Kitabı oxu: «Поселок Безымянный»

Глава 1. Конец мая.

Неприятный сквозняк в полутемном ресторанчике, который я про себя назвала «Склеп» - уровень освещенности и уюта там примерно такой же - вот что окончательно убедило меня в необходимости временного переезда в Безымянный. Плечи под тонкой футболкой неприятно ныли, и пальцы ног тоже настойчиво напоминали о себе под почти арктическим кондиционированным воздухом. Одновременно хотелось чихнуть и потереть кулаками зудящие глаза. Домик в Безымянном, как мне помнилось, хранил в своих толстых бревенчатых стенах уютную прохладу, даже в самый разгар полуденной июльской жары. До чего ж странное заведение - думаю я. Возможно ли вообще получить удовольствие от еды в такой темноте? Обстановка здесь, пожалуй, просто идеальна для переедания – легко съесть огромную порцию, когда ее почти не видишь.

Лениво ковыряю высохший торт, отвратительно отдающий картонной упаковкой. С трудом удерживаю вилку в руке, ведь после приступа мигрени всякий раз чувствуешь себя так, словно пару раз попала под товарный состав из сотни вагонов. Голова до сих пор гудит, и настроение соответствующе паршивое и далекое от человеколюбия и спокойствия. В такие периоды всегда очень хочется бессмысленно поскандалить - например, с администратором из-за этого черствого торта.

Стараюсь глубоко вдохнуть и выдохнуть, провожу несколько раз языком по нёбу, и раздражение очень медленно уходит. Хоть в моей работе без неисчерпаемых запасов терпения невозможно долго продержаться, но порой так и тянет выплеснуть подальше от себя усталость, словно ведро помоев на улицы средневекового Лондона - не думая о чистоте одежды случайных прохожих, что некстати оказались рядом. Отчего-то собственный неказистый образ в богатом парчовом платье и - почему-то - крестьянском белом чепце на голове неожиданно рассмешил меня так, что я не смогла сдержать тихий смешок. Я вообще люблю так фантазировать - это здорово забавляет, особенно когда стоишь в утомительных очередях.

Но всё же дешевый вздорный спектакль - абсолютно не мой стиль, да и взгляд на осунувшееся маленькое личико девчонки-бариста окончательно отбил желание конфликтовать с кем бы то ни было. Быстро встаю, с грохотом проехав по полу ножками стула под быстрым обстрелом молчаливого недовольства от остальных посетителей, расплачиваюсь и несколько секунд стою у входной двери , набираясь смелости выйти в жаркий вечер.

Конец мая: липкая духота на пыльных улицах и вездесущее солнце, больше похожее на раскаленную спортивную гирю - настолько ощутимо оно давит на голову и глаза. Если забудешь дома солнцезащитные очки, то духота будет ощущаться еще сильнее, к тому же, прибавится резь в глазах. Даже ночью нет отдыха - ворочаться поверх одеяла, непрерывно потеть и пытаться найти удобное положение, чтобы легче дышалось. Синоптики романтично называют это "тропической ночью", но они вообще склонны к странным словесным формулировкам.

Наверное, все дело не только в погоде, но и в Графе – парализованном после инсульта старике, за которым я ухаживала весь последний год. Он умер на прошлой неделе – организм давно и постепенно выключал все свои системы по очереди, а во время очередного рекордного подъема атмосферного давления отказал мозг, будто Господь просто, наконец, нажал на кнопку аварийного отключения всего организма.

В тот вечер у всех нас раскалывалась голова - жена Графа лежала на диване, на ее огромном животе примостился тонометр, я сидела у постели подопечного и пыталась хоть немного разогнать неподвижный воздух с помощью прошлогодней пожелтевшей газеты, больше похожей на пергамент, которую всё никак не могли выбросить. Ушел он почти незаметно: пару раз хрипло вдохнул, вытянулся на кровати с мгновенно остекленевшими глазами, и спустя пару секунд его грудная клетка навсегда опустилась. В комнате повисла пронзительная тишина - не более десяти секунд, и затем волна всхлипываний и причитаний новоиспеченной вдовы накрыла меня с головой. Плеск воды в граненом стакане, стук чайной ложки о его стенки, острый запах корвалола. Натужное пыхтение механизма тонометра, нагнетавшего воздух в манжету. Гудки в телефонной трубке, которую я из последних сил удерживала плечом. Звонки трамвая под окнами, перестук каблуков, детский смех.

