Kitabı oxu: «Поцелуй меня нежно»

Глава 1. Шумный сосед

Тишина, царившая в квартире номер семнадцать, была не просто банальным отсутствием звуков, которые могли бы потревожить слух случайного гостя, переступившего порог этого скромного, но невероятно уютного жилища, — она представляла собой совершенно особую, почти осязаемую субстанцию, сотканную из многолетней привычки двух родственных душ к взаимной деликатности, из глубокого уважения к личному пространству друг друга и из той невысказанной вслух, но неукоснительно соблюдаемой договоренности, которая устанавливается между людьми, пережившими общую потерю и научившимися находить утешение в предсказуемости и покое. Алиса знала эту тишину наизусть, как музыкант знает свою партитуру, как скульптор знает каждый изгиб своего творения, как человек знает поступь близкого друга в кромешной темноте, и эта тишина имела для неё бесчисленное множество тончайших оттенков и полутонов, которые посторонний наблюдатель вряд ли сумел бы уловить и оценить по достоинству: мягкое, едва различимое шуршание страниц, когда её брат Максим, устроившись в своем любимом кресле-качалке, перелистывал очередной томик научной фантастики или технической литературы; приглушенный, почти неслышный щелчок клавиатуры под её собственными проворными пальцами, когда она с головой погружалась в работу над очередным дизайнерским проектом; едва уловимое, монотонное гудение старенького холодильника, который они с братом ласково называли «ветераном кухни» за его многолетнюю бесперебойную службу; и, конечно же, характерный, ни с чем не сравнимый звук закипающего электрического чайника, который неизменно служил предвестником их маленького, но такого важного вечернего ритуала — совместного чаепития с мятными пряниками и неспешными разговорами обо всем на свете.

Они с Максимом жили в этой благословенной, умиротворяющей тишине уже пять долгих и, в то же время, пролетевших как одно мгновение лет, с того самого трагического и перевернувшего всю их жизнь момента, когда не стало родителей, погибших в автомобильной катастрофе на скользкой зимней трассе, и за эти годы тишина стала для них не просто привычным фоном, а настоящим убежищем, непробиваемым коконом, надежным щитом, который защищал их от слишком громкого, слишком быстрого, слишком хаотичного и требовательного внешнего мира, от мира, который не собирался щадить их раненые души и не давал им времени на то, чтобы зализать раны и научиться жить заново. Их собственный, вновь выстроенный по кирпичику мир был сконструирован из простых, незамысловатых, но от этого не менее ценных вещей, которые придавали их существованию ощущение стабильности и хоть какой-то предсказуемости посреди окружающего хаоса. Утро обычного дня начиналось с того, что Максим, стараясь передвигаться по квартире с почти театральной бесшумностью, чтобы не потревожить сон сестры, варил на кухне крепкий, ароматный кофе, причем себе он предпочитал классический черный эспрессо без сахара, а для Алисы, которая не переносила горечь, он всегда тщательно взбивал молоко и добавлял щедрую порцию корицы, отчего по всей квартире распространялся теплый, пряный, обволакивающий аромат, настраивающий на умиротворенный лад. Алиса к тому моменту, когда кофе был готов, обычно уже сидела за своим рабочим столом, который был отгорожен от остальной части гостиной старенькой, видавшей виды деревянной ширмой, расписанной выцветшими, но все еще сохранившими былое изящество пионами, и сосредоточенно вглядывалась в светящийся экран монитора, на котором постепенно обретали форму её новые творения. Она работала графическим дизайнером на удаленной основе, создавая для небольших компаний и частных предпринимателей логотипы, фирменный стиль, айдентику и книжные иллюстрации, и заказчики ценили её вовсе не за громкое имя или агрессивную самопрезентацию, а за безупречное, выверенное до мелочей чувство стиля, за врожденное умение слышать и понимать пожелания клиента с полуслова и за ту особую, нежную, почти акварельную атмосферу, которую она умела создавать в своих работах. Её брат, в свою очередь, был программистом, таким же тихим, погруженным в свои мысли и несколько отстраненным от внешнего мира человеком, как и она сама, и он целыми днями писал сложный код для какой-то международной IT-компании, общаясь с коллегами исключительно через мессенджеры и лишь изредка, по пятницам, принимая участие в голосовых конференциях, во время которых Алиса всегда старалась вести себя особенно тихо. Их просторная гостиная, совмещенная с кухней, была одновременно и рабочим кабинетом, и столовой, и библиотекой, и местом для отдыха, но это ничуть не смущало ни её, ни брата, поскольку им обоим невероятно нравилось делить пространство, ощущая молчаливую, но от того не менее крепкую поддержку друг друга, которая выражалась в обмене короткими взглядами, сочувственными улыбками и жестами, понятными только им двоим.

Их квартира, доставшаяся им в наследство от родителей, была маленькой и не отличалась какой-либо выдающейся архитектурной изысканностью, но при этом она была невероятно уютной и обжитой, каждая вещь в ней имела свою историю и дышала воспоминаниями. Старый дубовый паркет, местами потемневший от времени и покрытый сетью мелких царапин, тем не менее все еще хранил тепло дерева и приятно поскрипывал под ногами, словно старый друг, который делится своими секретами. Стены, оклеенные бумажными обоями спокойного серо-голубого оттенка, напоминающего цвет предрассветного неба, были украшены фотографиями в тонких металлических рамках — черно-белые пейзажи, снятые их отцом, который при жизни был страстным фотографом-любителем и мог часами бродить по городу в поисках интересных кадров. На широком подоконнике в глиняных горшках теснились узамбарские фиалки, за которыми Алиса ухаживала с какой-то трепетной, почти материнской нежностью, разговаривая с ними по утрам и протирая их бархатистые листья влажной тряпочкой. Ей почему-то казалось, что эти хрупкие, капризные цветы символизируют их собственную жизнь — тихую, незаметную для посторонних глаз, но при этом полную внутренней красоты, стойкости и упрямой, несгибаемой воли к жизни, которая помогала им не сломаться даже в самые темные времена. Её собственная комната, в которой она спала и работала, была и вовсе крошечной, напоминающей келью монахини или мастерскую средневекового художника, но Алиса, обладавшая врожденным чувством прекрасного и умением организовывать пространство, сумела превратить её в подобие уютной творческой студии: повсюду, на столе, на подоконнике, на полу, лежали раскрытые скетчбуки с набросками, вперемешку с остро заточенными карандашами, акварельными красками в потертых металлических коробочках и тюбиками с гуашью. Она невероятно любила рисовать по вечерам, когда работа была уже закончена, за окном сгущались прохладные октябрьские сумерки, а в комнате горела только маленькая настольная лампа, создававшая вокруг неё интимный круг теплого желтого света. Это было её личное, сокровенное время, её медитация, её способ разговаривать с миром и с самой собой, не произнося при этом ни единого слова вслух.

В тот день, которому суждено было стать переломным моментом в их размеренной, устоявшейся жизни, не произошло ровным счетом ничего необычного, что могло бы хоть как-то намекнуть на грядущие перемены. Утро выдалось пасмурным, хмурым и тоскливым, типичным для середины промозглого октября, когда природа, кажется, окончательно прощается с остатками тепла и погружается в долгий, беспробудный сон. За окном моросил мелкий, противный, пронизывающий до костей дождь, капли которого с монотонной регулярностью стучали по жестяному карнизу, создавая неровный, но убаюкивающий ритм. Алиса сидела за своим компьютером, поджав под себя ноги и кутаясь в теплый вязаный плед, и занималась доработкой макета этикетки для крафтового лимонада, который заказал ей один из постоянных клиентов — владелец небольшой семейной пивоварни, решивший расширить ассортимент. Клиент был на редкость дотошным и придирчивым, он просил внести уже пятую по счету правку, и Алиса, тяжело вздыхая и периодически потирая уставшие от долгого смотрения в монитор глаза, послушно передвигала пиксели, стараясь сохранить при этом гармонию композиции и не нарушить целостность визуального образа. Максим, как это было принято в их доме, сидел в своей комнате, погруженный в дебри программного кода, и оттуда доносилось лишь едва слышное, успокаивающее постукивание клавиш механической клавиатуры, которое действовало на Алису лучше любой медитации. За окном завывал порывистый северный ветер, но этот звук был привычным, почти родным, он был частью их уютного, защищенного мира, как и тихое, размеренное тиканье старинных настенных часов, доставшихся им от бабушки и висевших в прихожей.

Первым сигналом о том, что привычному укладу их жизни приходит конец, стал звук, который Алиса поначалу не смогла идентифицировать. Резкий, вибрирующий, проникающий, казалось, в самую сердцевину костей, он ворвался в их квартиру, словно незваный гость, который без стука и разрешения распахнул дверь с ноги и принялся хозяйничать в чужом доме. Алиса вздрогнула так сильно, что её рука с компьютерной мышью замерла на полпути к коврику, а сердце пропустило один удар, а затем заколотилось в груди с удвоенной силой. Звук был низким, утробным, гортанным, напоминающим рычание какого-то дикого, экзотического зверя, разбуженного от спячки. Он исходил откуда-то снизу, со стороны лестничной площадки, и, многократно отражаясь от бетонных стен подъезда, эхом разносился по всем этажам, заставляя содрогаться даже массивные дубовые перекрытия. Это был рев мотоциклетного двигателя, но такой мощный, такой раскатистый и такой наглый, что задребезжали хрустальные подвески на старой люстре в гостиной и жалобно звякнули стекла в серванте, где стоял мамин парадный сервиз.

Алиса привстала со своего стула, инстинктивно прислушиваясь и напрягая все свои чувства, как дикое животное, почуявшее приближение опасности. Рев не стихал, он нарастал, пульсировал, вибрировал, заполняя собой все окружающее пространство, а затем резко оборвался, оставив после себя звенящую, почти осязаемую пустоту, которая показалась даже более оглушительной и тревожной, чем сам звук. Через несколько секунд тишину разорвал новый звук — тяжелые, уверенные, размеренные шаги на лестнице. Кто-то поднимался по ступеням, и этот кто-то явно не привык ступать тихо или считал излишним церемониться с соседями. Шаги гулко, как удары огромного барабана, отдавались в бетонных стенах, словно удары метронома, отсчитывающего начало новой, неизвестной и, как подозревала Алиса, не слишком приятной эпохи в их жизни.

— Кого это принесло? — тихо, почти шепотом спросила Алиса, выходя в прихожую и на цыпочках подкрадываясь к входной двери. Максим уже стоял в дверях своей комнаты, прислонившись к косяку и задумчиво протирая стекла очков кусочком замши.

— Понятия не имею, — отозвался он, и его голос прозвучал на удивление спокойно, хотя в глубине глаз читалось легкое беспокойство. — Судя по звуку, кто-то приехал на тракторе, — усмехнулся он, но улыбка вышла натянутой и неискренней. Его, как и сестру, раздражало и тревожило любое вторжение в их тщательно упорядоченный, застывший во времени мир.

Шаги тем временем достигли их этажа, и Алиса, затаив дыхание, прильнула к дверному глазку, ощущая холод металлической окантовки на коже вокруг глаза. В искажающем линзу стекле она увидела лишь темный, размытый силуэт, который прошел мимо их двери к соседней, под номером восемнадцать. Эта квартира пустовала уже несколько долгих месяцев, с тех самых пор, как оттуда съехала пожилая супружеская пара, перебравшаяся к своим детям в другой город, и с тех пор за стеной было тихо и спокойно, как в склепе, и Алиса успела привыкнуть к этой тишине и даже начала считать её частью их собственного дома.

