Но нас подкармливают, так-то ты не переживай. Я по вечерам стал на закаты смотреть, иногда стал зарисовывать. Прямо как в школе, представляешь? Сережа, прапор, говорит, что на гражданке мне обязательно в художники надо идти. Говорит, как минимум в школу преподавать».

– Иван, ну спешишь ведь! – с легким кокетством сделал замечание старик.

– Григорий Александрович! – он поднял глаза от письма и впился в глаза старика. – Я если дочитать не успею, будете по подъезду ходить и просить дочитывать. Или сами по буковке. Тут не конкурс чтецов, слушать надо и запоминать, а не скорость засекать.

Старик виновато продолжал смотреть в глаза Ивана. Григорий Александрович сидел в очках с толстой линзой, которая комично увеличивала его глаза. Одна дужка была обмотана синей изолентой, а вторая вовсе отсутствовала. Зачем он надевал их, если все равно не читал письма – неясно. Эта наивная гримаса вызвала у студента смешок:

– Ладно, продолжаем.

«У него, кстати, сын родился! Всей бригадой поздравляли целых три дня до самого наступа. Мы теперь Сережку бережем крепко. Ему сынка в глаза увидеть надо, жену поцеловать. Он его видел, но только по фотографиям, но сам понимаешь – не то это. Мы как в поселке опять будем, я постараюсь тете Зине позвонить. Так что ты ориентируйся примерно на конец недели. Зайди к ней и звонка жди. Если связь в поселке не перебили, то обязательно ей позвоню. Обнимаю тебя, батя, крепко. Даст бог, скоро это все закончится, да мы с тобой свидимся.

Антон».

– Это, значит, к Зинке ближе к выходным прийти нужно, – старик смотрел в сторону окна рассеянным взглядом. – Ну это хорошо, коли получится Антошу услышать.

Солнце беззвучно откатилось к горизонту. Иван возвращался домой. Он имел привычку всецело уходить в свои мысли в поездках от съемной квартиры до университета и Григория Александровича. Сейчас его голову заняли рассуждения о сыне старика:

Всё-таки деньги решают всё. Вот предложили этому Антону хорошие деньги, так он и пошел. А приедет домой и тут уже всё ему устроено – квартира есть, машину сможет купить, накопления какие-то будут. А еще ведь он теперь элита…

За окном троллейбуса отражался свет фонарей, освещая границы дороги. Бледные фонарики в салоне облизывали лица нескольких человек. Кондуктор лениво сидел в центре транспорта, ссохшаяся женщина лет пятидесяти уперлась пустым взглядом в пол.

Он ведь там людей убивает. Таких же, как и он, только на их земле. И так легко это называет работой. Это ли не бесчеловечность. Война сдирает шкуру морали скальпелем пропаганды и заставляет душу гнить под палящим солнцем. Если выживешь – приедет эта копченость домой и будет травить остальных. К деду надо подлизаться хорошенько. Может быть, и на меня перепишет квартиру свою.

Женщина напротив смотрела в пол расфокусированным взглядом.

Бездумная усталость или действие алкоголя? Вот даже взять эту тетку. Пьяница, а отчего такая? Нет денег на красивый отдых, на здоровье нормальное. У нас на потоке уже некоторые спиваться начинают. Да чаще всего все приезжие. Мда, всё-таки нет ничего на этом свете, чего купить нельзя. Даже Григорий Саныч сидит сейчас не один, потому что мне заплатили. Без денег жизни нет, а вот деньги и для мертвого деньгами останутся. Я вот в этой электрической коробке не потому, что это удобно. Была б моя воля, пересел бы в хорошенький мерседес. Если бы, например, мне сказали – Григория Саныча кинуть, но взамен мерс, точно бы согласился. Вот эта вся мораль, она же для идиотов, для массы написана. Как еще можно управлять толпой бестолковых бездельников, которые, набив свои животы, уже считают, что жизнь удалась? Ведь девять из десяти амбиций имеют не больше, чем у скота. Им-то в своем болоте как раз и спускают эту мораль, религию и всякое такое. Чтобы друг другу глотки не перегрызли за колбасу по акции и за телевизор на кухне. И крутится вереница жизни: одним достается всё, а большинству – краюха хлеба и низкая мораль.

Троллейбус выплюнул Ивана на конечной остановке и поехал спать среди рогатых братьев.

В тот день Иван собирался пойти на свидание с Ксюшей. К Григорию Александровичу он явился в приподнятом настроении. Одежда его была выглажена и вычищена лучше прежнего, шея, натертая парфюмом, била стойким запахом дешевого туалета. До встречи с зазнобой оставалось всего пару часов. Это время займет дорога до ВДНХ и обычные дела у старика. Главное не медлить! – подумал перед дверью квартиры. – Еще не хватало, чтобы Ксюша меня ждала.

Он уже собирался нажать на звонок, когда услышал за спиной шаги. На лестничной площадке стояли двое незнакомых мужчин. Один был в военной форме, второй – в синей короткой куртке с кожаной сумке на плече.

