Kitabı oxu: «Полное собрание малой прозы»

Аббревиатуры и сокращения

В. или ВВ – Вирджиния Вулф:

ВВ-Д-0 – «Дневники: 1897–1909»

ВВ-Д-II – «Дневники: 1920–1924»

ВВ-Д-III – «Дневники: 1925–1930»

ВВ-Д-IV – «Дневники: 1931–1935»

ВВ-Д-V – «Дневники: 1936–1941»

ВВ-ДП – «Дом с привидениями и другие рассказы» (1944)

ВВ-ОЧ-II – «Обыкновенный читатель. Серия 2»

ВВ-П-I – «Письма: 1888–1912»

ВВ-П-II – «Письма: 1912–1922»

ВВ-П-III – «Письма: 1923–1928»

ВВ-П-IV – «Письма: 1929–1931»

ВВ-П-VI – «Письма: 1936–1941»

ВВ-ПЛВ – «Понедельник ли, вторник» (1921)

КБ-I – Квентин Белл «Биография Вирджинии Вулф. Том I:

Вирджиния Стивен, 1882–1912»

КБ-II – Квентин Белл «Биография Вирджинии Вулф. Том II:

Миссис Вулф, 1912–1941»

Предисловие

Произведения, собранные в этой книге, охватывают весь период писательской карьеры Вирджинии Вулф. Самый ранний рассказ, «Филлис и Розамунда», датируется 1906 годом, всего через два года после того, как она начала публиковать короткие эссе и рецензии в лондонских журналах. Последний же, «Морской курорт», написан менее чем за месяц до смерти 28 марта 1941 года и, вероятно, является ее последним законченным художественным произведением.

Полное собрание малой художественной прозы Вулф никогда ранее не публиковалось на русском языке, а те рассказы (меньшая их часть), которые все же печатались в разных книгах, переведены заново. Если читать эти произведения в хронологическом порядке, можно проследить удивительную эволюцию писательского гения Вулф. Стремление, которое она в 1908 году описала как желание «реформировать жанр романа и попытаться уловить все мимолетное, охватить целое и придать ему новые, невообразимые формы»¹, на протяжении всей творческой жизни побуждало ее экспериментировать не только с романом, но и с различными формами малой прозы. В 1917 году, размышляя о том, насколько романы «ужасно неуклюжи и тяжеловесны», она добавила: «Рискну заявить, что нужно изобрести совершенно новую форму. Как бы то ни было, очень забавно попробовать себя в этих коротких вещицах…»².

Поскольку Вирджиния постоянно экспериментировала с формами повествования, ее малая проза чрезвычайно разнообразна. Одни произведения, такие как «Реальные предметы» и «Наследство», представляют собой традиционные короткие рассказы с четкими сюжетными линиями и персонажами. Другие, например «Пятно на стене» и «Ненаписанный роман», являются художественными грезами, которые сменой ракурса и лиричностью повествования напоминают автобиографические эссе некоторых писателей XIX века, таких как де Квинси. Третьи можно назвать «сценками» или «зарисовками», и, вероятно, они обязаны своим стилем Чехову, который, как заметила Вулф в 1919 году, помог понять, что «незаконченные рассказы имеют право на существование»³. В одних произведениях рассказчица выступает в роли внимательного стороннего наблюдателя, а в других она говорит от лица персонажей, передавая их мысли, восприятие себя и окружающего мира. Наконец, в «грезах» повествование формируется через тонкое наблюдение рассказчицы за собственными мыслями. Как следует из этого краткого описания, грань, отделяющая художественную прозу Вирджинии Вулф от ее эссе, порой очень тонка.

