Kitabı oxu: «Подруга»

Глава

Подруга

Глава I

— Да, мам, поняла, на центральной проходной…хорошо…знаю…Слушай, я не девочка, мне уже тридцать пять…Что? Нетактично напоминать о твоём возрасте?! Так ты сама напросилась! Всё! Буду вовремя и по форме!…Всё!… Всё, до завтра, давай!

Отбросив трубку на покрывало, Вика шумно вскочила с кровати. Ловко попав ступнями в тапки, запахивая халат, — двинулась на кухню; включив свет и порывшись в холодильнике, на скорую руку организовала себе лёгкий и безвкусный диетический ужин.

В занывшей в области затылка голове роились мысли, вспыхивая колючими огоньками, подобно звёздочкам, зажигающимся в раме окна на темнеющем полотне летнего неба.

«Как досадно! После стольких лет полной независимости оказаться хоть чем-то обязанной маме. Завтра, по маминой протекции, она выходит к ней на работу. Хорошо хоть, не в её отдел…Нет, ну она же не просит и не берёт у неё деньги. Ещё чего не хватало! Никогда себе этого не позволит! И всё же… есть в этом что-то унизительное.Так. Всё. Не надо об этом думать. Не надо, и всё».

Перекочевав из кухни в комнату, Вика поставила на журнальный столик поднос с грушевидным стаканчиком армудом и френч-прессом, убрала верхний свет и зажгла торшер. Включив негромко любимую Аструд Жильберто, — завернулась в плед и устроилась полулёжа в любимом просторном кресле.

Отпивая маленькими глоточками терпкий горячий чай, Вика, под мурлыкание певицы и хрипотцу саксофона, попыталась расслабиться и обрести душевное равновесие. Однако, растревоженные мириады нейронов, возбуждая друг друга импульсами тончайших нервных окончаний, принялись разматывать эфемерные, но бережно хранимые, плёночки воспоминаний. На экране памяти засветились полуразмытые кадры.

Родительская квартира. Её комната. Обои с розовыми и голубыми шариками. Занавески с весёлыми утятами. Куклы на тумбочке: Настя, Полина. Любимая кукла Маша. Плюшевый слон Тимка. У кровати — круглый торшер из нежно-бежевого пластика, изготовленный папой собственноручно, дающий необыкновенно мягкий и тёплый свет, Письменный стол. На спинке стула — наглаженная школьная форма; коричневое платье и белый передник.

Отношения с матерью разладились, когда она перешла в девятый класс. Ворвавшиеся в её, до этого простую детскую жизнь, варёные джинсы, косметика, сигареты, вино, и, конечно же, мальчики, почему-то раздражили ничего не понимающую во всём этом маму. А привод в милицию — её, вместе с подружками-одноклассницами, Владкой и Алиной, угораздило распить бутылку сухого вина прямо под окнами кабинета директрисы — и последующий нагоняй на комсомольском собрании вылились в домашний скандал с криками, слезами и стенаниями. Дальше — пошло-поехало.

Вот папка — молодец; относился к её пристрастиям и выходкам философски, мол, кто в юности не бузил и не кайфовал, — перебесится; тайком подкидывал деньжат на шмотки и развлечения и даже слушал с ней на пару, пытаясь воткнуться, чумовые импортные винилы, купленные из-под полы у комиссионки. Жаль, что он быстро умер от алкоголя, не приспособившись к новым реалиям после развала Союза.

Коммунистический колосс развалился на полтора десятка черепков, когда она училась в десятом. Произошло это настолько обыденно и незаметно, что большинство граждан уже не существующей страны не сразу это и поняли. В новостях по телику сообщили, что в Беловежской Пуще подписали какой-то договор, и теперь СССР называется СНГ. — И что? Ей, беспечной школьнице, далёкой от житейских забот и передряг, стояния в бесконечных очередях за продуктами и всяким там дефицитом, смена аббревиатуры была по барабану.