— Похоже, у нас появились новые соседи, — констатировала она, отходя от двери и поправляя сбившуюся набок прядь волос. — И, судя по всему, они очень... очень громкие.

— Будем надеяться, что это разовое явление, — отозвался Максим, возвращаясь в свою комнату и снова усаживаясь за компьютер. — Может, просто друзья помогли что-то привезти, а сам хозяин окажется тихим и незаметным человеком.

Но надеждам, которые они так старательно лелеяли в своих душах, не суждено было сбыться. Через полчаса, когда Алиса снова погрузилась в работу и почти забыла о неприятном инциденте, начался настоящий ад. В квартиру за стеной стали заносить вещи, причем делали это с таким энтузиазмом, с такой грубой силой и с такой скоростью, словно стремились установить мировой рекорд по громкости и неаккуратности. Что-то тяжелое грохотало, ударяясь о косяки дверей, что-то роняли на пол с оглушительным стуком, от которого у Алисы звенело в ушах, что-то с отвратительным скрежетом волокли по бетонному полу лестничной клетки. К этому какофоническому концерту добавились громкие, грубые мужские голоса, которые спорили о том, как лучше развернуть огромный кожаный диван, чтобы он прошел в узкий дверной проем, и громко, раскатисто смеялись над собственными незамысловатыми шутками. Алиса, которая изо всех сил пыталась сосредоточиться на своем макете и сделать вид, что ничего не происходит, в конце концов сдалась, признав свое поражение. Её нервы, натянутые как гитарные струны перед концертом, не выдерживали этого беспрерывного напора.

Она вышла на кухню, чтобы заварить себе успокаивающий ромашковый чай, надеясь хоть немного привести свои мысли в порядок, но и здесь грохот был слышен не хуже, чем в комнате, словно бы соседи двигали тяжелую мебель прямо по её голове, а не по своему полу. Каждый раз, когда за стеной что-то с грохотом падало на пол, Алиса инстинктивно вздрагивала всем телом, расплескивая кипяток из чайника мимо чашки и обжигая себе пальцы. Максим, который ненадолго вышел из своей комнаты, чтобы налить себе стакан воды, выглядел не лучше — на его обычно спокойном, отрешенном лице застыло выражение глубокой задумчивости, смешанной с нарастающим раздражением и плохо скрываемой беспомощностью.

— Это невыносимо, — коротко сказал он, делая глоток воды и морщась, словно пил не прохладную воду, а горькое лекарство.

— Может, сходить к ним? — робко, нерешительно предложила Алиса, хотя сама мысль о том, чтобы вступить в конфликт с незнакомыми людьми, вызывала у неё внутреннюю дрожь. — Попросить вести себя хоть немного потише? В конце концов, это же элементарная вежливость.

— Бесполезно, — покачал головой брат, и в его голосе прозвучала усталость человека, который уже не раз сталкивался с человеческой бесцеремонностью. — Переезд — дело шумное по определению. С этим ничего не поделаешь. Придется перетерпеть. Надеюсь, они закончат к вечеру, и дальше все будет спокойно.

Они терпели. Они старались заглушить шум, включив музыку в наушниках на полную громкость, но грохот за стеной был настолько мощным и вибрирующим, что проникал даже сквозь плотный бит любимых треков Алисы, превращая её плейлист в бессмысленный набор звуков. Она раз за разом теряла нить размышлений, не могла уловить мысль, которая еще секунду назад казалась такой ясной, четкой и гениальной, и ей приходилось заново перечитывать техническое задание, чтобы вспомнить, что от нее вообще требуется. Работа встала намертво, и все её попытки сдвинуть дело с мертвой точки заканчивались лишь нарастающей головной болью и чувством собственного бессилия. День, который начинался как спокойный, продуктивный и многообещающий, превратился в сущую пытку, в испытание на прочность, которое она, казалось, проваливала с треском.

Ближе к вечеру, когда за окном уже окончательно стемнело и серые тучи превратились в чернильную мглу, а Алиса уже всерьез подумывала о том, чтобы собрать свой ноутбук и сбежать в ближайшую круглосуточную кофейню, грохот за стеной неожиданно, словно по мановению волшебной палочки, стих. На смену ему пришла тишина, но это была не их прежняя, наполненная уютом и покоем тишина, а напряженная, выжидающая, настороженная, как затишье перед бурей, как пауза, которую берет хищник перед решающим прыжком. Алиса и Максим переглянулись, не веря своему счастью. Неужели всё действительно закончилось?

Ответ они получили через несколько минут, когда окончательно расслабились и начали строить планы на спокойный вечер. Сначала раздался низкий, едва различимый, почти инфразвуковой гул, который Алиса поначалу списала на шум ветра за окном. Но гул нарастал, становился все более отчетливым, все более объемным и всепроникающим. Это была музыка. Тяжелый, ритмичный, пульсирующий бас, который не просто звучал — он давил на барабанные перепонки, проникал в саму структуру стен, заставляя вибрировать их внутренности и дребезжать все, что могло дребезжать. К басу добавились искаженные гитарные риффы и чей-то хриплый, надрывный, истошный голос, выкрикивающий слова на английском языке. Сосед включил музыку. И не просто включил, а врубил на полную катушку, на максимальную громкость, которую только могла выдержать его аудиосистема, не взорвавшись.

— Да вы издеваетесь! — воскликнула Алиса, вскакивая с дивана, на котором она устроилась с чашкой остывшего чая и книгой в мягкой обложке. Она редко повышала голос, предпочитая сглаживать конфликты и избегать открытой конфронтации, но сейчас она чувствовала, что её терпение, которое она так долго испытывала, лопнуло окончательно и бесповоротно, как перетянутая струна. — Это уже не переезд! Это какое-то варварство! Это неуважение ко всем жильцам дома!

Максим на этот раз не стал спорить и не попытался её успокоить. Вид у него был усталый, измученный и какой-то потухший. Он снял очки и устало потер переносицу двумя пальцами, этот жест всегда выдавал в нем крайнюю степень раздражения и утомления.

— Знаешь, может, ты действительно права, — сказал он, наконец, не глядя на сестру. — Сходить к нему стоит. Только, пожалуйста, без резких движений и громких высказываний. Мы совершенно не знаем, что это за человек. Вдруг там какой-нибудь байкер-отшельник, который не любит, когда его беспокоят, и который может отреагировать агрессивно. Будь осторожна.

— Байкер, судя по реву мотоцикла, — пробормотала Алиса, натягивая на плечи теплый вязаный кардиган, который висел на спинке стула. — Но он живет в многоквартирном доме! Он должен уважать других жильцов! Он не имеет права так себя вести!

Набравшись храбрости, которой у неё, честно говоря, было не так уж и много, она вышла на лестничную площадку, стараясь ступать уверенно, хотя сердце её колотилось где-то в горле, а ладони стали влажными от волнения. Она ненавидела конфликты, они выбивали её из колеи, заставляли чувствовать себя беззащитной и уязвимой, напоминали о тех временах, когда ей приходилось бороться за свое место под солнцем. Но тишина их с братом дома, тишина, которая была для них не просто фоном, а жизненно важной необходимостью, стоила того, чтобы за неё побороться, даже ценой собственного комфорта и душевного спокойствия.

Алиса подошла к соседней двери и на мгновение замерла перед ней, собираясь с мыслями и прислушиваясь к доносящимся из-за неё звукам. Из-за массивной металлической двери по-прежнему доносился все тот же оглушительный, монотонный рок, который, казалось, проникал даже сквозь толщу стали. Она глубоко вздохнула, медленно выдохнула, стараясь унять дрожь в коленях, расправила плечи и нажала на кнопку звонка, которая отозвалась короткой, резкой трелью где-то в глубине квартиры. Тишина. Она нажала еще раз, подержала кнопку подольше, надеясь, что её визит не останется незамеченным. Музыка за дверью стихла так же внезапно и резко, как и началась, словно её выключили одним небрежным движением руки. В наступившей звенящей, оглушающей тишине Алиса услышала шаги. Тяжелые, уверенные, неспешные, они приближались к двери, и каждый шаг отдавался в её сердце гулким ударом. Она невольно отступила на шаг назад, инстинктивно увеличивая дистанцию между собой и дверью, как будто это могло её защитить.

Дверь распахнулась рывком, с такой силой и резкостью, словно её открыл не человек, а мощный порыв ураганного ветра, сметающий все на своем пути. На пороге стоял он. Высокий, широкоплечий, внушительный, в черной футболке, обтягивающей мощный, рельефный торс. Его темные, слегка вьющиеся волосы были взлохмачены, словно он только что провел по ним рукой, на скуле, под легкой щетиной, играли желваки, выдавая напряжение, а в глазах, серых, как грозовое небо перед бурей, застыл ледяной, пронизывающий до костей холод. От него исходил запах бензина, металла, машинного масла и чего-то пряного, терпкого, мужского, отчего у Алисы на мгновение перехватило дыхание. Он заполнял собой все пространство дверного проема, и казалось, что даже воздух вокруг него наэлектризован и потрескивает от скрытой энергии. Этот человек был воплощением силы, напора, грубой мужественности и абсолютной, всепоглощающей уверенности в себе. Он не был красивым в классическом, холеном понимании этого слова, но было в его грубых, резких чертах что-то хищное, притягательное и одновременно отталкивающее, что-то, что не позволяло отвести от него взгляд и в то же время заставляло держаться на расстоянии.

Алиса открыла рот, чтобы произнести заготовленную, отрепетированную в уме фразу. Она повторяла её мысленно сотни раз, пока стояла у двери, собираясь с духом. Она хотела вежливо, но твердо, с достоинством, но без вызова объяснить, что музыка мешает, что они с братом работают дома и что в многоквартирном доме принято уважать покой соседей. Но все слова внезапно испарились из её головы, оставив после себя лишь ватную, звенящую пустоту, и она почувствовала себя полной дурой, стоящей с открытым ртом перед незнакомым мужчиной. Она смотрела на него, чувствуя, как краска медленно, но неотвратимо заливает её щеки, как потеют ладони и как пересыхает во рту. В его присутствии она почувствовала себя особенно маленькой, незаметной, почти невидимой, как мышь, выбежавшая из норки на открытое пространство.

Сергей — а это был именно он, хотя Алиса тогда еще не знала его имени — скользнул по ней равнодушным, скучающим, отсутствующим взглядом, который не задержался на её лице и на долю секунды. Он посмотрел на нее так, как смотрят на пустое место, на докучливое насекомое, на дождь за окном, на предмет интерьера, который не вызывает никаких эмоций. В его глазах не промелькнуло ни искры интереса, ни тени узнавания, ни даже намека на элементарное любопытство. Она была для него просто частью серого, унылого, безликого пейзажа, который он не собирался замечать и уж тем более запоминать.

— Чего надо? — его голос прозвучал неожиданно грубо, с легкой хрипотцой, как будто он только что проснулся или долго молчал. В нем не было ни капли дружелюбия, ни тени приветливости, ни даже формальной вежливости.

От этого вопроса, брошенного как пощечина, Алиса окончательно смешалась. Её щеки запылали еще сильнее, и она почувствовала, как к горлу подступает комок неловкости. Она почувствовала себя настолько глупо, настолько неуместно, настолько нелепо, что ей захотелось развернуться и убежать обратно в свою квартиру, к своей тихой, уютной берлоге, где никто не смотрит на нее так, как смотрел этот незнакомец. Но она снова вспомнила о Максиме, который ждал её дома, о своем нарушенном покое, о своей работе, которая стояла на месте из-за шума, и о том, что она пришла сюда с миссией, с важной задачей, которую должна выполнить.