Первые три произведения можно назвать ученическими. В них писательница пробует свои силы в создании персонажей и ситуаций, начинает вырабатывать уникальный повествовательный стиль и голос. В каждом из них рассказчица фокусирует внимание на взаимоотношениях центральных персонажей – все они женщины – с обществом. Филлис и Розамунда, как и неуловимая мисс В., живут в современном Лондоне, а дневник Джоан Мартин переносит нас в Норфолк XV века. «Разговор на горе Пенделикон» с его анонимной рассказчицей отражает ранний и постоянный интерес Вирджинии к литературе и языку Греции. Наконец, в «Мемуарах о романистке» Вулф создает образы рецензентки, биографа и романистки, позволяя нам представить жизнь женщины в викторианской Англии.

Работая над «Пятном на стене», Вирджиния вступила в новый важный этап своей писательской карьеры. Она написала этот рассказ в 1917 году, когда заканчивала второй роман, «День и ночь» (1919) – крупное произведение, которое позже назвала «упражнением в традиционном стиле». «Никогда не забуду, – пишет она Этель Смит⁴, – тот день, когда я написала “Пятно на стене”, – одним махом, словно в полете, после того как меня месяцами будто держали на привязи». Примерно два года спустя Вирджиния сочинила «Ненаписанный роман» и обнаружила, по ее словам, «как воплотить весь свой накопленный опыт в подходящей для него форме»⁵. В 1921 году эти две экспериментальные работы вместе с шестью другими были опубликованы в сборнике «Понедельник ли, вторник».

В своем дневнике Вирджиния жаловалась, что критики не заметили «интересных находок»⁶ ее сборника. Тем не менее она была скорее озадачена, чем обескуражена, и в следующем году опубликовала свой первый экспериментальный роман – «Комната Джейкоба». Эта книга побудила Т.С. Элиота поздравить ее с тем, что она «преодолела определенный разрыв, существовавший между другими вашими романами и экспериментальной прозой сборника “Понедельник ли, вторник”»⁷. Едва закончив работу над «Комнатой Джейкоба», Вирджиния приступила к написанию следующей книги, которую хотела назвать «В доме, или Вечеринка»: «Это должна быть короткая книга, состоящая из шести-семи глав, написанных отдельно, но при этом чем-то связанных»⁸. Первая «глава», указанная ею в списке, называлась «Миссис Дэллоуэй на Бонд-стрит» – рассказ, который вскоре, как она выразилась, «перерос в книгу»⁹.

Этот рассказ ознаменовал еще один важный этап в творчестве Вулф, ведь именно в «Миссис Дэллоуэй на Бонд-стрит» она впервые нашла способ поместить рассказчика в сознание своей героини и показать ее мысли и чувства в момент их возникновения. Использование Джойсом¹⁰ внутреннего монолога в первых главах романа «Улисс», который Вирджиния читала, когда работала над своим рассказом, вероятно, помогло ей представить внутреннюю жизнь Клариссы Дэллоуэй, однако семена нового метода были посеяны еще в «Пятне на стене», «Ненаписанном романе» и других ранних рассказах.

Вирджиния отказалась от первоначального плана с отдельными главами и написала полноценный роман (1925) «Миссис Дэллоуэй», в котором вообще нет глав. Едва завершив его, она принялась писать серию из восьми рассказов (начиная с «Нового платья»), действие которых происходит на вечеринке миссис Дэллоуэй. В каждом из них она с позиции одного-двух персонажей показывает внутреннюю напряженность и неестественность, характерные для «сознания на вечеринке»¹¹. Она изменила свой первоначальный план и решила, что ее рассказы смогут стать своего рода «коридором», ведущим к новой книге. Как только она закончила последний из них, метко названный «Итогом», Вирджиния начала следующую большую работу (1927) под названием «На маяк». В этом романе она блестяще использовала метод повествования, который рассказы помогли ей довести до совершенства.

В период с 1917 по 1925 год Вирджиния Вулф написала 25 рассказов и набросков, три романа, сборник эссе и множество рецензий. В этот чрезвычайно плодотворный период ее рассказы часто служили «полигоном», где она экспериментировала с художественными приемами, которые позже использовала и развивала в своих крупных произведениях. Рассказы из сборника «Понедельник ли, вторник», как и те, что были написаны непосредственно до и после «Миссис Дэллоуэй», отражают множество способов, с помощью которых она освобождалась от условностей как в методе повествования, так и в мышлении, формируя свой собственный писательский голос.