Пришлось пережить пару непростых часов, ожидая полиции и врачей, не спуская глаз с Графини. Домой в тот вечер я добралась гораздо позже обычного, и еще некоторое время провисела на телефоне, общаясь с немногочисленными родственниками покойного. Конечно, пришлось везде их сопровождать, и даже пару раз грубовато рявкнуть на нерасторопных сотрудников ЗАГСа да желторотого санитара морга, чтобы пресечь попытки затянуть процесс. Выяснилось, что красное удостоверение социального работника оказалось неплохим катализатором происходящего процесса. Заодно и надежным фильтром от армии агентов всевозможных ритуальных контор - никто не отважился совсем уж бессовестно навязывать дорогие и ненужные услуги.

После похорон Графа я отвезла вдову домой, затем добралась к себе и проспала почти сутки. Голова болела до тошноты, страшно хотелось пить. За несколько дней круговерти я устала так, что мозг не мог отключиться сразу - глаза не хотели закрываться, но в какой-то момент я всё же крепко уснула. К счастью, никто не пытался будить срочными звонками и бестолковыми сообщениями, посему проснулась я вполне бодрой и отдохнувшей. Села в кровати и пыталась сообразить, что же делать теперь.

Многие месяцы ежедневного распорядка – последовательность действий не подвергалась изменениям ни при каких условиях, а теперь вдруг жизнь вырвалась из-под контроля, и, надо признать, это не слишком приятно. Импровизировать я не умею, увы, но отлично себя чувствую в четких дисциплинирующих границах и быстро привыкаю к ним, но вот крах устоявшейся системы порой здорово выбивает из колеи. Конечно, куратор быстро найдет мне нового подопечного – я довольно неплохая сиделка – но меня непонятно трясет от необходимости приехать в офис, поговорить с начальством и взять новый адрес и новые телефоны родственников – все новое, но правила остаются почти неизменными. Некоторое время уйдет на то, чтобы наладить отношения с новыми подопечными и с его семьей - чаще всего именно родственники больше всего замедляют работу.

Если откровенно, я не отдыхала уже года полтора и до последнего времени чувствовала себя вполне недурно. Можно сказать, полной сил, но тут я в один момент почувствовала страшную усталость и раздражение на всех вокруг, да и на себя тоже. Вот ведь надо было неосторожно дойти до такого состояния, что сил нет смотреть по сторонам и всюду видеть людей и слышать их. Выгорание? Переутомление? - вероятно. В любом случае, отчего бы не попробовать поговорить с Ольгой и заодно напомнить о том, что мне положен отпуск, коим я бессовестно пренебрегала?

Все мне нравится в этой работе, кроме ее несколько “изолирующего” свойства - стоит рассказать о ней новым знакомым, и тут же я превращаюсь в странное и непостижимое существо (даже отдаленно не похожее на человека). Впрочем, если люди не видят в этой работе ничего, кроме “выносить судно” и “лечить пролежни” - разве это моя проблема? До сих пор помню смешное свидание с мужчиной, чье имя из моей памяти, на удивление, не изгладилось - в памяти засел наш телефонный разговор после встречи и его фразу: “Я сразу понял, что с тобой что-то не так. Ты сказала, что тебе нравится твоя работа - это ненормально, когда человеку нравится менять грязные подгузники лежачему старикану!” - тогда я еле успела вежливо завершить разговор из-за накатившего приступа смеха и долго не могла успокоиться (как прабабка говорила в таких случаях “смешинка в рот попала”).

Просторный офис, спрятанный на первом этаже делового центра в лабиринте узких центральных улиц города - шкафы, до отказа забитые бумагами и бесконечными рядами тяжелых картонных папок, жужжание принтера, сухой воздух…