— Я... — начала она, и голос её предательски дрогнул, сорвавшись на шепот. — Простите, пожалуйста... Я ваша соседка... из семнадцатой квартиры. Понимаете, мы живем за стеной...

Она замолчала, ожидая какой-то реакции, какого-то знака, что он её слышит и понимает. Но её новый сосед продолжал молчать, продолжая сверлить её все тем же тяжелым, немигающим взглядом, под которым она чувствовала себя как под рентгеновским аппаратом. Он не сказал ни «здравствуйте», ни «очень приятно», ни «проходите». Он просто ждал, когда она закончит и уберется восвояси, и его ожидание было красноречивее любых слов.

— Дело в том, что... — Алиса прокашлялась, пытаясь вернуть себе самообладание и придать своему голосу хотя бы видимость уверенности. — У вас очень громко играет музыка. И... и шум от переезда был очень сильный. Мы с братом работаем дома... И нам было бы крайне неудобно, если бы вы... ну... могли бы вы, пожалуйста, сделать музыку немного потише? Хотя бы в вечернее время? Это было бы очень любезно с вашей стороны.

Она выпалила это на одном дыхании, чувствуя, как от собственной дерзости у неё подгибаются колени и кружится голова. Она ожидала чего угодно — взрыва агрессии, новой порции грубости, спора, насмешки. Но Сергей снова удивил её, хотя, если подумать, его реакция была вполне в его духе. Он просто кивнул, коротко и отрывисто, как будто отмахиваясь от назойливой мухи.

— Ага, — бросил он и, прежде чем Алиса успела что-либо добавить или хотя бы осознать произошедшее, захлопнул дверь перед её носом, оставив её стоять на лестничной клетке в полной растерянности.

Алиса осталась стоять на лестничной клетке, ошарашенная такой реакцией, которая была хуже любого скандала. Ей показалось, что она только что разговаривала не с живым человеком, а с каменной стеной, с бездушным автоматом, который не способен на эмпатию. Он не извинился, не пообещал исправиться, не проявил ни малейшей заинтересованности в том, что ей было нужно. Он просто согласился, но в этом его коротком, рубленом «ага» было столько пренебрежения, столько равнодушия, столько холодного безразличия, что Алиса почувствовала себя униженной и растоптанной. Она вернулась домой, тихо прикрыв за собой входную дверь, стараясь не шуметь, как будто в этом все еще был какой-то смысл.

— Ну что? — спросил Максим, выглядывая из кухни, где он, судя по всему, нервно мерил шагами пространство. — Удалось с ним договориться?

— Не знаю, — честно ответила Алиса, прислонившись спиной к двери и прикрыв глаза. — Он сказал «ага» и закрыл дверь. Прямо перед моим носом.

— И все? — удивился брат.

— И все, — подтвердила она.

— Ну, хоть не послал матом, — усмехнулся Максим, пытаясь разрядить обстановку. — Будем надеяться, что он тебя услышал и сделал выводы.

Но Алиса знала, что дело не в этом. Она чувствовала это какой-то глубинной, почти животной, первобытной интуицией, которая редко её подводила. Этот человек был не просто шумным соседом, который не догадывается о существовании других людей. Он был хищником, вторгшимся на их территорию, в их заповедник тишины и покоя. И он даже не посчитал нужным её заметить. Она была для него пустым местом, досадной помехой, на которую не стоит тратить ни времени, ни эмоций. Это чувство — быть стертой, несуществующей, невидимой — было, пожалуй, даже хуже самого громкого шума. Оно царапало изнутри, оставляя неприятный, ноющий осадок в душе.

Вечер прошел в тревожной, наэлектризованной тишине. Музыка за стеной больше не играла, но Алиса не могла расслабиться ни на секунду. Она прислушивалась к каждому звуку, доносившемуся из восемнадцатой квартиры, вздрагивая от любого шороха, от любого скрипа половиц, от любого приглушенного голоса. Обида и какое-то смутное, необъяснимое предчувствие перемен не давали ей покоя, вертелись в голове, не позволяя сосредоточиться ни на книге, ни на разговоре с братом. Она не могла понять, что именно её так задело. Может быть, этот ледяной, равнодушный взгляд, который прошел сквозь неё, как нож сквозь масло? Или грубость, с которой он захлопнул дверь, не дав ей даже договорить? Или осознание того, что их тихая, размеренная, тщательно выстроенная жизнь, которую они так бережно охраняли с братом, только что дала глубокую, возможно, непоправимую трещину?

Ночью она долго не могла уснуть, ворочаясь в постели и прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась ей обманчивой и ненадежной. Ей снились странные, обрывочные, тревожные сны, в которых она бежала по бесконечной, слабо освещенной лестнице, а за ней с оглушительным ревом невидимого мотоцикла гналась темная, бесформенная тень, от которой невозможно было скрыться. Алиса проснулась в холодном поту, с колотящимся сердцем и пересохшим горлом. За окном занимался серый, тоскливый, беспросветный рассвет, обещавший такой же унылый день, как и вчера. Дождь все так же монотонно барабанил по стеклу, словно пытаясь достучаться до неё с каким-то важным сообщением.

Она встала с кровати, накинула на плечи плед и подошла к окну, выглядывая на улицу сквозь мокрое стекло. Внизу, на парковке возле их подъезда, стоял он. Огромный, черный, блестящий от дождевых капель мотоцикл, который выглядел как спящий хищный зверь, готовый в любой момент проснуться и огласить округу своим грозным рыком. Рядом с мотоциклом не было никого, но Алиса знала — его хозяин где-то рядом, возможно, в той самой квартире за стеной, и он уже здесь, уже стал частью её мира, нравится ей это или нет. И от этого осознания по спине пробежал неприятный, колючий холодок. Их тихой жизни пришел конец. Она чувствовала это так же ясно, как приближение грозы, как сгущение туч перед бурей. Это была лишь первая ночь с шумным соседом. И она подозревала, что будет далеко не последней. Она стояла у окна, обхватив себя руками за плечи, и смотрела на этот черный, зловещий мотоцикл, чувствуя, как в её сердце, где раньше был только уют и покой, зарождается смутная, необъяснимая тревога, смешанная с любопытством. Это был взгляд в новую, неизвестную жизнь, которая началась с грохота и которая, как она подозревала, принесет еще немало потрясений в их с братом маленький, устоявшийся мир. Ей оставалось только надеяться, что этот ураган по имени Сергей пронесется мимо, не разрушив то, что им так дорого. Но, глядя на его мотоцикл, хищно блестевший в рассветных сумерках, она понимала, что эта надежда всего лишь иллюзия.

Глава 2. Друг моего брата

Прошло две недели с того самого судьбоносного, переломного дня, когда жизнь Алисы и Максима, прежде такая размеренная, предсказуемая и уютная, словно выверенная по линеечке и расписанная на годы вперёд, внезапно дала глубокую, едва заметную невооружённому глазу, но от того не менее существенную, необратимую трещину, через которую в их тщательно оберегаемый, герметично замкнутый мирок начала просачиваться новая, чуждая, дикая, совершенно необузданная и пугающая своей первобытной мощью энергия. За это время Сергей, этот несносный, шумный, бесцеремонный, грубоватый и абсолютно не вписывающийся в их тихое, интеллигентное существование сосед из восемнадцатой квартиры, успел не просто обжиться и пустить корни в своей новой холостяцкой берлоге, но и каким-то поистине непостижимым, почти мистическим, не поддающимся никакому рациональному объяснению образом стать неотъемлемой, необходимой, почти жизненно важной частью их повседневного быта, прочно и окончательно заняв то самое место, которое, как наивно полагала Алиса ещё каких-то пару недель назад, было навсегда, наглухо и бесповоротно закрыто для любых посторонних, для любого вторжения извне. И самое удивительное, самое невероятное, самое обескураживающее во всей этой запутанной и странной истории заключалось в том, что произошло это вовсе не из-за её хрупкой, деликатной, утончённой натуры, не из-за её вежливых, робких просьб или отчаянных попыток наладить хоть какое-то подобие добрососедских отношений, а благодаря Максиму, её тихому, замкнутому, погружённому в себя брату, который, как выяснилось совершенно неожиданно для неё, обладал поистине феноменальной, почти сверхъестественной способностью притягивать к себе людей подобного типа, словно мощнейший магнит, безошибочно притягивающий к себе железные опилки из кучи самого разнообразного металлолома.

Алиса до сих пор, даже спустя две полные недели, не могла до конца осознать и понять, как именно это произошло, в какой именно, неуловимый, растворившийся в потоке времени момент её брат, который ещё пару недель назад раздражённо морщился, закатывал глаза и всем своим видом выражал крайнюю степень недовольства при одном только упоминании о шумном, наглом соседе, и Сергей, этот громогласный, вечно хохочущий, не способный, казалось, разговаривать шёпотом в принципе, байкер с обветренным лицом и вечным запахом бензина, сумели найти общий язык и настолько стремительно, настолько тесно и неразрывно сблизиться, что теперь их невозможно было представить друг без друга, словно они были двумя половинками одного целого, наконец-то нашедшими друг друга после долгих лет мучительных поисков. Всё началось, как это ни банально и ни прозаично, с обычного футбольного матча, который Максим, заядлый, преданный болельщик с многолетним стажем и целым шкафом, забитым атрибутикой любимой команды, смотрел в тот субботний вечер в полном, абсолютном одиночестве, поскольку Алиса, никогда не разделявшая его страстной, почти фанатичной любви к этому виду спорта и находившая беготню двадцати двух взрослых мужчин за одним мячом занятием в высшей степени бессмысленным, предпочла уединиться в своей комнате с новым, захватывающим детективным романом, действие которого разворачивалось в туманном, мрачном Лондоне. В перерыве между таймами, когда напряжение достигло своего пика, а счёт на табло всё ещё оставался удручающе нулевым, Максим вышел на лестничную площадку, чтобы выбросить накопившийся за вечер мусор, и буквально нос к носу, лоб в лоб столкнулся с Сергеем, который, как выяснилось в ходе последующего разговора, тоже возвращался с какой-то дальней прогулки, и они, сначала неловко, скомканно, обмениваясь ничего не значащими фразами, вроде замечаний о неожиданно испортившейся погоде и вечной проблеме с парковкой во дворе, а затем всё более оживлённо и увлечённо, разговорились, и слово за слово, фраза за фразой, выяснилось, что оба они болеют за одну и ту же команду, испытывают одинаковую, почти священную, передающуюся из поколения в поколение неприязнь к одному известному, богатому футбольному клубу и вообще имеют, как ни странно, множество общих интересов, увлечений и взглядов на жизнь, о существовании которых Алиса, прожившая с братом под одной крышей всю свою сознательную жизнь, даже не подозревала.

Уже на следующий день, в воскресенье, когда солнце лениво пробивалось сквозь занавески, а Алиса готовила свой традиционный воскресный завтрак, Сергей впервые переступил порог их квартиры, и с этого самого, без преувеличения, исторического момента его визиты стали такой же неотъемлемой, привычной, почти незамечаемой частью их жизни, как утренний, обжигающий губы кофе, как монотонный, убаюкивающий стук дождя по жестяному карнизу за окном, как тихое, умиротворяющее тиканье старинных бабушкиных часов, висевших в прихожей с незапамятных времён. Он приходил без приглашения, без предварительного звонка, безо всяких церемоний, условностей и политесов, просто распахивал входную дверь своим собственным ключом (который Максим, к величайшему изумлению и тайному, глубоко запрятанному негодованию Алисы, выдал ему на третий день их стремительно развивающегося знакомства, даже не посоветовавшись с ней) и заполнял собой всё пространство квартиры, которое тут же начинало казаться слишком маленьким, слишком тесным, слишком хрупким и слишком уязвимым для его мощной, грубоватой, всепоглощающей энергетики. Он приносил с собой резкий, терпкий запах бензина, разогретого металла и уличного, пронизывающего ветра, оставлял в прихожей свои тяжёлые, грубые кожаные ботинки, которые казались Алисе похожими на средневековые орудия пытки, и проходил в гостиную, где Максим уже суетливо накрывал на стол, доставал из шкафчиков пакеты с чипсами, солёными орешками, бутылки с пивом и всё то, что они с Сергеем, объединённые общей страстью к футболу, считали непременными, священными атрибутами настоящего, истинно мужского времяпрепровождения.