В дальнейшем она никогда больше не писала столько произведений за такой короткий срок; за последние шестнадцать лет жизни Вулф создала 17 рассказов и набросков. Они писались с перерывами и зачастую служили способом расслабиться, развлечься или просто заработать деньги. Например, «Моменты бытия», своего рода «побочный рассказ», возник, по ее словам, когда Вирджиния заканчивала работу над романом «На маяк»¹². «Женщина в зеркале: отражение» и «Очарование водоема», написанные в мае 1929 года, должно быть, помогли облегчить «тяжкое бремя трудностей»¹³, которое писательница испытывала, обдумывая свою следующую книгу, роман (1931) «Волны». Некоторые рассказы и наброски, написанные в 1930-х, такие как «Три картины», «Фазанья охота» и, вероятно, ее комическая «Ода», основаны на реальных событиях или услышанных историях. В более поздних рассказах круг персонажей Вулф расширяется и включает в себя загадочного морского офицера; надоедливого, но неутомимого благодетеля; мясника из Пентонвиля; ювелира, стремящегося подняться по социальной лестнице; двух пожилых леди, которые с ликованьем наблюдают за упадком своей семьи; несчастных жен с эгоцентричными мужьями и даже неугомонную собаку. В этих рассказах, как и в предыдущих, воспоминания и воображение часто служат героям средством спасения от разочарований в жизни.

Большинство поздних рассказов, начиная с «Ювелира и герцогини», – это произведения, которые Вулф набросала ранее, а потом переработала для публикации. В дневнике она с явным удовольствием фиксирует полученные гонорары. И хотя о некоторых работах она отзывалась с пренебрежением, называя их «халтурными рассказами для Америки»¹⁴, ее машинописные рукописи и сами тексты показывают, что Вирджиния вложила в них столько же труда, сколько и в любое другое свое произведение. Позже она размышляла о том, что ее никогда нельзя было обвинить в легковесности: «я своими пальцами чувствую вес каждого слова, – говорит она, – даже когда пишу рецензию»¹⁵.

Невозможно не задаться вопросом, что подумала бы Вирджиния Вулф о полном собрании своей малой прозы. Если бы она дожила до публикации сборника рассказов, который обсуждала с мужем, Вирджиния, вероятно, не включила бы в него все свои ранее выпущенные или неопубликованные произведения в том виде, в каком они дошли до нас¹⁶. Возможно, она бы отредактировала те рассказы, которые решила перепечатать из сборника «Понедельник ли, вторник», и наверняка подвергла бы значительной редактуре неопубликованные рассказы и наброски. Кроме того, она, вероятно, расположила бы их иначе, не в хронологическом порядке, а так, чтобы они, как и отдельные произведения, отражали специфические ритмы ее собственного сознания. Объединение неотредактированных рассказов и набросков с теми, которые Вирджиния Вулф опубликовала сама, вместо того чтобы сгруппировать их в отдельный раздел, позволяет расширить и обогатить контекст, в котором читаются более отшлифованные тексты. Ранее не опубликованные работы также показывают, что Вулф не переставала экспериментировать с темами и методами повествования. Подобно многим другим рукописям, опубликованным после ее смерти, – черновикам романов «На маяк» и «Волны», ранним наброскам романов «По морю прочь» («Мелимброзия») и «Годы» («Парджитеры»), машинописи романа «Между актов», сборнику мемуарных очерков «Моменты бытия», собраниям эссе, дневников и писем и многому другому, – эти прежде не публиковавшиеся на русском языке или давно не переиздававшиеся рассказы, прочитанные рядом с хорошо известными, несомненно, помогут глубже понять достижения этой выдающейся писательницы.

В Приложении 1 представлены два ранних рассказа, написанных 10-летней Вирджинией в соавторстве с ее братом, Джулианом Тоби Стивеном, и опубликованных в домашней газете «Hyde Park Gate News».