Она вспомнила школьные экзамены. Билеты; горящие от волнения щёки, испарина на лбах; синие корочки аттестатов…

Выпускной. Девочки в красивых платьях. Мальчики, в парах и тройках. Такие неожиданно взрослые: дискотека, шампанское, портвейн, поцелуи…

Она поступила в Московский авиационный институт: МАИ. Мало того, умудрилась выбрать факультет ракетостроения. Ха-ха-ха! По прошествии стольких лет, очень смешно! Где она, и где ракетостроение?

Зачем поступала? — Тогда так вопрос не стоял. Все в ВУЗы стремились. А она что, лысая?

Почему именно в МАИ? — Потому что институт недалеко. Пять остановок на автобусе и две — на метро.

Началась, ещё более бурная, студенческая жизнь. Затихшие на время выпускных и вступительных экзаменов разборки с мамой, возобновились с новой силой. В ушах до сих пор стоит гвалт их постоянных перебранок:

«Ма! Я уже взрослая и могу приходить домой, во сколько захочу или вообще ночевать у Владки.

Я тебе дам, взрослая! Я тебе дам Владку! Чтобы в одиннадцать, как штык, была дома! Пока из рук в руки мужу не передам, я с тебя не слезу! Даже не надейся!»

В конце первого курса она познакомилась с Лёшей. Смазливый, гривастый третьекурсник из Бреста, каким-то непонятным образом отхапавший себе отдельную комнату в общаге, сразил её отпадным прикидом: фирменными левайсами цвета неба в американских фильмах и чёрной кожаной косухой с черепом из блестящих клёпок. А когда обаятельный, как Майкл Джексон и Виктор Цой вместе взятые, стиляга, бренча на гитаре, выдал на английском пару хитов Роллингов, она поняла, что втрескалась по самые уши. В первый же день знакомства они переспали. Прикол! Он, наверное, с неделю после этого ютился на провалившемся матрасе общаговской койки!

Она не верила своему счастью. На протяжени многих дней после случившегося, выходя утром из душа, вытирала запотевшее зеркало и тщательно рассматривала своё отражение:

И что нашёл в ней её златокудрый Аполлон? Не красавица же. Хотя…

Рост? — В старших классах цаплей дразнили. Да и сейчас, на групповых фото, чтобы не выделяться, приходится колени подгибать.

Ноги? — Какие джинсы не примерь, все коротки.

Бёдра? — Узкие. Ну, живот, талия, попа — тут всё в порядке.

Грудь? — Девчонки утверждали, что парням нравится большая; размер третий-четвёртый. У неё всего лишь первый.

Волосы? — Это да! Её гордость! С детства растит.

Лицо? — Лицо, как лицо.

А потом, как обухом по голове — лето! Зелёное, звонкое, жаркое. Самое яркое, беззаботное и безбашенное лето в её жизни! Как в калейдоскопе крутились, складываясь развесёлые цветные картинки, скверы, парки, фонтаны, пляжи, чьи-то квартиры, дачки, компании. И везде — дружеские улыбки, смех, прикольчики с фенечками. Клёвая музыка, танцы, вино. Поцелуи и поцелуйчики. И, конечно же, много-много неустанно за ними следующего.

В августе, с очередным скандалом, она выпросила-таки у мамы разрешение съездить с Владкой и Алиной в Сочи. Пока папка заносил в плацкартный вагон их чемоданчики, маман, грозя указательным пальчиком, давала делающим серьёзные лица курортницам последние наставления, касающиеся межполовых отношений.

На выходе из белокаменного, похожего на сказочный дворец, сочинского вокзала их встречал Лёша, почти не видный за пышной охапкой огромных алых роз. Пройдя по залитой солнцем площади, обрамлённой развесистыми пальмами и цветущими олеандрами, они загрузились в блестящую хромом бежевую «Волгу»; ещё ту, старую; кондовую. Идеально намытая; ни одного скола, ни одного пятнышка ржавчины на кузове — машина выглядела так, будто вчера сошла с заводского конвейера. Она, как сейчас помнит — водитель-грузин в гигантской кепке-аэродроме, прозрачно-голубая панель спидометра. Шикарный; пухлотелый, кожаный, прохладный, — передний диван вместо обычных кресел. И какая-то незатейливая песенка про любовь из старого советского кинофильма, льющаяся из автомобильного радиоприёмника.