Алиса, которая поначалу, движимая врождённым чувством справедливости и желанием сохранить хотя бы видимость прежнего порядка, пыталась протестовать — сначала молчаливым, красноречивым неодобрением, выражавшимся в поджатых губах и демонстративно холодных взглядах, затем робкими, почти извиняющимися замечаниями, а потом и прямыми, отчаянными вопросами, обращёнными к брату, вроде: «Неужели он не может сидеть у себя дома?» или «Почему он вечно торчит здесь, как у себя в гостях?» — в конце концов, измотанная бесплодной борьбой, была вынуждена смириться с неизбежным и принять новую реальность, в которой их тихая, упорядоченная, подчинённая строгому распорядку жизнь была безвозвратно и бесповоротно нарушена вторжением этого громогласного, неотёсанного варвара. Она пыталась избегать его, старалась как можно реже выходить из своей комнаты в те часы, когда он был у них, и делала вид, что полностью, целиком и без остатка поглощена своей важной, ответственной работой, требующей абсолютной тишины и концентрации, но это было практически невозможно, поскольку Сергей, казалось, не понимал самого значения словосочетания «личное пространство» и вёл себя так, словно весь мир, включая их квартиру, был его собственным домом, а все окружающие люди — его добрыми друзьями, обязанными радоваться его появлению. Он мог запросто, безо всякого стука, заглянуть в её комнату, чтобы спросить, нет ли у них случайно зарядки для телефона, или, что было ещё более возмутительно, без тени смущения открыть дверь ванной, когда она там умывалась, после чего, вместо того чтобы рассыпаться в извинениях и смущённо удалиться, просто хмыкал, бросал короткое, небрежное «ой» и закрывал дверь с таким невозмутимым видом, будто это она была виновата в том, что оказалась на его пути, не предусмотрительно заперев дверь на щеколду.

Больше всего Алису, привыкшую к тишине, к спокойствию, к почти монастырской атмосфере их квартиры, раздражало и выводило из себя то, как Сергей смотрел футбол. Это был не просмотр спортивного матча, не спокойное, вдумчивое наблюдение за игрой, а настоящее ритуальное действо, разворачивающееся по всем законам древней драмы, сопровождающееся громкими, истошными криками, бурной, почти театральной жестикуляцией, проклятиями в адрес судьи и противников и такими энергичными, эмоциональными комментариями, что у Алисы начинали болеть уши, даже когда она сидела в своей комнате, заткнув их наушниками с шумоподавлением, включив на полную громкость. Она решительно не могла понять, как её брат, который всегда был таким тихим, сдержанным, деликатным и тактичным, терпит этот нескончаемый, оглушительный поток звуков и эмоций, и почему он, который раньше раздражался даже от громкого кашля соседей сверху, теперь сидит рядом с Сергеем с таким счастливым, умиротворённым видом, словно обрёл давно потерянного, горячо любимого брата. В эти моменты Алиса чувствовала себя чужой в собственном доме, лишней, незваной гостьей на празднике, на который её никто не приглашал, и это ощущение было настолько болезненным, настолько острым и пронзительным, что ей приходилось прикладывать поистине невероятные, титанические усилия, чтобы не разрыдаться от обиды, от горечи и от леденящего душу, всепоглощающего одиночества.

Но самым страшным, самым невыносимым, самым мучительным и постыдным в этой новой, перевернувшейся с ног на голову реальности было то, о чём Алиса не могла рассказать никому на свете, то, в чём она боялась признаться даже самой себе, оставаясь наедине с собой в тёмные, бессонные ночи. Она начинала к нему привыкать. Нет, не так. Она начинала его замечать. По-настоящему замечать. Замечать так, как замечают не просто соседа или друга брата, а нечто гораздо более значительное, волнующее и опасное. Она ловила себя на том, что, садясь за работу, прислушивается к звукам из гостиной, пытаясь угадать, о чём они говорят с Максимом и смеётся ли он сейчас так же раскатисто, так же заразительно, как в тот первый день их встречи на лестничной площадке. Она ловила себя на том, что её взгляд, помимо её воли и сознания, задерживается на его фигуре, когда он проходит мимо её комнаты, и что она изучает его — украдкой, исподтишка, как воровка, крадущая чужое, запретное сокровище. Она замечала, как красиво, как слаженно двигаются мускулы на его руках, когда он жестикулирует, как на его крепкой, загорелой шее набухает вена, когда он смеётся, как его серые, стальные, холодные глаза вспыхивают живым, искренним азартом, когда его команда забивает гол. Она ненавидела себя за это, презирала это новое, постыдное, предательское чувство, которое поселилось в её сердце, словно непрошеный, незваный гость, но ничего, решительно ничего не могла с собой поделать.

Однажды вечером, когда Максим вышел на кухню, чтобы принести новую порцию закусок, а Сергей остался в гостиной в полном, абсолютном одиночестве, Алиса, набиравшая воду в чайник, нечаянно, случайно, сама того не желая, перехватила его взгляд. Он сидел на диване, развалившись в своей обычной, вальяжной манере, закинув ногу на ногу и откинувшись на мягкую спинку, и смотрел на неё. Просто смотрел, без улыбки, без насмешки, без той ледяной, отстранённой вежливости, которая так поразила и ранила её при их первой встрече. В его взгляде было что-то другое, что-то глубокое, задумчивое, оценивающее, почти изучающее, словно он видел её насквозь, словно он читал её самые сокровенные, самые тайные мысли, и от этого пронзительного, обнажающего взгляда у Алисы перехватило дыхание, а щёки вспыхнули так ярко, так горячо, что она поспешно отвернулась, сделав вид, что поправляет кран, хотя руки её дрожали, а сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала, как его взгляд обжигает ей затылок, как он прожигает её насквозь, и это ощущение было настолько острым, настолько пронзительным, настолько невыносимым, что ей захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе. К счастью, в этот самый напряжённый момент вернулся Максим, и всё снова встало на свои места, но этот короткий, мимолётный эпизод оставил в душе Алисы глубокий, незаживающий, кровоточащий след.

С каждым днём Сергей всё больше и больше, всё глубже и глубже врастал в их жизнь, и если сначала его визиты ограничивались вечерними посиделками и совместными просмотрами футбольных матчей, то вскоре он стал появляться у них и по утрам, и днём, и даже глубокой ночью, когда ему вдруг приходила в голову какая-нибудь очередная безумная идея или когда ему просто становилось скучно в его пустой, неуютной квартире. Он мог позвонить Максиму в одиннадцать вечера, когда тот уже лежал в постели, и предложить посмотреть какой-нибудь фильм, который он только что скачал, и Максим, который раньше ложился спать строго в десять, теперь послушно, безропотно поднимался с постели и шёл открывать ему дверь, бормоча что-то о том, что «это ненадолго». Алиса скрипела зубами в своей комнате, уткнувшись в подушку, и пыталась заснуть, но звуки мужских голосов и приглушённого смеха проникали даже сквозь закрытую дверь, и она ворочалась до глубокой ночи, чувствуя, как в ней закипает бессильное, жгучее раздражение, смешанное с чем-то, что она отказывалась называть и признавать.

Особую, совершенно особую роль в их странном, нелепом, противоестественном соседстве играл гараж. У Сергея был гараж, расположенный на задворках их двора, старый, полуразвалившийся кирпичный бокс, доставшийся ему, по-видимому, от какого-то дальнего родственника, и в этом гараже он проводил едва ли не больше времени, чем в своей собственной квартире. Там он чинил свой драгоценный, обожаемый мотоцикл, который, как выяснилось, был не просто средством передвижения, а настоящим объектом поклонения, требующим постоянного, непрерывного внимания, ухода и совершенствования. Алиса, которая никогда не понимала страсти к технике, с изумлением, смешанным с недоверием, наблюдала, как Максим, этот сугубо городской, кабинетный человек, начинает всё чаще и чаще пропадать в гараже у Сергея, возвращаясь оттуда с перемазанными маслом руками и счастливой, почти детской улыбкой на лице. Она не могла поверить, что её брат, который раньше не мог забить и гвоздя, теперь с увлечением крутит какие-то гайки, протирает какие-то детали и с умным видом рассуждает о преимуществах карбюраторных двигателей перед инжекторными.

Однажды, в один из тех редких солнечных дней, когда небо над городом становилось пронзительно голубым и прозрачным, как весенняя капель, Алиса, устав от душной квартиры, решила немного прогуляться по двору и, сама того не желая, оказалась рядом с гаражом Сергея. Ворота гаража были распахнуты настежь, и из его тёмного нутра доносилась какая-то хрипловатая, ритмичная музыка, а также звуки ударов металла о металл. Алиса хотела было развернуться и уйти, пока её никто не заметил, но любопытство, это древнее, иррациональное чувство, которое так часто губило героинь романов и которое, как оказалось, было свойственно и ей, заставило её замедлить шаг. Она сделала вид, что рассматривает кусты сирени, растущие вдоль забора, а сама тем временем осторожно скосила глаза в сторону гаража.

То, что она увидела, заставило её замереть на месте, словно поражённую молнией. Сергей, одетый в старую, перепачканную мазутом футболку и такие же старые, выцветшие джинсы, стоял, наклонившись над своим мотоциклом, и что-то сосредоточенно подкручивал в его внутренностях. Его руки, сильные, жилистые, с длинными пальцами, были покрыты чёрными пятнами, и он время от времени вытирал их о штаны, оставляя на дениме всё новые и новые следы. Лицо его было сосредоточено, брови сведены к переносице, а губы шептали что-то неслышное — возможно, он разговаривал со своим железным другом, как это делают некоторые механики, вкладывая в работу частичку своей души. На его спине, под тонкой тканью футболки, перекатывались литые мышцы, и Алиса, сама того не желая, залюбовалась этой картиной — картиной чистой, необузданной, первобытной силы, которая исходила от этого человека даже в самые спокойные моменты его жизни. Она стояла там, спрятавшись за кустами, как преступница, и чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, а щёки пылают от стыда и от чего-то ещё, чего она не могла и не хотела называть.

Внезапно, словно почувствовав её взгляд, Сергей резко выпрямился и обернулся. Алиса вздрогнула и попыталась отпрянуть, но было уже поздно — их взгляды встретились. Он смотрел на неё несколько долгих, томительных секунд, и на его лице не было ни удивления, ни раздражения, ни той скучающей отстранённости, которая так ранила её в первый раз. В его серых глазах промелькнуло что-то неуловимое, какое-то смутное выражение, которое Алиса не смогла разгадать, но которое заставило её почувствовать себя так, словно она стоит перед ним абсолютно обнажённой, лишённая всех своих защитных покровов. Затем он медленно, одними уголками губ, усмехнулся, и эта усмешка, кривоватая, наглая, была настолько интимной, словно он только что прочитал все её тайные мысли, что Алиса, не выдержав, развернулась и бросилась бежать. Она бежала, не разбирая дороги, чувствуя, как ветер обжигает ей лицо, а сердце, кажется, готово выпрыгнуть из груди, и в этот момент она ненавидела его всей душой. Ненавидела за то, что он ворвался в её жизнь, нарушил её покой, лишил её сна и заставил её чувствовать то, чего она не должна была чувствовать.