В Приложение 2 помещены наброски четырех рассказов, озаглавленных в рукописи как «Треск скрипок».

В Приложении 3 находится текст «главы» «Премьер-министр», связанной с романом «Миссис Дэллоуэй», но не вошедшей в него и не ставшей самостоятельным произведением.

В Приложении 4 собраны все неоконченные рассказы или наброски, обнаруженные в рукописях писательницы.

В Приложении 5 приведен черновик «Галереи дружбы» – шуточной биографии Вайолет Дикинсон, близкой подруги Вирджинии Вулф.

В Приложении 6 представлен набросок рассказа «Кухарка», сопровожденный обширным предисловием, поясняющим обстоятельства его создания и содержание.

В Приложении 7 представлены два варианта единственной пьесы Вирджинии Вулф – «Фрешуотер».

В Приложение 8 помещен рассказ «Джеймс», авторство которого приписывают Вулф, однако некоторые исследователи, включая ее племянника, сомневаются в этом.

1906–1909

[Филлис и Розамунда]

Рукопись данного рассказа не имеет названия, но датирована как “Среда. 20–23 июня, 1906 год”.

В наш весьма любопытный век, когда возрастает потребность в изображении людей, их мыслей и нарядов, ценность может иметь точный набросок, выполненный без мастерства, зато правдиво.

Пусть каждый человек, услышала я на днях, записывает подробности своего рабочего дня; потомки будут так же рады этому перечню, как были бы рады мы сами, будь у нас записи о том, как именно сторож «Глобуса» и охранник ворот Парка провели субботу 18 марта 1568 года от Рождества Христова¹⁷.

А поскольку на уже имеющихся в нашем распоряжении портретах чаще всего изображены мужчины, занимающие более видное место на сцене, в качестве модели стоит взять одну из тех многочисленных женщин, которые держатся в тени. Ведь изучение истории и биографий убедит любого здравомыслящего человека в том, что эти малоизвестные фигуры занимают место, подобное руке кукловода в танце марионеток, а палец этой руки касается самого сердца. По правде говоря, на протяжении многих веков мы наивно верили, что фигуры танцуют сами по себе и свободны в выборе движений, а тусклый свет, который историки и романисты начали проливать на то темное, людное пространство за кулисами, пока еще мало что меняет, однако показывает нам, сколько нитей сосредоточено в руках, от рывка или поворота которых зависит весь танец. Итак, данное предисловие приводит нас к тому, с чего мы начали: мы намерены обратить пристальное внимание на нескольких женщин, ныне живущих (20 июня 1906 года) и по определенным причинам, которые мы укажем, по-видимому, воплощающих качества многих себе подобных. Случай, в общем-то, показательный, ведь есть немало молодых женщин, родившихся в обеспеченных, респектабельных чиновничьих семьях; все они, должно быть, сталкиваются с одними и теми же проблемами, а ответы, которые они находят, к сожалению, не отличаются разнообразием.

Их пятеро, все – дочери, как они с горечью вам объяснят. Похоже, они всю жизнь жалеют родителей из-за того, что у тех не родилось ни одного сына. Дочери делятся на два лагеря: две сестры противостоят двум другим, а пятая колеблется между ними. Природа распорядилась так, что две сестры унаследовали стойкий и воинственный склад ума, который они успешно и не без удовольствия обращают к политической экономии и социальным проблемам; двух других природа сделала легкомысленными домоседками, наделив более мягким и чувствительным темпераментом. Последние обречены быть теми, кого в наше время принято называть «домашними дочерьми». Их сестры решают развивать ум, поступают в колледж, преуспевают в учебе и выходят замуж за профессоров. Карьеры сестер настолько напоминают мужские, что вряд ли стоит делать их предметом специального исследования. Характер пятой сестры менее выражен, чем у всех остальных, однако эта юная леди выходит замуж в двадцать два года, и, следовательно, у нее почти нет времени на развитие собственной индивидуальности, которую мы как раз и хотим описать. В двух «домашних дочерях» – будем звать их Филлис и Розамунда – мы, однако, обнаруживаем прекрасный материал для нашего исследования.