Приехав несколькими днями раньше, Лёша снял на окраине, в районе Адлера, две комнатки в высоком, похожем на скворечник, домике: одну для подружек, другую — для них.

В окошко настырно лезли восковые листья магнолий. Жирные сгорбленные инжиры протягивали прямо в руки зеленовато-фиолетовые плоды. Если взобраться на подоконник и встать на цыпочки, — можно было увидеть море!

Не смотря на щель между двумя, сдвинутыми вместе, кроватями, в которую она каждую ночь проваливалась, тонкие, пропускающие любой звук, стены, удобства во дворе и битком забитые пляжи, три недели отдыха слились в непрерывную солнечную феерию.

В сентябре ей исполнилось восемнадцать. А в октябре она вышла замуж. Всё, как у всех. Талоны на обручальные кольца, талоны на водку. Салон для новобрачных, шуршащее белое платье, ЗАГС. Смотровая площадка на Воробёвых горах. Столовая папкиного НИИ, украшенная разноцветными шариками. Бестолковый тамада, танец молодых. Бесконечные — Горько!». Русские народные и, на закуску, конечно же, драка. К счастью, всё закончилось лишь парой разбитых носов; даже милицию не вызывали.

Уложив в тот же курортный чемоданчик стопки винилов, учебников и белья, пару обуви, курточку и, поверх, куклу Машу, она, сделав предкам ручкой: «Чао!» — отвалила к мужу в общагу.

Быстро сориентировавшись в стремительно зарождающихся капиталистических отношениях, Лёша сразу «врубился в тему» и стал делать бизнес. Сначала это были «Марсы» и «Сникерсы», которые он покупал на какой-то базе оптом и продавал в розницу у центрального Детского Мира. Шоколадки разлетались на ура.

Через пару месяцев у Алексея появился свой ларёк у метро «Войковская». Дело закрутилось по-серьёзному: алкоголь, сигареты, валюта, ваучеры, постоянные стрелки и тёрки с рэкетирами, быстро набиравшими силу и подминавшими под себя новоиспечённых коммерсантов. В институте он появляться перестал, через посредников, оптом и в розницу, скупая зачёты и экзамены у старпёров-преподов, пребывавших в ужасе и прострации от бешеной инфляции и полного развала, казавшихся незыблемыми, устоев.

Она продолжала ходить на пары; вернувшись, писала рефераты за хлипким, шатающимся столиком общаговской комнатушки. А вечером, сварив на засаленной электроплитке макароны-завитушки и нажарив ножек Буша, — ждала любимого мужа.

Зимой он подтянул к бизнесу и её, заявив, что учёба сейчас, — совершенно бесполезное занятие и что купит ей столько красных дипломов, сколько она пожелает.

Она принимала товар; на задках институтских общих тетрадей на 96 листов, в столбик, вела учёт и сводила балансы с поставщиками; на руках пересчитывала бесконечные пачки наличных, пахших свежей типографской краской и восхитительными надеждами на будущее.

Бизнес мужа развивался стремительно. Обосновавшись на территории ВДНХ, перешедшей в те годы в распоряжение бандитов и коммерсантов, он уже покупал целые фуры с сигаретами, спиртом «Рояль», компьютерами и оргтехникой, и тут же перепродавал товар более мелкими оптовыми партиями. Дневные выручки стали переваливать за сотню тысяч баксов. Прибыли были фантастические.

Не прошло и двух лет, как они купили двухкомнатную квартиру в сталинском доме на Новопесчанной улице, рядом с метро «Сокол». Никого не спросив, подчистую снесли все внутренние перекрытия и сделали дорогущий евроремонт.