Вечером того же дня, когда Алиса сидела в своей комнате, пытаясь сосредоточиться на работе, а из гостиной доносились уже привычные звуки мужского смеха и приглушённого разговора, в дверь её комнаты постучали. Алиса вздрогнула, мгновенно выныривая из своих мыслей, и обернулась. На пороге стоял Сергей. Он был один, без Максима, и держал в руках две кружки с горячим чаем. Алиса уставилась на него, не в силах произнести ни слова, и чувствовала, как её горло сжимается от волнения. Он сделал шаг вперёд, затем другой, и вот он уже стоял у её стола, протягивая ей одну из кружек, от которой поднимался ароматный пар.

— Максим сказал, ты любишь с ромашкой, — произнёс он своим низким, слегка хрипловатым голосом, который в тишине её комнаты прозвучал особенно громко. — Держи. А то сидишь тут одна, как сыч.

Алиса открыла рот, чтобы ответить, но из её горла не вырвалось ни звука. Она просто взяла кружку из его рук, стараясь не коснуться его пальцев, и сделала вид, что отхлёбывает чай, хотя на самом деле ей казалось, что она сейчас захлебнётся собственным смущением. Сергей постоял ещё несколько секунд, глядя на неё с тем же задумчивым, оценивающим выражением, которое так поразило её утром, а затем развернулся и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Алиса осталась сидеть в полной растерянности, сжимая в руках тёплую кружку, и чувствовала, как по её телу разливается предательское тепло, причиной которому был, как она подозревала, вовсе не горячий чай.

Она не знала, что ей делать с этим новым, пугающим чувством, которое поселилось в её душе, словно змея, свернувшаяся кольцом. Она не знала, как вести себя с этим человеком, который одновременно раздражал её до скрежета зубов и притягивал её с неудержимой силой. Она не знала, как объяснить самой себе, почему её сердце начинает биться быстрее, когда она слышит его шаги в прихожей, и почему её щёки заливаются краской, когда она встречает его взгляд. Она знала только одно: её тихая, спокойная, предсказуемая жизнь, та жизнь, которую она так тщательно выстраивала на протяжении пяти лет, уже никогда не будет прежней. И этот человек, этот шумный сосед, этот друг её брата, этот варвар, ворвавшийся в её дом без стука, был тому причиной.

Ночью, лежа в постели и глядя в тёмный потолок, Алиса снова и снова прокручивала в голове сцену в гараже, его усмешку, его взгляд, который, казалось, проникал в самую её душу, и не могла избавиться от щемящего чувства в груди, которое было похоже на странную смесь тоски, волнения и предвкушения. Она думала о том, что будет дальше, о том, как долго сможет скрывать свои чувства, о том, как отреагирует Максим, если вдруг узнает о том, что происходит в её душе, и о том, что скажет сам Сергей, если когда-нибудь поймёт, что скрывается за её робкими взглядами и молчаливым неодобрением. Она не находила ответов на эти вопросы, и от этого ей становилось ещё тревожнее, ещё беспокойнее, ещё страшнее. Она заснула только под утро, и ей снова снился тот же сон — бесконечная лестница, тёмный силуэт за спиной и оглушительный рёв мотоцикла, который, казалось, преследовал её повсюду.

Глава 3. Год наблюдений

Время, эта неуловимая, неумолимая, вечно ускользающая субстанция, которая, как принято считать в бесчисленных философских трактатах, сентиментальных романах и утешительных беседах, лечит любые, даже самые глубокие и, казалось бы, неизлечимые душевные раны, притупляет любые, даже самые острые и мучительные чувства, и возвращает человека в состояние того блаженного, умиротворенного покоя, в котором он пребывал до того, как в его размеренную, предсказуемую жизнь вторглось нечто, перевернувшее все с ног на голову, в случае Алисы повела себя совершенно непредсказуемым, парадоксальным и даже, можно сказать, откровенно коварным, предательским образом: вместо того чтобы постепенно, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, стирать из ее памяти образ Сергея, вместо того чтобы притуплять остроту ее переживаний, размывать контуры ее тайной одержимости и возвращать ее в то состояние безмятежного, почти сомнамбулического спокойствия, в котором она существовала до его внезапного появления в ее жизни, оно, это самое время, эта невидимая, но всесильная стихия, начало работать против нее, с какой-то изощренной, садистской жестокостью усиливая и углубляя то, что она так отчаянно, так самозабвенно и так безуспешно пыталась в себе подавить, вытравить, уничтожить.

Год. Целый долгий, невероятно насыщенный событиями, переменами, открытиями и разочарованиями год прошел с того самого октябрьского дня, когда Сергей впервые переступил порог их дома, ворвавшись в их жизнь, как вихрь, как ураган, как неумолимая стихия, сметающая все на своем пути, и за этот год он успел стать для Алисы не просто соседом, не просто другом Максима, не просто частью их повседневной, рутинной жизни, а чем-то гораздо большим, чем-то настолько всеобъемлющим и всепоглощающим, о чем она не решалась думать вслух, но что ощущала каждой клеточкой своего измученного, истосковавшегося по сильным чувствам существа. Он стал ее наваждением, ее тихим, глубоко запрятанным, тщательно скрываемым от посторонних глаз помешательством, ее личным, индивидуальным видом медленного, сладкого, мучительного самоуничтожения, которое она сама себе выбрала, не имея ни сил, ни желания сопротивляться этому разрушительному, но такому манящему чувству.

Алиса, которая всегда считала себя человеком рациональным, сдержанным, не склонным к излишней эмоциональности и романтическим порывам, незаметно для самой себя превратилась в настоящего коллекционера, но коллекционировала она не предметы, не вещи, не материальные ценности, а моменты, мимолетные, ускользающие, невесомые мгновения, которые она научилась ловить, фиксировать и бережно сохранять в тайниках своей памяти, как другие коллекционируют марки, монеты, редкие книги или произведения искусства. Она складывала эти моменты в свою внутреннюю сокровищницу, в ту потаенную комнату своей души, куда не было доступа никому, кроме нее самой, и она бережно, с трепетом и какой-то почти религиозной благоговейностью перебирала их перед сном, как скупец перебирает золотые монеты, наслаждаясь их блеском, их весом, их значимостью, и каждый из этих моментов, каждая из этих драгоценных, бесценных частичек чужой жизни был для нее дороже любого сокровища, любого бриллианта, любого шедевра мирового искусства.

Она научилась замечать мельчайшие, незначительные детали, которые раньше, до появления Сергея в ее жизни, ускользали от ее внимания, как ускользает от внимания невнимательного зрителя фон, на котором разворачивается основное действие картины, и эти детали постепенно, день за днем, неделя за неделей, складывались в ее сознании в причудливую, многогранную, объемную мозаику, из которой, как из тысяч крошечных осколков цветного стекла, складывался портрет человека, которого она, как ей казалось, знала лучше, чем кого бы то ни было на свете, лучше, чем саму себя, и который в то же время оставался для нее абсолютной, непроницаемой, непостижимой загадкой, тайной, разгадать которую она не могла, как ни старалась.

Она коллекционировала его смех. Этот низкий, раскатистый, грудной смех, который, казалось, исходил откуда-то из самой глубины его существа, из той таинственной, недоступной для посторонних области, где рождаются самые искренние, самые неподдельные эмоции, наполняя собой все окружающее пространство и заставляя вибрировать воздух, как от мощных, ритмичных ударов огромного, старинного колокола, созывающего прихожан на торжественную службу. Он смеялся редко, но метко, и его смех был подобен грому среди ясного неба — внезапный, мощный, сотрясающий все вокруг, заставляющий вздрагивать и оборачиваться. Алиса, которая за долгие месяцы наблюдений стала настоящим экспертом в области его смеха, знала, что у него есть разные оттенки, разные градации, разные степени интенсивности этого проявления радости: громкий, заразительный, неудержимый хохот, который вырывался из его груди, когда Максим рассказывал очередную удачную шутку или когда его любимая футбольная команда забивала решающий гол в ворота противника; короткий, отрывистый, почти презрительный смешок, который он издавал, когда слышал что-то, что казалось ему глупым, нелепым, недостойным его внимания; и тот особый, тихий, почти интимный, приглушенный смех, который он издавал, когда разговаривал по телефону с кем-то, кто был ему действительно дорог, кто имел доступ к тем уголкам его души, о существовании которых Алиса могла только догадываться.

Этот последний вид смеха Алиса ненавидела больше всего, ненавидела с какой-то яростной, почти звериной ненавистью, потому что он был адресован не ей, а кому-то другому, кому-то невидимому, незримо присутствовавшему в его жизни, и потому что она, подслушивая его из своей комнаты, из своего укрытия, из своей добровольной тюрьмы, чувствовала себя так, словно ворует чужое, не принадлежащее ей счастье, словно она — воровка, проникшая в чужой дом и крадущая самое ценное, что там есть.

Она коллекционировала его запах. Это было, пожалуй, самое сильное, самое стойкое, самое предательское из всех ее коллекционерских увлечений, потому что запах — это та субстанция, которую невозможно контролировать, невозможно запереть в ящик, невозможно спрятать от самой себя. Его запах был сложным, многогранным, многослойным, как букет дорогого, выдержанного вина, и Алиса, обладавшая от природы тонким, чувствительным обонянием, доставшимся ей, вероятно, от матери, которая могла определить состав любого блюда, просто вдохнув его аромат, научилась различать в нем десятки, если не сотни оттенков, нюансов, полутонов, каждый из которых вызывал в ней свою, особую гамму чувств. Основу, фундамент, базу этого запаха составлял, конечно же, запах бензина — тяжелый, терпкий, сладковатый, немного дурманящий, который пропитал всю его одежду, его кожу, его волосы, каждую пору его тела и который, казалось, невозможно было выветрить никакими средствами, никакими шампунями, никакими гелями для душа, никакими стиральными порошками.

К бензину примешивался запах машинного масла, металла, разогретого на солнце асфальта, выхлопных газов и еще чего-то неуловимо технического, индустриального — весь этот грубый, резкий, агрессивный букет, который должен был бы отталкивать, вызывать отвращение, желание поморщиться и отойти подальше, но который, к величайшему изумлению Алисы, к ее собственному недоумению и тайному стыду, обладал для нее какой-то странной, почти гипнотической, почти наркотической привлекательностью. Но поверх всего этого, словно драгоценный камень в грубой, неотесанной оправе, словно роза, выросшая посреди бензоколонки, лежал запах дорогого мужского парфюма — терпкий, древесный, благородный, с нотами сандала, кожи, мускуса и чего-то неуловимо восточного, что-то вроде мирры, ладана или амбры, что-то, что вызывало в воображении образы далеких, экзотических стран, древних храмов, таинственных ритуалов и запретных удовольствий. Алиса так и не смогла узнать, что это за парфюм, хотя несколько раз тайком, когда оставалась в квартире одна, обыскивала полки в ванной, перебирая флаконы, баночки и тюбики, в надежде найти тот самый заветный пузырек, но этот запах навсегда врезался в ее память, стал частью ее самой, став для нее ольфакторным символом самого Сергея, его визитной карточкой, его неотъемлемым атрибутом.