Несколько фактов помогут расставить все по своим местам, прежде чем мы приступим к делу. Филлис двадцать восемь лет, а Розамунде двадцать четыре года. Внешне они симпатичны, розовощеки, жизнерадостны; пытливый взгляд не найдет в их чертах правильной красоты, однако их одежда и манеры поведения создают впечатление красоты, которой нет. Они кажутся завсегдатаями гостиных, будто родились в вечерних шелковых платьях; ноги их не касались ничего грубее и жестче турецкого ковра, а спины – мягких кресел или диванов. Увидеть их в гостиной, полной хорошо одетых людей, – все равно что встретить торговца на фондовой бирже или барристера в Темпле. Каждое движение и слово говорит о том, что гостиная для них – привычная среда, рабочее место, профессиональная арена. Там, очевидно, они занимаются искусством, которому обучались с детства. И там же, возможно, они одерживают свои победы и зарабатывают на хлеб. Тем не менее столь же несправедливо, сколь и легко развивать эту метафору так далеко, будто сравнение уместно и вполне соответствует действительности. Да, оно неудачно, однако на понимание того, в чем именно и почему оно неудачно, потребуется и время, и внимательность.

Вы должны иметь возможность сопроводить этих юных леди домой и услышать их разговоры при свечах в спальне. Вы должны быть рядом, когда они проснутся на следующее утро, и наблюдать за их деятельностью в течение дня. Проведя с ними не один день, а несколько, вы сможете правильно оценить впечатление, которое они производят по вечерам в гостиной.

Приведенная выше метафора позволяет заключить, что гостиная выступает для них скорее местом труда, чем развлечений. Это во многом прояснится из сцены в карете, в которой девушки едут домой. Леди Хибберт – строгий критик их выходов в свет; она отмечает, хорошо ли выглядят ее дочери, хорошо ли говорят, хорошо ли ведут себя; привлекают ли нужных людей и отталкивают ли ненужных; благоприятное ли в целом впечатление они оставляют. Из множества ее дотошных комментариев легко понять, что двухчасовый прием для этаких мастериц своего дела – очень тонкая и сложная работа. Многое, похоже, зависит от того, как они себя проявят. Дочери покорно отвечают, а потом замолкают, независимо от того, хвалит их мать или порицает, а критика ее сурова. Когда девушки наконец остаются одни и делят скромную спальню на верхнем этаже огромного уродливого дома, они потягиваются и начинают с облегчением вздыхать. Их разговор не слишком назидателен; это скорее профессиональная болтовня деловых людей; они считают прибыль и убытки и явно не принимают близко к сердцу ничьих интересов, кроме собственных. Однако вы, возможно, услышите, как они болтают о книгах, пьесах и картинах так, будто именно эти вещи их больше всего интересуют; их обсуждение – единственная цель подобного «приема».

Однако в этот час неприглядной откровенности вы заметите и нечто очень искреннее, но ни в коем случае не безобразное. Сестры открыто привязаны друг к другу. Их привязанность приняла форму своеобразного масонского братства, но не сентиментальности; у них общие надежды и страхи, но чувства искренние и глубокие, несмотря на внешнюю прозаичность. Они строго соблюдают кодекс чести во всех своих совместных делах, а в отношении младшей сестры к старшей есть даже что-то рыцарское. Старшая, будучи более уязвимой в силу возраста, должна получать все лучшее. Есть и некоторая трогательность в благодарности, с которой Филлис воспринимает это преимущество. Когда становится поздно, эти деловитые молодые женщины, заботясь о сохранении свежести лица, напоминают друг другу, что пора гасить свет.

Несмотря на эту предусмотрительность, по утрам они предпочитают поспать подольше, даже после того, как их разбудят. Однако Розамунда вскакивает и расталкивает Филлис.