На новоселье она пригласила родителей. Папа, уже сильно на тот момент поддававший, был не совсем в адеквате, и факт, что его дочь въезжает в шикарно отремонтированную квартиру с лепниной и высокими потолками в престижном районе, принял индифферентно. Единственное, что вызвало его неподдельный интерес, — несколько коробок с настоящим армянским коньяком, который мужу подогнали партнёры по бизнесу прямо с ереванского завода. Это был эксклюзив в те времена, когда ядовитый вал палёной водки и другого, непонятно кем произведённого, пойла, обрушился в желудки простодушных граждан, приученных бывшей державой доверять качеству покупаемого алкоголя. Зато она прекрасно помнит, как была поражена и даже несколько раздосадована жизненным успехом своей непутёвой, по её мнению, двадцатилетней пигалицы, мама. Нет, ни единым словом не выдала она обуревающие её чувства. Но она — и откуда это у неё? — уже многое научилась читать по жестам, глазам и мимике лица.

Алексей стал учредителем своего собственного торгового дома. У него появился офис, секретарша, бухгалтер, менеджеры, а так же, соответствующие прибамбасы: чёрный кабан-Мерседес с личным водителем и два дюжих охранника со сломанными носами. А у Вики — много свободного времени. Для неё должности в фирме супруга не нашлось.

Она сосредоточилась на домашних хлопотах. Крутилась, как белка в колесе, наполняя семейный очаг теплом и уютом: заказывала шторы, покупала посуду, бельё, скатерти, салфетки и прочие милашества; сама убиралась, стирала, гладила; накупив деликатесов, училась готовить по кулинарным книгам, стараясь оформить и сервировать каждый завтрак и ужин по высшему разряду.

Однако, несмотря на все её старания, Алексей стал приходить домой всё позже и позже, ссылаясь на огромное количество работы. А потом и вовсе стал позволять себе являться под утро. Обдавая перегаром, — рассказывал, в красках и в лицах, про чрезвычайно важные, затянувшиеся переговоры с американцами или китайцами; неожиданно назначенную братками стрелку в казино; либо ещё какую-нибудь удивительную и увлекательную историю. Историй было много.

Она верила. Но когда к винным парам прибавился аромат чужого парфюма, между ними произошёл разговор. Он всё отрицал. Она не стала углубляться; сказала только, что этого не потерпит. После нескольких недель затишья он опять вернулся далеко за полночь, волоча за собой ароматный шлейф.

На следующий день она, собрав курортный чемоданчик, съехала к Владке. Муж вызвонил её. Они встретились в кафешке, рядом с метро. Алексей держался уверенно, заявив, что — да, было, с ночной бабочкой и со всеми мерами предосторожности, и что к семейной жизни это не имеет никакого отношения, и что от такого, как он, не уходят, и что она должна понять его, молодого видного мужчину, который не всегда в состоянии сдержать порывы… В этот момент она плеснула в лоснящееся, самодовольное лицо стылой кофейной гущей…Сделала бы она так сейчас? — Да. И никак по-другому.

Узнав о её решении подать на развод, Алексей был, мягко говоря, удивлён. А когда дело дошло до раздела нажитого в браке имущества, и других активов, то оказалось, что ему ничего не принадлежит. Фирма, квартира, машины; всё было записано на его родителей, родственников и доверенных лиц.

Она не предприняла никаких попыток каким-либо образом исправить эту вопиющую несправедливость. Хотя советчиков было — хоть отбавляй. Просто ушла.

Возвращаться к родителям она не собиралась. Тем более что папка уже кочегарил по-чёрному. Выручила школьная подруга, Алина, пригласив на первых порах пожить в квартире, которую они снимали с Виталиком, её молодым человеком. Виталик мотался за кожаными куртками и свитерами в Турцию. Алина сбывала товар на рынке в Лужниках.

Надо было чем-то жить, и она встала за прилавок, на подхвате у подруги. Покрутившись; поторговав и подзаработав, — она, — пора и честь знать — арендовала комнатку неподалёку от Лужи у одинокой ворчливой бабуленции и сама стала летать в Стамбул за шмотками. У неё получилось; всё больше точек торговали её товаром. Виталик с Алиной, ставшие к тому времени мужем и женой, видя такие успехи, предложили ей войти в долю и вести дело втроём.