Всякий раз, когда он проходил мимо нее, когда его рука случайно касалась ее руки, когда он наклонялся к ней, чтобы что-то сказать, она невольно, инстинктивно, помимо своей воли вдыхала глубже, стараясь вобрать в себя как можно больше этого запаха, как можно полнее насытить им свои легкие, свою кровь, свою душу, и от этого по ее телу разливалась теплая, тягучая, обволакивающая волна, смешанная с острым, колючим чувством вины и стыда за свою слабость, за свою зависимость, за свое унизительное, недостойное поведение.

Она коллекционировала его жесты, его привычки, его манеру двигаться, говорить, смотреть, молчать, его походку, его осанку, его мимику — все то, что составляло его внешний, видимый образ, но что, как ей казалось, было лишь верхушкой айсберга, лишь оболочкой, скрывавшей под собой нечто гораздо более глубокое, сложное и загадочное. То, как он запускал пятерню в волосы, когда задумывался, и как его темные, густые пряди падали на лоб, создавая на фоне светлой кожи резкий, драматичный контраст, достойный кисти великого художника; то, как он, сидя на диване, закидывал ногу на ногу и откидывался на спинку, вытягивая перед собой руки и сцепляя пальцы в замок, отчего его плечи казались еще шире, а весь он — еще более расслабленным, уверенным в себе, хозяином положения; то, как он пил пиво, делая большие, жадные, почти звериные глотки и вытирая губы тыльной стороной ладони, небрежным, размашистым движением; то, как он, уходя, бросал через плечо короткое, ничего не значащее «давай» или «до связи», не оглядываясь, не прощаясь по-настоящему, словно прощание было для него чем-то несущественным, не заслуживающим внимания.

Все эти мелочи, незначительные сами по себе, не имеющие никакого смысла вне контекста, складывались в ее сознании в сложный, детализированный, объемный портрет, который она могла бы нарисовать с закрытыми глазами, если бы у нее хватило на это смелости и если бы у нее был талант художника, но вместо этого она хранила этот портрет в своей памяти, в своем сердце, в своей душе, и он был для нее ценнее любой картины, любого шедевра мирового искусства.

Но главное, что коллекционировала Алиса, главное, что она бережно хранила в самой глубине своей души, в том потаенном месте, куда она сама боялась заглядывать, были его взгляды. Те редкие, случайные, мимолетные взгляды, которые он бросал на нее, когда думал, что она не видит, или когда не успевал отвести глаза достаточно быстро, или когда она сама, осмелев, ловила его взгляд в отражении зеркала или оконного стекла. Эти взгляды были для нее как глоток свежего воздуха для утопающего, как луч солнца, пробившийся сквозь толщу мрачных, свинцовых туч, как мимолетная улыбка незнакомца в безликой, равнодушной толпе, как проблеск надежды в беспросветной тьме отчаяния. Она ловила их украдкой, затаив дыхание, замирая от страха и восторга, и каждый раз ее сердце начинало биться с такой силой, с такой скоростью, что ей казалось, будто оно вот-вот выпрыгнет из груди, проломит ребра, разорвет кожу и выдаст ее с головой, обнажив перед всеми ее постыдную, унизительную тайну.

Иногда, в самые счастливые и самые мучительные моменты, ей казалось, что в этих взглядах она видит что-то большее, чем простое любопытство или случайность, что-то, что могло бы стать началом чего-то большего, чего-то, что изменило бы все, что наполнило бы ее жизнь новым смыслом, но затем Сергей отворачивался, отводил глаза, возвращался к своим делам, и она снова погружалась в пучину сомнений, неуверенности, самоуничижения и горького разочарования. В большинстве же случаев его взгляд, обращенный к ней, был равнодушным, отсутствующим, пустым, скользящим по поверхности, как солнечный луч скользит по поверхности воды, не проникая в глубину, как взгляд человека, смотрящего на привычный, надоевший пейзаж за окном. Он смотрел на нее так, как смотрят на привычный предмет интерьера, на часть обстановки, которая всегда на своем месте, которая выполняет свою функцию, но не вызывает ни интереса, ни эмоций, ни желания узнать что-то большее. И это равнодушие, это полное, абсолютное, всеобъемлющее отсутствие какого бы то ни было интереса к ее персоне, к ее внешности, к ее внутреннему миру, было для Алисы самым мучительным, самым невыносимым, самым разъедающим душу чувством, от которого не было спасения ни в работе, ни в книгах, ни в музыке, ни в долгих прогулках по ночному городу.

Она пыталась бороться с собой. Она придумывала себе десятки, сотни оправданий и объяснений, стараясь рационализировать свое чувство, втиснуть его в рамки логики и здравого смысла, доказать самой себе, что оно не имеет права на существование. Она убеждала себя в том, что ее чувство — это не любовь, а всего лишь следствие одиночества, скуки, недостатка новых впечатлений, что это просто гормональный всплеск, который скоро пройдет, что это не более чем иллюзия, мираж, порожденный ее богатым воображением. Она говорила себе, что он совершенно ей не подходит, что он грубый, неотесанный, неспособный на тонкие чувства, что он из другого мира, из мира бензина, металла и скорости, в то время как она — из мира книг, красок и тишины, что он никогда не обратит на нее внимания, потому что она для него — пустое место, сестра его друга, не более того, просто часть фона, на котором разворачивается его жизнь. Она давала себе клятвы, торжественные, нерушимые клятвы, что перестанет о нем думать, что выбросит его образ из своей головы, что начнет встречаться с другими мужчинами, что займет себя чем-то, что отвлечет ее от навязчивых, изматывающих мыслей, что она станет прежней Алисой, спокойной, уравновешенной, довольной своей жизнью.

Но все ее клятвы, все ее благие намерения, все ее попытки вырваться из этого порочного круга разбивались о скалы реальности в тот самый момент, когда она слышала знакомый звук его шагов на лестнице, или рев его мотоцикла под окнами, или запах его парфюма, проникающий сквозь открытую дверь, или когда она видела его имя на экране телефона Максима. Она сдавалась снова и снова, снова и снова, бессчетное количество раз, и с каждым разом ее поражение было все более полным, все более безоговорочным, все более унизительным, и она все глубже погружалась в трясину своей одержимости, не видя выхода, не видя спасения, не видя конца этому безумию.

Осень снова сменила зиму, зима — весну, весна — лето, и вот уже снова наступил октябрь, тот самый месяц, который стал для Алисы символом начала ее падения, ее медленного, неотвратимого сползания в бездну неразделенного чувства, и она с горькой, саркастической иронией вспоминала тот день, когда она впервые увидела Сергея на пороге его квартиры и почувствовала первые, еще смутные, еще не оформившиеся, но уже тревожные, предостерегающие сигналы того, что ее жизнь изменится навсегда, что она уже никогда не будет прежней. За этот год произошло много событий, много перемен, много того, что в другой ситуации могло бы считаться важным и значительным: Максим получил повышение на работе и стал еще более погруженным в свои проекты, еще более отсутствующим, еще более далеким; Алиса завершила несколько крупных заказов и приобрела новых клиентов, что позволило ей отложить немного денег; их фиалки на подоконнике, за которыми она ухаживала с особой, почти материнской нежностью, разрослись и зацвели с небывалой пышностью, словно поддерживая свою хозяйку в ее тайной, неравной борьбе. Но самым главным событием, самым значительным изменением в их жизни было, конечно же, то, что Сергей стал для них кем-то вроде члена семьи, кого-то, кто воспринимался как данность, как неотъемлемая часть домашнего уклада, как человек, без которого уже невозможно представить их маленький, замкнутый мирок, их устоявшийся, предсказуемый быт.

Алиса помнила тот день, когда все окончательно встало на свои места, тот день, который стал переломным моментом в истории ее тайных чувств, точкой невозврата, после которой уже нельзя было делать вид, что ничего не происходит. Это было в начале октября, в тот самый период, когда осень, прощаясь с последними теплыми днями, начинает напоминать о себе холодными утренниками, желтеющей листвой, пронзительно-голубым, каким-то особенно прозрачным небом и тем особым, чуть горьковатым запахом увядания, который висит в воздухе, наполняя душу смутной, необъяснимой тоской. Алиса возвращалась домой из булочной, расположенной в соседнем квартале, куда она отправилась за свежим хлебом и любимыми маковыми булочками, которые она так любила есть по утрам с кофе, сидя на кухне и глядя в окно на пробуждающийся город. Она шла по двору, рассеянно разглядывая деревья, уже начавшие сбрасывать свою позолоту, и вдруг, подняв голову к окнам их квартиры, замерла как вкопанная, словно ноги ее приросли к земле, словно время остановилось, словно весь мир перестал существовать.

У подъезда, на том самом месте, где обычно стоял мотоцикл Сергея, она увидела его самого. Он стоял спиной к ней, но она узнала его мгновенно, безошибочно, по этой характерной, чуть разболтанной, уверенной позе, по широким плечам, обтянутым черной кожаной курткой, по взлохмаченным темным волосам, которые трепал осенний ветер. А рядом с ним стояла она. Девушка. Высокая, стройная, ослепительно, вызывающе красивая, с длинными светлыми волосами, струящимися по спине, как расплавленное золото, как водопад, как поток солнечного света, и одетая в короткое, облегающее платье, которое подчеркивало каждый изгиб ее безупречной, отточенной, словно у модели, фигуры, каждую линию ее тела, каждое ее достоинство. Она запрокинула голову назад, глядя на Сергея снизу вверх, и на ее лице была написана та особая, собственническая, уверенная, торжествующая улыбка, которая бывает только у женщин, точно знающих, что они любимы и желанны, что они обладают властью над этим мужчиной, что они — центр его вселенной. Сергей наклонился к ней, и Алиса увидела, как его руки легли на ее тонкую талию, как он притянул ее к себе, как его губы коснулись ее губ, сначала нежно, почти невесомо, как прикосновение крыла бабочки, а затем все более страстно, все более требовательно, все более жадно, так, как умеют целовать только те, кто хорошо знает, чего хочет, и привык это получать, кто не сомневается в своем праве на обладание.

Алиса стояла, словно пораженная громом, словно оглушенная, словно парализованная, не в силах отвести взгляд от этой сцены, которая разворачивалась перед ее глазами, как в замедленной съемке, как в страшном сне, от которого невозможно проснуться. Она чувствовала, как внутри нее что-то обрывается, как рушится какой-то невидимый, но прочный мост, который она так долго и так старательно строила в своих мечтах, мост надежды, мост веры в чудо, мост, соединявший ее с миром, в котором Сергей мог бы принадлежать ей. Она чувствовала, как по ее телу разливается ледяной холод, сковывая каждую мышцу, каждую клеточку, а затем этот холод сменяется жгучей, обжигающей волной боли, которая, казалось, пронзает ее насквозь, от макушки до пяток, разрывая ее на части. Это была ревность. Та самая ревность, о которой она так много читала в книгах, но которую никогда не испытывала сама, — острая, колючая, разъедающая душу, как кислота, разъедающая металл, заставляющая мир терять свои краски, становясь черно-белым и плоским, лишенным глубины и объема. Она стояла, сжимая в руках пакет с булочками, и чувствовала, как по щекам текут слезы, горячие, быстрые, соленые, оставляющие за собой влажные дорожки на коже, и не могла сдвинуться с места, не могла отвести глаз, не могла заставить себя развернуться и уйти, убежать, скрыться от этой боли.