– Филлис, мы опоздаем на завтрак.

Видимо, в этом аргументе заключалась какая-то сила, потому что Филлис немедленно встала и молча начала одеваться. Несмотря на поспешность, они тщательно подобрали наряды и ловко облачились в них, а результат был поочередно оценен каждой сестрой, прежде чем обе спустились вниз. Часы пробили девять, когда сестры спустились к завтраку; отец уже был там – он небрежно поцеловал каждую из дочерей, протянул чашку, чтобы ему налили кофе, прочел газету и исчез. Это была молчаливая трапеза. Леди Хибберт завтракала в своей комнате; однако после завтрака дочери должны были заглянуть к матери, чтобы получить распоряжения на день, и пока одна писала для нее заметки, другая отправилась обсудить с кухаркой меню на обед и ужин. К одиннадцати они временно освободились и встретились в комнате для занятий, где младшая сестра Дорис, шестнадцати лет отроду, писала сочинение о Великой хартии вольностей¹⁸ на французском языке. Стенания о том, что ее отвлекают – она уже давно мечтала о высшей оценке, – не были приняты во внимание.

– Мы посидим здесь, потому что больше негде, – отметила Розамунда.

– Не думай, что мы здесь ради твоей компании, – добавила Филлис.

Эти замечания были произнесены без злости и звучали обыденно.

Однако из уважения к сестре Филлис взяла томик Анатоля Франса¹⁹, а Розамунда открыла «Греческие исследования» Уолтера Патера²⁰. Несколько минут они читали молча; затем в дверь постучала запыхавшаяся горничная и сообщила, что «ее светлость желает видеть юных леди в гостиной». Они застонали; Розамунда предложила пойти одной; Филлис отказалась – лучше уж страдать вместе, – и, гадая, какими будут поручения, угрюмые, они спустились вниз. Леди Хибберт нетерпеливо ждала их.

– О, наконец-то вы здесь! – воскликнула она. – Ваш отец прислал сообщение, что пригласил мистера Миддлтона и сэра Томаса Кэрью на обед. Ну разве это не доставит нам хлопот? Ума не приложу, что побудило вашего отца пригласить их, а ведь для обеда еще ничего не готово, и я вижу, Филлис, что ты еще не расставила цветы. Розамунда, я хочу, чтобы ты позаботилась о чистой шемизетке²¹ для моего бордового платья. Боже, как легкомысленны мужчины!

Дочери привыкли к подобным выпадам в адрес отца; в целом они занимали его сторону, но вслух об этом не говорили.

Они молча разошлись по своим делам: Филлис нужно было сходить за цветами и прикупить еды, а Розамунда села за шитье.

Они едва успели переодеться к обеду, но в 13:30, розовощекие и улыбающиеся, вошли в помпезную гостиную. Мистер Миддлтон был секретарем сэра Уильяма Хибберта – молодым человеком с определенным положением и перспективами, которого, по определению леди Хибберт, можно и поощрить. Сэр Томас, чиновник из той же конторы, что и отец семейства, был солидным мужчиной, страдавшим подагрой, – красивой, но незначительной шахматной фигурой на доске.