Через несколько лет они переключилась на Италию. Стали возить более дорогую, по сравнению с турецкой, одежду сегмента прэт-а-порте. За большие деньги компаньоны выкупили право аренды двух павильонов на крытом рынке «ЦСКА». В стремительно богатеющей и всё ещё не насыщенной товарами Москве павильоны в то время выполняли функции бутиков, помогая стильно, дорого-богато, одеться новоиспечённым бизнесменам, бандитам, коррумпированным чиновникам, а так же их жёнам и многочисленным любовницам.

В неустанных трудах и заботах годы летели чередой. И вот, бинго! Она купила свою, собственную квартиру! Из окон небольшой уютной однушки в Сокольниках;(кирпичный дом! четвёртый, еврейский этаж! кухня — восемь! — открывался прекрасный вид на парк.

А ещё через некоторое время, — вааще круть! — она стала автовладелицей. К почти новой иномарке ей достался, в довесок, автомеханик Гагик; смешной, никогда не унывающий, активно лысеющий балабол с оттопыренными ушами, в вечно перепачканном машинном маслом комбинезоне и неизменной сигареткой в зубах.

Папа умер. Бывшего мужа застрелили бандиты. Возможно, те самые весёлые разухабистые парни, покупающие в их павильонах премиальные пиджачные пары, белоснежные котоновые рубашки и остроносые лакированные ботинки. Мама всё это время так и продолжала работать в Министерстве путей сообщения, куда попала по распределению сразу после окончания института.

Мужчины…мужчины, конечно же, были; всякие разные. Некоторые из них даже задерживались у неё в Сокольниках; но ненадолго. Инфантилизм, отсутствие элементарных навыков общежития, заключающихся в неумении держать молоток и отвёртку, пользоваться туалетным ёршиком и нежелании закручивать открученные колпачки на тюбиках зубной пасты, неизменно приводили к их тихому, а иногда и не очень, исчезновению.

И вот, наконец, прошлой весной она встретила его; единственного и неповторимого. Того, с кем бы хотела навсегда связать свою жизнь. Но. Она не лелеяла надежд. Безнадёжно женат; трое желтопёрых птенцов-сыновей.

Продажи становились всё хуже и хуже. Выручки падали. Прибыль скатывалась к нолю. Компаньоны из кожи вон лезли, что бы хоть как-то удержаться на плаву: закрыли один павильон, а в оставшемся, уволив всех продавцов, — сами встали за прилавок. Но сама жизнь — неуклонно, неумолимо, — менялась. В городе, как грибы после дождя, вырастали гигантские торговые центры. Одежда, которой они торговали практически эксклюзивно, появилась в десятках магазинов. Какое-то время работали в ноль. Потом пошли убытки. Компаньоны терпели, надеялись. Сейчас она даже не сможет объяснить, на что они надеялись. Чуда не произошло. Волна очередного кризиса накрыла, черпающее носом, судёнышко их примитивного частного бизнеса и разнесла его в щепки о риф очередного валютного скачка.

Кое-как пристроив на реализацию остатки товара, с трудом рассчитавшись с поставщиками, компаньоны закрыли, ставшее тяжёлой обузой, дело. Слава богу, пройдя сквозь огонь и медные трубы, они сумели сохранить дружеские отношения.

С Владкой они на десяток лет потерялись. Но потом нашлись через «Одноклассников». А встретившись с ней, вместе с Алиной, возобновили своё доброе школьное трио.

Она осталась при квартире. Машину пришлось продать.

Следуя привычкам, она многое себе позволяла: курорты, круизы, рестораны, спа, модные вещицы. Деньги, как вода, проскользнули сквозь пальцы. Довольно быстро большая часть накоплений была спущена. Встал суровый житейский вопрос — На что жить? Она призадумалась. Замутить какой-нибудь новый бизнес? — увольте, настрадалась! Что тогда? — менеджером? маникюр-педикюр? уборка? В таксистки, наконец?

Именно в этот момент раздумий и нарисовалась мама с предложением устроить её к себе в Министерство. Правда, название министерство сменило на РЖД: Российские Железные Дороги. Но какая разница; хрен редьки не слаще. Усмехнувшись про себя, она поинтересовалась.