– Ипатов Григорий Александрович здесь проживает? – спросил мужчина в форме.

– Здесь. А что?

– Вы кем ему приходитесь?

– Из социальной службы я. Помогаю ему.

Мужчины переглянулись.

– Он дома?

Вопрос был задан спокойно, но это спокойствие Ивана насторожило.

– Дома. А что случилось?

– Нам необходимо с ним поговорить.

Иван несколько секунд смотрел на них, затем открыл дверь своим ключом и, попросив подождать, вошел первым.

– Григорий Александрович!

– Ванюша, ты? Проходи!

Старик сидел на кухне. На столе уже стояли две кружки, на плите медленно кипел чайник. – Там к вам пришли.

– Кто?

– Сейчас.

Он вернулся в коридор. Мужчина в форме тихо спросил:

– Сын у него?

Иван кивнул.

– Антон Григорьевич Ипатов?

Сердце неприятно дернулось.

– Да.

Мужчина сделал короткую паузу.

– При выполнении боевой задачи его подразделение потеряло связь. В настоящий момент Антон Григорьевич числится пропавшим без вести. Официального подтверждения гибели нет. Проводятся необходимые мероприятия.

Слова не сразу собрались в смысл. Иван смотрел на человека в форме и ждал продолжения, будто тот сейчас должен был добавить что-нибудь важное, что полностью изменит значение сказанного.

– То есть он не погиб?

– Я сказал то, что известно на данный момент. Он пропал без вести.

Из кухни раздался голос:

– Ваня, ну кто там?

Иван обернулся на дверь кухни.

Пропал. Не погиб. Пропал – это же вообще ничего не значит. Мог отстать или быть ранен, мог же выйти к своим через день, через неделю. Сейчас я ему скажу, старик сляжет, а завтра Антон объявится. И что тогда? Да и зачем вообще говорить сейчас, пока ничего не известно? Подождать надо. Хотя бы несколько дней.

– Иван? – снова позвал Григорий Александрович.

– Сейчас!

Мужчина в форме сделал движение в сторону кухни, но Иван вдруг загородил проход.

– Давайте я сам ему скажу.

– Молодой человек… – Начал перебивать он, поправляя фуражку.

– Ему восемьдесят семь лет и слабое сердце. Я за ним приглядываю, а потому лучше сам все сообщу. Вы мне скажите, куда звонить и что делать, если новости появятся.

Мужчины снова переглянулись между собой и остановились в прихожей. Вполголоса, на ухо Ивану отчеканили фамилии, телефон, часть, какие-то слова о порядке дальнейшего уведомления. Все это складывалось в голове отдельными скомканными бумажками, которые его ум никак не мог собрать в одну кучу.

Когда дверь за мужчинами закрылась, Иван еще несколько секунд стоял, положив руку на замок.

– Ванюша, ну что там такое?

Он тихо вошел на кухню и посмотрел на старика. Тот сидел перед двумя кружками. Его ярко-голубые глаза вопросительно смотрели на Ивана.

– Да ничего. По Антону уточняли данные.

– А чего это вдруг?

– Бумаги какие-то у них не сходятся.

– А-а. Бюрократы, – махнул рукой старик. – Я думал, случилось чего.

Иван сел напротив голубых глаз.

– Чай будешь?

– Буду.

В тот вечер письмо Антона не пришло. Не пришло оно и через несколько дней. Иван всё чаще заглядывал в почтовый ящик. Когда ржавая зеленая дверца ящика с плачущим скрипом открывала нутро почты, сердце невольно сжималось в неприятный комок. И пустое металлическое нутро ящика вызывало сначала облегчение, а потом непонятное раздражение.

Ну ведь пропал – не значит погиб. – Думалось Ивану по дороге до старика. – Мало-ли там документов у них, отчетов и рапортов. пока новость дойдет – уже сто раз все поменяться может. Эту мысль Иван повторял себе так часто, что она постепенно перестала звучать как оправдание и стала почти фактом.

Через несколько дней Григорий Александрович спросил:

– Что-то Антоша долго не пишет. Не было ничего?

– Не было.

– Может, затерялось?

– Может.

– А может, там опять почта у них не ходит.

– Наверное.

Старик вздохнул и посмотрел в окно.

– Лишь бы жив-здоров был.

Несколько визитов старик без устали допрашивал Ивана о новостях. Каждый раз, когда Иван с нотками нервозности отрицал их наличие Григорий Александрович серел. Морщинистая шея опускалась чуть ниже, словно голова становилась тяжелее, а ладони скатывались с подлокотников в бессилии.

В один из таких дней улица мылась дождем. Студент зашел в квартиру и отряхнул капюшон куртки от воды. Берцы просырели на местах трещин и пальцы на ногах болели от холода. Он разделся и прошел в гостиную.Но Григорий Александровича там не было. Он прошел в спальню. В голове, на доли секунды пробежала мысль: “Только не сегодня.”