А потом, словно сквозь пелену тумана, словно из глубины ее подсознания, словно откуда-то извне, она услышала свой собственный внутренний голос, который прозвучал на удивление ясно, отчетливо и спокойно, словно он произносил нечто давно известное, давно понятое, давно принятое. «Я влюбилась», — произнес этот голос, и это было не признание, не открытие, а скорее констатация факта, простого и неотвратимого, как восход солнца или смена времен года, как закон всемирного тяготения, как то, что не нуждается в доказательствах. «Я влюбилась в него. В этого грубого, наглого, равнодушного байкера, который даже не смотрит на меня. Я влюбилась в его смех, в его запах, в его жесты, в его взгляды, в его равнодушие. Я влюбилась в него так сильно, что это причиняет мне физическую боль. И я ничего не могу с этим поделать».

Это осознание накрыло ее с головой, как волна накрывает пловца, заплывшего слишком далеко от берега, как лавина накрывает неосторожного путника в горах, как тьма накрывает землю с наступлением ночи. Она почувствовала себя беспомощной, маленькой, потерянной, дезориентированной, но в то же время в этом новом, пугающем чувстве было что-то странно освобождающее, что-то, что наконец-то сняло с нее груз многомесячного притворства и самообмана, что-то, что позволило ей наконец признаться самой себе в том, что она так долго отрицала. Ей больше не нужно было придумывать оправдания, лгать самой себе, делать вид, что ничего не происходит, что все в порядке, что она контролирует ситуацию. Она влюбилась. Это случилось. Это было фактом, таким же неопровержимым, как то, что небо голубое, а трава зеленая. И теперь ей предстояло жить с этим чувством, нести его в себе, как несут крест, как несут тяжелую ношу, как несут неизлечимую болезнь, не имея ни малейшей надежды на взаимность, ни малейшей надежды на исцеление, ни малейшей надежды на спасение.

Тем временем Сергей и его спутница закончили целоваться и, смеясь чему-то своему, о чем-то оживленно разговаривая, направились к подъезду. Алиса, очнувшись от своего оцепенения, отпрянула за угол дома, чтобы не попасться им на глаза, и прижалась спиной к холодной кирпичной стене, чувствуя, как ее сердце бешено колотится в груди, как по лицу все еще текут слезы, как дрожат руки, сжимающие пакет с булочками. Она слышала их шаги, их голоса, их смех, и каждый звук отдавался в ее душе острой, пульсирующей болью, как удар ножа, как удар молота по наковальне. Она слышала, как хлопнула входная дверь, как затихли шаги, как наступила тишина, и только тогда, собрав последние остатки сил, она оторвалась от стены и медленно, едва волоча ноги, направилась к подъезду. В лифте она достала из кармана носовой платок и вытерла слезы, стараясь привести себя в порядок, чтобы Максим ни о чем не догадался. Она смотрела на свое отражение в зеркале лифта и видела бледную, осунувшуюся девушку с красными, опухшими глазами, и ей казалось, что она смотрит в лицо незнакомки, в лицо человека, которого она больше не знает, в лицо человека, которым она больше не является.

Вечером того же дня, когда Сергей, по своему обыкновению, пришел к ним смотреть футбол, Алиса сидела в своей комнате, притворившись, что работает над новым проектом. Она слышала его голос, доносившийся из гостиной, слышала, как он смеется над чем-то, что сказал Максим, слышала, как он отхлебывает пиво и с каким звуком ставит бутылку на стол. И впервые за все время их знакомства она не могла заставить себя выйти из комнаты, чтобы хотя бы мельком увидеть его, чтобы хотя бы на секунду ощутить его присутствие. Она сидела, сжимая в руках остывшую кружку с чаем, и чувствовала, как внутри нее медленно, неотвратимо, как прилив, как наступление ночи, как приближение грозы, поднимается волна отчаянной, безнадежной, всепоглощающей тоски. Она думала о том, что этот человек, который сейчас сидит в двух шагах от нее, за стеной, который смеется и пьет пиво и смотрит футбол, никогда не узнает о том, что она чувствует, никогда не узнает о том, что его образ навсегда врезался в ее память, что его запах стал для нее наркотиком, что его смех — самой прекрасной музыкой, что его равнодушие — самой страшной пыткой. И эта мысль причиняла ей такую острую, такую невыносимую боль, что она, не выдержав, уткнулась лицом в подушку и разрыдалась — тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал, чтобы никто не догадался о ее слабости. Она плакала о своей глупой, безнадежной, никому не нужной любви, о своей загубленной жизни, о своем разбитом сердце, и в этот момент ей казалось, что ее сердце разрывается на тысячи мелких осколков, которые уже никогда не собрать заново, которые уже никогда не сложить в единое целое, которые так и останутся лежать на дне ее души, напоминая о том, что она потеряла, о том, что она никогда не имела.

А из гостиной доносился все тот же раскатистый, низкий смех, который она так любила и который теперь причинял ей нестерпимую боль, и этот смех, словно насмешка судьбы, словно издевательство, словно подтверждение того, что ее чувства никому не нужны, врезался в ее сознание, оставляя неизгладимый след, и она знала, что уже никогда не сможет слышать его без этой боли, без этого ощущения, что ее сердце сжимается в тиски, без этого отчаянного, безнадежного чувства, что она навсегда обречена любить того, кто никогда не ответит ей взаимностью.

Глава 4. Одна из многих

Осознание собственной влюбленности, которое обрушилось на Алису тем октябрьским днем у подъезда, когда она, спрятавшись за углом дома, наблюдала за поцелуем Сергея с очередной ослепительной блондинкой, чьи длинные светлые волосы развевались на холодном осеннем ветру, словно знамя какой-то чужой, недостижимой победы, не принесло ей ни облегчения, ни ясности, ни хотя бы того горького утешения, которое, как принято считать, дарует человеку правда, какой бы болезненной, разрушительной и беспощадной она ни была. Напротив, это осознание, словно ядовитое семя, брошенное в благодатную, вспаханную долгими месяцами тайных страданий почву, пустило в её душе глубокие, разветвленные, цепкие корни, которые с каждым днём, с каждым часом, с каждой минутой всё сильнее и сильнее опутывали её сердце, её мысли, её сны, её дыхание, не оставляя ей ни единого шанса на спасение от этого всепоглощающего, изнуряющего наваждения, ставшего для неё одновременно и проклятием, и единственным смыслом существования.

Она продолжала жить своей прежней, внешне ничем не примечательной, размеренной и предсказуемой жизнью — работала над заказами, которые приходили на её электронную почту от клиентов, ценящих её безупречный вкус и внимательность к деталям, ухаживала за фиалками, чьи бархатные листья и нежные цветы были её молчаливыми собеседниками в долгие одинокие вечера, читала книги, которые уносили её в чужие миры, где любовь всегда была взаимной, а страдания — временными и преодолимыми, иногда встречалась с подругами за чашкой кофе в уютных кафе, где они обсуждали чужие судьбы и собственные мелкие радости, — но всё это было лишь декорацией, лишь тщательно выстроенной, искусно поддерживаемой ширмой, за которой скрывалась её настоящая, тайная, ночная жизнь, сотканная из бесконечных мыслей о человеке, которому не было до неё никакого дела и который, вероятно, даже не подозревал о том, какую бурю чувств он ежедневно, сам того не желая, поднимает в её измученной душе.

Алиса понимала — холодным, рациональным, аналитическим умом, который она унаследовала от отца, человека науки, привыкшего всё раскладывать по полочкам и не доверять эмоциям, — что ей следовало бы что-то предпринять, что-то кардинально изменить в своей жизни, чтобы вырваться из этого замкнутого круга бесплодных мечтаний, беспочвенных надежд и саморазрушительных иллюзий, которые, словно болото, затягивали её всё глубже с каждым днём. Она понимала, что продолжать жить так, как она жила последний год, — значит обречь себя на вечные муки, на медленное, изощренное, почти садистское самоистязание, на существование, в котором не будет ни минуты подлинного покоя, ни секунды настоящей, неподдельной радости, ни глотка свежего воздуха, не отравленного горечью неразделенной любви. Но что она могла сделать? Признаться Сергею в своих чувствах? Эта мысль казалась ей настолько абсурдной, настолько самоубийственной, настолько унизительной и нелепой, что она отбрасывала её в ту же секунду, как только она робко, словно провинившийся ребёнок, возникала в её голове, умоляя о внимании. Забыть его, вычеркнуть из своей жизни, перестать о нём думать, стереть его образ из своей памяти, как стирают ненужный файл с жёсткого диска? Но как можно забыть человека, который каждый день, каждый вечер, каждый час, каждую минуту сидит в твоей гостиной, смеётся твоему брату, пьёт твой чай, оставляет на твоём диване запах своей кожаной куртки и заполняет собой всё пространство твоего дома, твоей жизни, твоего сознания, твоего подсознания, каждой клеточки твоего измученного тела? Сбежать от него, уехать в другой город, начать новую жизнь с чистого листа, оборвать все связи, которые привязывали её к этому дому, к этому двору, к этим улицам, пропитанным воспоминаниями о нём? Но это означало бы бросить Максима, оставить его одного, предать их маленькую, хрупкую, едва держащуюся на плаву семью, которую они так бережно, так трепетно, так самоотверженно хранили после внезапной, нелепой, несправедливой смерти родителей, унесшей их жизни в одно мгновение и оставившей брата и сестру одних посреди огромного, равнодушного мира.

Единственное, что ей оставалось, — это продолжать наблюдать, скрытно, украдкой, с терпением и осторожностью хищника, который боится спугнуть свою добычу, из-за угла, из-за полуприкрытой двери, из-за занавески на окне, из-за отражения в витрине магазина, мимо которого он проходил каждое утро. Она научилась делать это так искусно, так незаметно, так виртуозно, что ни Максим, ни сам Сергей, ни кто-либо из их многочисленных друзей и знакомых, казалось, не догадывались о том, что за ними постоянно, неотступно, методично следят. Она знала распорядок дня Сергея лучше, чем свой собственный, лучше, чем расписание электричек, висевшее на стене вокзала, лучше, чем программу передач по телевизору: она знала, во сколько он выходит из дома по утрам, с каким именно звуком — низким, рокочущим, похожим на рык разбуженного зверя — заводится его мотоцикл под окнами, в какое время он возвращается, когда у него бывают ночные посиделки с друзьями, а когда он предпочитает оставаться в одиночестве, сидя на кухне с бутылкой пива и глядя в одну точку перед собой с выражением глубокой, необъяснимой тоски на лице. Она знала, какие продукты он покупает в магазине у дома, какую музыку слушает в наушниках, когда идёт по двору, чуть покачиваясь в такт неслышному для других ритму, каким жестом откидывает волосы со лба, когда они мешают ему смотреть, — всё это она впитывала в себя, как губка впитывает воду, как сухая земля впитывает первый весенний дождь, и складывала в свою сокровищницу, которая уже давно переполнилась и грозила разорваться от избытка бесценных, но таких бесполезных, таких горьких, таких мучительных сокровищ.