« — И сколько платят?... Сколько?! Ничего себе! Как она отстала от жизни! Вот не думала, что у рядовых сотрудников, пусть даже головного офиса, такая з/п! Плюс шикарный соцпакет, плюс отпуск, как когда-то в Союзе — сорок пять дней!»

Подумав с неделю, она согласилась.

Выскользнув из потока нахлынувших воспоминаний, Вика с большим неудовольствием покинула любимое кресло и проследовала на кухню. Убрав со стола, — загрузила и включила посудомойку.

«Ладно. Расвспоминалась. Надо ложиться. Ей, привыкшей вставать не раньше одиннадцати, за подъём в семь утра уже медаль надо давать. Да уж. Завтра дадут… По попе мешалкой; офисная клеть, пятидневка, от звонка до звонка, начальство. Никогда в жизни не работала ни под чьим начальством. Как всё сложится?... Ничего. Где наша не пропадала. Прорвёмся!»

На чём, на чём, а на горячей воде Вика не экономила. Вдоволь настоявшись под тёплыми ласковыми струями, она, закутавшись в махровое полотенце размером с простыню, пришлёпала к кровати; заведя два будильника, (на всякий случай) нагишом юркнула под одеяло. Ночнушки, пижамы, пеньюары; нет, всё это — не для неё.

Она ворочалась, крутилась веретеном (спина — левый бок — живот — правый бок — спина, и по-новой) и никак не могла уснуть; то полностью скидывала одеяло, то снова набрасывала, то расправляла невесть как перекрутившийся одеяловый жгут. Подушка тоже, явно была не на её стороне; то оседала, то давила на ухо и шею, то норовила, тихой сапой, выползти из-под головы. В очередной раз сделав полный оборот против часовой стрелки и оказавшись на спине, она открывала глаза и смотрела на зыбкое очертание выгнутой лунной косы, просвечивающее сквозь занавески…

В окне посветлело. Время от времени, приподняв голову, страдалица бросала взгляд на часы:

Четыре.

…Пять, с копейками.

...Половина.

—…Около шести.

А она всё ещё ворочалась в липком полузабытье. Прошло ещё сколько-то времени. Понимая, что скоро закончатся её мытарства, Вика с нетерпением предвкушала долгожданный подъём; вот, ещё немного… пару минут…ещё чуть-чуть, и… провалилась в сон.

Длинный, уходящий в никуда, коридор. На полу линолеум. Белые стены. Тусклые потолочные плафоны. Вдоль коридора — двери, двери, двери, двери.

Она берётся за ручку. Залитый солнцем школьный класс. Перемена. Гвалт. Все носятся, истошно орут, скачут, стоят кверх ногами и визжат, как резанные. — Нет-нет, ей не сюда.

Она заходит в следующую дверь. Перед ней, уходящие под потолок магазинные стеллажи, доверху заставленные грудами товаров. В тесных ущельях проходов, — толпа угрюмых, неприветливо косящих на неё людей, толкающих забитые доверху телеги. Злобно скалясь длинными зубьями, зловеще поскрипывая, железные чудовища, сомкнувшись, свиным клином надвигаются на неё, норовя раздавить, либо на худой конец отдавить ноги. — Ай!

Она выбегает в коридор, дёргает за ручку на очередное дверное полотно, и буквально вываливается в лето…Море. Пляж. Яблоку негде упасть. Сисястый жиртрест, причмокивая, дожёвывает чебурек. Отрыгнув, — явственный запах чеснока бьёт ей в нос — тщательно, один за другим, обсасывает пальцы; после чего закуривает удушливо-вонючую папироску. По двойному, красному, с ошмётками отваливающейся кожи, подбородку стекают струйки жира и пота, капая на грязно-серый песок, усеянный окурками. — Фууу! Бегом отсюда!