За обедом между мистером Миддлтоном и Филлис завязалась оживленная беседа, тогда как старшие говорили обычные банальности своими звучными глубокими голосами. Розамунда по привычке сидела молча; она увлеченно размышляла о характере секретаря, который вполне мог стать мужем ее сестры, и с каждым его новым словом проверяла свои прежние догадки. По молчаливому общему согласию мистер Миддлтон был добычей ее сестры; Розамунда не посягала на него. Если бы кто-то прочел ее мысли, пока она слушала рассказы сэра Томаса об Индии 1860-х, то обнаружил бы, что Розамунда погружена в какие-то заумные расчеты; «малыш Миддлтон», как она его называла, был не так уж плох и обладал умом; еще она понимала, что он хороший сын и что из него выйдет неплохой муж. К тому же он обеспечен и может сделать карьеру. Вот только ее психологическая проницательность подсказывала, что он узколобый, без намека на воображение или интеллект в том смысле, в каком она их понимала; к тому же Розамунда достаточно хорошо знала свою сестру и догадывалась, что та никогда не полюбит этого деятельного, энергичного человечка, хотя и будет испытывать к нему уважение. Вопрос заключался в том, надо ли выходить за него замуж? Сэр Томас как раз дошел до убийства лорда Мейо²², и пока ее губы шептали охи и ахи от ужаса, глаза посылали на другой конец стола сигнал, как бы говоря: «Я сомневаюсь». Если бы она утвердительно кивнула, сестра пустила бы в ход те приемы, с помощью которых ей уже удалось добиться множества предложений руки и сердца. Однако Розамунда еще недостаточно хорошо знала Миддлтона, чтобы принять решение. Она молча отправила свой сигнал: «Продолжай игру».

Вскоре после обеда джентльмены откланялись, и леди Хибберт собиралась прилечь. Перед уходом она подозвала к себе Филлис.

– Ну, моя дорогая, – сказала она с большей нежностью в голосе, чем обычно, – тебе понравился обед? А мистер Миддлтон? – Она потрепала дочь по щеке и пристально посмотрела ей в глаза.

В глазах Филлис промелькнуло раздражение, и она вяло ответила:

– О, неплохой человечек, но чувств не вызывает.

Леди Хибберт тут же изменилась в лице: если раньше она казалась благодетельной кошкой, из филантропических побуждений играющей с мышью, то теперь это был настоящий зверь, представляющий серьезную опасность.

– Помни, – отрезала она, – так не может продолжаться вечно. Постарайся быть немного менее эгоистичной, моя дорогая. Даже откровенная брань не могла бы прозвучать неприятнее.

Она удалилась, а девушки посмотрели друг на друга, выразительно скривив губы.

– Я ничего не могла с собой поделать, – сказала Филлис, издав смешок. – А теперь давай передохнем. Ее светлость не захочет нас видеть до четырех.

Они поднялись в классную комнату, которая теперь была пуста, и уселись в глубокие кресла. Филлис зажгла сигарету, а Розамунда посасывала мятные леденцы, как будто те способствовали размышлениям.

– Ну, моя дорогая, – сказала наконец Филлис, – что делать-то будем? Уже июнь, а родители дали мне время только до июля; малыш Миддлтон – единственный вариант.

– Кроме… – начала Розамунда.

– Нет, даже думать о нем не стоит.

– Бедняжка Филлис! Ну, он неплохой человек.

– Порядочный, трезвый, честный, трудолюбивый. О, из нас, наверное, получилась бы образцовая пара! Ты должна жить с нами в Дербишире.

– Ты можешь найти кого-то получше, – продолжила Розамунда с важным судейским видом. – Хотя они долго ждать не будут. – Имелись в виду сэр Уильям и леди Хибберт.

– Отец вчера спросил меня, что я буду делать, если не выйду замуж. Я не нашлась, что ответить.

– Да, нас явно готовили к браку.

– Ты могла бы заняться чем-нибудь получше. А я-то дура, так что неважно.

– А я считаю, что нет ничего лучше брака, если тебе, конечно, позволено выйти за того, за кого хочется.

– О, я знаю: это чудовищно. Но от фактов никуда не денешься.

– Миддлтон, – коротко ответила Розамунда. – Сейчас он твой факт. Он хоть что-то значит для тебя?

– Ничего.

– Ты могла бы выйти за него замуж?

– Только если ее светлость меня заставит.

– И все же это какой-никакой выход из положения.

– Что думаешь о нем? – спросила Филлис, которая могла принять или отвергнуть любого мужчину, руководствуясь советом сестры. Розамунда, обладавшая проницательным и цепким умом, питала его исключительно сведениями о людских характерах, а поскольку ее наука почти не была запятнана личными предрассудками, то выводы Розамунды в целом заслуживали доверия.