Следующая…Ну, это вообще, что-то с чем-то! Забитый до отказа, наэлектризованный, мощно гудящий зал наполнен океанами света. На сцене, ослепительно яркий, — силуэт мужчины. Непонятно, это свет делает его таким?… Или свет бьёт из него? Жарко. Жарко! Нестерпимо режет глаза, слепит! — Нет, нет! Здесь невозможно оставаться! Как же достала эта агрессивная среда! Она устала! Она хочет спать!

В раздражении, она рвёт очередную ручку…В комнате — полумрак. Единственный источник света, — выгнутая лунная коса в окне. На подоконнике — очертания округлой вазы с цветами. Сбоку, слева, — плавные изгибы дивана, столик с пузатым чайником. Из носика чайника вьётся парок. Рядом — чашечки с изящными ручками. На диване, вполоборота к ней — абрис женской фигуры. Поднятая рука, жестом, приглашает присоединяться: «Почему бы нет?» — Вика шагает вперёд. Ладонь вытягивается вертикально: «Стоп». — Палец указывает ей за спину. Обернувшись, Вика видит свою оплошность: «Ой, она не закрыла дверь».

Свет, бьющий из коридора, ложится на стену комнаты широкой ядовито-зелёной полосой. На ярком фоне — её чёткая тень: «Ой, извините, сейчас».

Дверное полотно плавно движется к косяку, — ядовитая полоса на стене становится уже… истончается до ноля… мягкий щелчок.

Вика подходит к дивану. Вдруг из коридора раздаётся громкий дребезжащий звонок.

«Опять двадцать пять! Ну, дайте, наконец, покоя!»

Звонок дребезжит не переставая…

«М-мм, что-то этот звонок напоминает…что-то знакомое…школьный?... нет, другое…

Так это же…это же будильник!»

Глава II

Как хорошо, что она завела второй будильник!

Намыливаясь, Вика оглаживала упругие выпуклости и впадины своего шелковистого и стройного тела. В голове струились и распадались на ручейки, ускользая подобно воде исчезающей в сливе, обрывки предутреннего сновидения.

«Никогда не страдала бессонницей. Какой странный сон… двери. Жуткий магазин, пляж… комната в загадочном полумраке. Да нет, всё объяснимо. Неопределённость. Предстартовый мандраж».

Крепкий душистый кофе окончательно привёл её в чувство. Призрачное облачко сна потускнело, и, рассеявшись в тончайшую пыль, осело на тёмном дне кладовой подсознания.

Действуя согласно маминым инструкциям, Вика постаралась привести свой внешний вид в соответствие с дресс-кодом компании; закончив сборы, покрутилась перед ростовым зеркалом в прихожей:

«Ммм-дя. Простенько. Незаметненько. Амёбообразно. Так, наверное, и должен выглядеть офисный планктон».

Выйдя из подъезда, она, вдохнув полной грудью, окунулась в свежесть солнечного весеннего утра, наполненного ароматом молодой листвы, бойким чириканием и флюидами предвкушения:

«Предвкушения чего?… А ничего! Просто, ей почему-то стало легко и покойно на душе. Всё будет хорошо».

Она зашагала по свеженастеленному асфальту, переливающемуся на солнце блестящими антрацитными змейками.

На подходе к вестибюлю метро утренняя свежесть улетучились, сменившись запахом отработанных газов, рыком моторов, нервным бибиканием и толкотнёй перед входом.

Три станции от Сокольников до Красных Ворот. Длиннющий: «Хм, как коридор во сне», подземный переход. Полубегущие толпы хмурых, неулыбчивых людей: «Хорошо, что без тележек». И вот она у подъезда серого здания, вытянувшегося многооконными фасадами по Садовому и Новой Басманной. Прямо над ней — конструктивистская башня-прямоугольник, увенчанная красным логотипом «РЖД» и квадратными часами. Взглянув на стрелки конструктивистских часов, Вика удовлетворённо хмыкнула:

«Даже быстрее, чем ожидала. От подъезда до подъезда меньше двадцати минут. Неплохо»

Найдя её фамилию в списке, строгий, стриженный под боксёра дядька с оловянными глазами, пристально сверив фотографию в паспорте с оригиналом, выдал ей пластиковую карту.

— Прикладывайте сюда, проходите через турникет. До двадцати ноль-ноль вы должны предоставить на КПП копию завизированного заявления о приёме на работу и два цветных фото размера три на четыре для оформления постоянного пропуска.

Встав по стойке «Смирно», Вика приложила к голове ладонь, отдавая честь.

— Так точно! Разрешите выполнять?! — Оловянный даже не улыбнулся.

В закутке за турникетом её поджидала мама.

В центральном вестибюле народу — как в метро. Влившись в поток, они потекли к широкой мраморной лестнице и поднялись на второй этаж. Стало свободнее. И опять сон в руку — длинные, извилистые коридоры: двери, двери, двери.

— Пришли. Тебе сюда.

— Всё, мам, дальше сама. — Вика сделала ручкой.

— Ни пуха, ни пера.

— К чёрту.

Войдя в высокую, вытянутую пеналом залу, она произнесла.— Здравствуйте! — Два десятка пар глаз, оторвавшись от мониторов, удивлённо уставились на неё.

— Новенькая?

Вика утвердительно кивнула.

— Вам к Игорю Арнольдовичу. — Несколько рук услужливо указало на кабинет из прозрачного стекла, выгороженный в дальнем торце залы.

Пройдя вдоль ряда столов, она оказалась у стеклянной двери, сразу за которой громоздился, буквой Т, начальственный стол.

— Тук-тук, разрешите? — Войдя, она изобразила на лице скромную деловую улыбку.

— По какому вопросу?

— Здравствуйте! Меня Виктория зовут. Я на работу в ваш отдел по…

— Занят. Освобожусь, вызову. Выйдите — сухим, безаппеляционным тоном перебил, мельком взглянув на неё, сидевший вдалеке, посредине перекладины Т, высоколобый очкарик, и тут же уткнулся в экран монитора: «Да он лет на пять, если не на все семь, моложе меня!»

— А где можно подож…

— Я сказал, выйдите.

Прикрыв дверь, она почувствовала, как кровь приливает к лицу. Заломило в затылке. Первая мысль: «Зайти обратно, сказать этому сопляку что-нибудь неприятное и уехать домой». — Она с трудом сдержала этот глупый ребяческий порыв.

Сидевшая за столом у окна женщина, встала и, переваливаясь гусыней, подошла к ней.

— Здравствуйте! Пойдёмте. У меня есть свободный стул, посидите. А Игорь Арнольдович вызовет. Как будет свободная минутка, обязательно вызовет. Руководитель наш человек занятой. Нас много, а он один. Да и к тому же, квартальный отчёт не за горами. Пойдёмте, милочка.

Взяв Вику за локоток и продолжая говорить что-то успокаивающее, гусыня провела её своему рабочему месту. Усадив на стул, — подала пластиковый стаканчик с водой.

— Попейте.

Когда румянец с лица немного спал, Вика представилась.

— Меня Вика зовут.

— Ммм, Виктория. Победа. Прекрасное имя. А меня зовут Нина Сергеевна. — Женщина заглянула Вике прямо в глаза и улыбнулась. В её открытой улыбке было что-то умиротворяющее и завораживающее. Рядом с верхней губой, на правой щеке темнела бусина родинки. На подбородке, розоватым зигзагом, шла тонкая ниточка шрамчика.

Через час с лишним очкарик, наконец, соизволил с ней пообщаться. Размашисто наложив на заявлении резолюцию «Зачислить», глядя сверху вниз (хотя он сидел, а Вика стояла), монотонно очертив круг служебных обязанностей, предоставил дальнейшее обустройство новой сотрудницы некой Светлане, пухлощёкой девице с формами, буйный натиск которых героически сдерживали, потрескивающие по швам, корпоративного цвета, юбка и блуза.

Стол ей достался крайний, в самом углу. Заросший неформальной шевелюрой худосочный дылда в длинном свитере с оленями, болтающимся на нём, как на вешалке и отсутствующим взглядом аутиста, запустил компьютер. Исполнив нервными музыкальными пальцами соло на клавиатуре, — черканул на квадратном листочке несколько комбинаций из цифр и букв.