– Он очень хорош, – начала сестра, – моральные качества превосходны; мозги в порядке; в жизни он, конечно, преуспеет; ни капли воображения или романтики; он будет с тобой очень справедлив.

– Короче говоря, мы были бы достойной парой, похожей на наших родителей!

– Вопрос в том, – продолжила Розамунда, – стоит ли терпеть еще один год рабства, пока не появится кто-то другой? И кто может быть следующим? Симпсон, Роджерс, [Лестер?].

При каждом имени ее сестра корчила гримасу.

– Вывод напрашивается сам собой: тяни время и поддерживай видимость.

– О, давай наслаждаться жизнью, пока есть возможность! Если бы не ты, Розамунда, я бы уже десять раз вышла замуж.

– Ага, и оказалась бы в бракоразводном суде, моя дорогая.

– Право, я слишком респектабельна для этого. Без тебя я очень слаба. А теперь давай поговорим о твоих делах.

– Мои дела подождут, – решительно заявила Розамунда. И обе молодые женщины обсуждали характеры своих друзей с некоторой проницательностью и немалым милосердием, пока не пришло время снова переодеться. Однако две особенности их разговора заслуживают внимания. Во-первых, они с большим почтением относились к интеллекту и ставили его во главу угла в своих изысканиях; во-вторых, всякий раз, когда они подозревали у кого-то несчастливую семейную жизнь или безответную привязанность, даже в самых неприглядных случаях их суждения неизменно оставались мягкими и сочувственными.

В четыре часа они с леди Хибберт отправились наносить визиты. Процесс заключался в том, что они торжественно ездили от одного дома к другому, где ужинали раньше или надеялись поужинать в будущем, и вкладывали две-три визитные карточки в руку слуги. В один из домов они зашли, выпили по чашке чая и ровно пятнадцать минут говорили о погоде. После этого они медленно ехали по парку в процессии парадных карет, которые в этот час обычно движутся мимо статуи Ахилла²³ в пешем темпе. На лице леди Хибберт была неизменная улыбка.

К шести часам они вернулись домой и застали сэра Уильяма за чаем с пожилым кузеном и его женой. С этими людьми можно было не церемониться, и леди Хибберт решила прилечь, оставив дочерей расспрашивать, как поживает Джон и оправилась ли Милли от кори.

– Уильям, не забудь, что в восемь мы ужинаем не здесь, – сказала она, выходя из комнаты.

Филлис поехала с ними; прием устраивал уважаемый судья, и ей предстояло развлекать респектабельного королевского адвоката; по крайней мере в одном отношении она могла ослабить старания, а мать смотрела на нее безразлично. Разговор с умным пожилым человеком на отвлеченные темы, думала Филлис, подобен глотку прохладной родниковой воды. Они не углублялись в теории: он сообщал Филлис факты, а она была рада почувствовать, что мир полон реальных, далеких от ее жизни вещей.

Когда они собрались уходить, Филлис сказала матери, что поедет к Тристрамам и встретится там с Розамундой. Леди Хибберт поджала губы, пожала плечами и сказала «ну хорошо», словно могла бы и возразить, найдись у нее на то достаточно веский аргумент. Однако сэр Уильям заждался, и его хмурый взгляд был более весомым аргументом.

Итак, Филлис отправилась одна в отдаленный и нефешенебельный квартал Лондона, где жили Тристрамы. Хоть в чем-то им можно было позавидовать. Лепные фасады, безупречные улицы Белгравии и Южного Кенсингтона казались Филлис воплощением ее участи – жизни, вынужденной развиваться по уродливым традиционным образцам, чтобы не отличаться от остальных. «Но если жить здесь, в Блумсбери, – начала рассуждать она, взмахнув рукой, пока ее кэб ехал по большим тихим площадям под бледно-зелеными кронами деревьев, – можно стать кем захочется». Здесь было просторно и свободно, а в грохоте и великолепии Стрэнда она ощущала реальность жизни, от которой лепнина и колонны надежно защищали ее.