Но самым мучительным, самым болезненным, самым невыносимым, самым разрушительным для неё было наблюдать за тем, как Сергей общается с другими женщинами — с теми самыми женщинами, которые, казалось, были созданы природой специально для того, чтобы подчёркивать её собственные недостатки, её невзрачность, её серость, её неспособность быть такой же яркой, уверенной и привлекательной. А их, этих женщин, в его жизни было, по-видимому, великое множество, и они сменяли друг друга с такой скоростью, с какой осень сменяет лето, а весна — зиму, с такой же неумолимой закономерностью, с какой день сменяет ночь, а прилив — отлив. Алиса не знала их имен, не знала их историй, не знала, что связывало их с Сергеем и как долго длились их отношения, но она видела их — этих высоких, стройных, длинноногих, уверенных в себе красавиц, которые выпархивали из его мотоцикла, держась за его широкие плечи с такой естественной, такой привычной грацией, словно они всю жизнь только и делали, что катались на байках с такими мужчинами, как он, и исчезали в подъезде, оставляя за собой шлейф дорогих духов, звонкий смех и чужого, недоступного, несправедливого счастья. Она видела, как они целуются у подъезда, как они смеются, запрокидывая головы, как они прижимаются к нему, словно ища защиты от всего мира, как они проводят ладонями по его кожаной куртке с той интимной, собственнической нежностью, на которую она сама никогда не осмелилась бы, и каждый раз это зрелище причиняло ей такую острую, такую пронзительную, такую невыносимую боль, что ей казалось, будто её сердце протыкают раскаленной иглой, будто кто-то медленно, методично, с наслаждением вырывает его из груди и топчет ногами прямо у неё на глазах. Она ненавидела этих женщин, ненавидела их красоту, их уверенность, их лёгкость, их право быть рядом с ним, их способность не бояться, не сомневаться, не прятаться, и в то же время завидовала им с такой силой, с такой всепоглощающей, испепеляющей завистью, что эта зависть, словно кислота, разъедала её изнутри, оставляя на душе глубокие, незаживающие раны.

Однажды, когда октябрь, этот месяц перемен, прощаний и увядания, уже подходил к концу, уступая место промозглому, серому, безнадежному ноябрю с его бесконечными дождями, холодными ветрами и ранними сумерками, Алиса стала невольной свидетельницей сцены, которая окончательно, бесповоротно и беспощадно расставила все точки над i в её понимании происходящего. Это был вечер пятницы, и Сергей, по своему обыкновению, пригласил к себе друзей — таких же, как он, байкеров, шумных, грубоватых, самоуверенных мужчин, которые, казалось, не умели разговаривать тихо, не умели сидеть спокойно, не умели просто быть, а всегда приносили с собой запах бензина, табака, дешёвого пива и какой-то неуловимой, но явственно ощутимой опасности, от которой у Алисы каждый раз сжималось сердце и перехватывало дыхание. Алиса, которая в этот вечер предпочла укрыться в своей комнате с книгой — старым, потрёпанным томиком одного из русских классиков, чьи страницы пахли пылью и временем, — чтобы не пересекаться с этой шумной, чужой, враждебной компанией, слышала, как они собрались на кухне, как они гремели бутылками, как их грубый, раскатистый смех сотрясал тонкие стены старой квартиры, как их шаги отдавались в полу тёмной прихожей, и изо всех сил старалась не обращать на это внимания, старалась погрузиться в чтение, старалась сделать вид, что её не существует в этом доме, что она — лишь призрак, лишь тень, лишь пустое место. Но, как это часто бывает в жизни, когда чего-то очень не хочешь слышать, когда изо всех сил пытаешься отгородиться от внешнего мира, именно это ты и слышишь отчётливее всего, именно эти звуки проникают сквозь все барьеры и достигают самых глубин твоего сознания.

Она не собиралась подслушивать. Во всяком случае, она не планировала этого заранее, не продумывала, как именно она проберётся на кухню и спрячется за дверью, чтобы расслышать их разговор, не репетировала мысленно ни одного шага, ни одного движения, ни одного вздоха. Всё вышло само собой, как-то почти случайно, почти помимо её воли: ей нужно было в туалет, и, выйдя из своей комнаты в прихожую, она вдруг услышала, как кто-то из гостей Сергея — кажется, тот самый здоровяк с рыжей бородой, которого она видела однажды во дворе, когда он, пошатываясь, выходил из подъезда и громко ругался на кого-то по телефону, — произнёс что-то, отчего все остальные разразились громким, раскатистым, сотрясающим стены хохотом. Алиса замерла на месте, как вкопанная, как громом поражённая, как человек, внезапно услышавший за спиной шаги в пустом переулке, не в силах заставить себя сделать ни шагу вперёд, ни шагу назад, ни пошевелить хотя бы пальцем. Она знала, что поступать так нехорошо, что подслушивать чужие разговоры — это низко, недостойно, постыдно, что это противоречит всем принципам, которые она усвоила с детства, всем моральным нормам, которые она считала незыблемыми, но какая-то неведомая сила, какой-то древний, первобытный, животный инстинкт, который был сильнее её воспитания, сильнее её разума, сильнее её воли, заставил её остаться на месте и прислушаться, затаив дыхание и вжавшись в холодную стену так, словно она пыталась слиться с ней, стать её частью.

— Ну что, Серега, когда нас со своей новой пассией познакомишь? — произнёс один из гостей, и в его голосе, пропитанном алкоголем и дешёвым самодовольством, звучала неприкрытая, почти издевательская ирония, от которой у Алисы по спине пробежал неприятный холодок. — А то мы уже устали следить за твоими похождениями, устали запоминать их имена, устали угадывать, какая из них сегодня будет сидеть с нами за одним столом, а какая уже завтра исчезнет без следа. Каждая неделя — новая девка, так и не угнаться, честное слово.

— Да какая разница, с которой знакомить? — лениво, растягивая слова, с той особой, небрежной, почти барской интонацией, которая появлялась у него только в разговорах с близкими друзьями и которая так пугала и одновременно так притягивала Алису, отозвался Сергей, и Алиса, услышав его голос — этот низкий, бархатный, обволакивающий голос, который она могла бы узнать из тысячи, из миллиона других голосов, — почувствовала, как её сердце проваливается куда-то вниз, в холодную, тёмную, бездонную пустоту, из которой, казалось, нет и не может быть выхода. — Они же все одинаковые, все до одной, как под копирку сделанные, как с одного конвейера сошедшие. Внешность разная, а внутри — одно и то же, пустота, прикрытая дорогими тряпками и косметикой. Им всем нужны только деньги, статус, байк и чтобы подруги завидовали, чтобы можно было похвастаться перед ними, выложить фотку в соцсетях и собрать лайки. А то, что у меня тут, — она услышала, как он, по-видимому, постучал себя пальцем по груди, по тому месту, где под кожаной курткой билось его сердце, — им до лампочки, им на это наплевать, им это не интересно и никогда не будет интересно.

— Ну ты циник, Серега, — хохотнул кто-то из гостей, и в его голосе слышалось скорее восхищение, чем осуждение, скорее одобрение, чем неприятие, и от этого Алисе стало ещё горше, ещё тоскливее, ещё безнадежнее. — Неужели тебе ни одна не нравится по-настоящему? Неужели за всё это время не нашлось ни одной, ради которой ты был бы готов на всё? Ни одной, которая зацепила бы тебя, заставила бы думать о себе, заставила бы забыть обо всех остальных?

— По-настоящему? — переспросил Сергей, и в его голосе прозвучала такая глубокая, такая всеобъемлющая, такая бескрайняя скука, словно сам этот вопрос был настолько глупым и бессмысленным, что не заслуживал даже серьёзного ответа, и Алиса почувствовала, как по её спине пробежал холодок, как мурашки поползли по рукам, как что-то ледяное и тяжёлое сдавило ей горло, мешая дышать. — Не смеши, не смеши меня, ради бога. Все они — расходный материал, понимаешь? Приходят, уходят, а я и не запоминаю их имена, не хочу запоминать, не вижу в этом никакого смысла. Веришь, нет, иногда по утрам не могу вспомнить, как зовут ту, что спит рядом, ту, что ещё вчера казалась мне самой красивой, самой желанной, самой единственной. Да и не хочу запоминать, зачем мне это? Чтобы потом мучиться, вспоминать, скучать? Нет уж, увольте.

— А как же сестра твоего дружка? — внезапно произнёс кто-то, и Алиса, услышав упоминание о себе, почувствовала, как её щеки вспыхивают огнём, как кровь приливает к лицу, как сердце начинает колотиться с такой силой, что ей показалось, будто его стук слышен на всю квартиру, будто он заглушает и смех гостей, и звон бутылок, и шум дождя за окном. — Ну, та тихоня, которая вечно прячется по углам, которая боится собственной тени, которая, кажется, даже слова лишнего никогда не скажет? Она вроде ничего, симпатичная, хоть и серая какая-то, незаметная, как мышь.

В наступившей паузе, которая показалась Алисе вечностью, она услышала, как Сергей усмехнулся. Это был тот самый смешок, который она так хорошо знала, который она слышала десятки, сотни, тысячи раз, который когда-то казался ей таким обаятельным, таким притягательным, таким волнующим, но который теперь прозвучал для неё как приговор, как окончательный, беспощадный, не подлежащий обжалованию вердикт высшего суда.

— Алиска-то? — произнёс он, и от того, с какой небрежностью, с каким пренебрежением, с какой лёгкостью он произнёс её имя — это имя, которое она носила с рождения, которое дала ей мать, которое для неё самой было наполнено глубоким смыслом, — у неё перехватило дыхание, а перед глазами всё поплыло. — Брось, не смеши. Она пустое место, самое настоящее пустое место, ноль эмоций, ноль страсти, ноль интереса. Она даже взгляд на меня поднять боится, краснеет, бледнеет, убегает в свою комнату при первой же возможности, куда ей до нормальных баб. Нет, с такой и поговорить-то не о чем, не то что... — он не закончил фразу, но смысл её был предельно ясен, и Алиса услышала, как его друзья снова разразились хохотом, как они зашумели, загалдели, как кто-то хлопнул ладонью по столу, и от этих звуков ей захотелось зажать уши руками и бежать, бежать без оглядки, бежать на край света, бежать туда, где её никто не знает, где никто не сможет её ранить, где никто не посмеет назвать её пустым местом.

Она стояла в полумраке прихожей, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене, и чувствовала, как по её щекам катятся слёзы — быстрые, горячие, беззвучные, неудержимые, словно плотину прорвало, словно все те слёзы, которые она сдерживала в себе долгие месяцы, все те эмоции, которые она прятала глубоко внутри, все те чувства, которые она не позволяла себе проявлять, разом вырвались наружу, сметая все преграды на своём пути. Она не знала, что было больнее — услышать, как он цинично, холодно, расчетливо рассуждает о женщинах вообще, низводя их до уровня расходного материала, или узнать, что лично для неё, для Алисы, для той самой девочки, которая отдала ему своё сердце без остатка, он не нашёл ни одного доброго слова, ни одного тёплого упоминания, ни одного намёка на то, что она хоть что-то для него значит. В этот момент ей казалось, что весь мир рушится вокруг неё, что земля уходит из-под ног, что небо обрушивается на голову, что всё то, чем она жила последний год, всё то, что давало ей силы просыпаться по утрам, всё то, что было её тайным сокровищем, её сокровенной мечтой, её единственной надеждой, — всё это было лишь плодом её больного воображения, лишь красивой, но лживой иллюзией, лишь самообманом, которому она так долго и так охотно позволяла себя дурачить. Она прижимала ладони к лицу, пытаясь остановить слёзы, пытаясь унять дрожь, пытаясь собрать себя по кусочкам, но они всё текли и текли, оставляя на щеках солёные дорожки, капая на пол, на рубашку, на дрожащие пальцы, и ей казалось, что она никогда не сможет перестать плакать, что слёзы будут литься вечно, пока не затопят всю квартиру, весь дом, весь мир.

Она так и не дошла до туалета. Она развернулась и на цыпочках, стараясь не издать ни единого звука, стараясь не выдать своего присутствия, стараясь не привлечь к себе внимание тех, кто даже не подозревал о том, что она стоит за стеной и слышит каждое их слово, вернулась в свою комнату, где, рухнув на кровать, уткнулась лицом в подушку и дала волю слезам. Она плакала долго, навзрыд, захлебываясь и дрожа всем телом, кусая подушку, чтобы заглушить рыдания, которые рвались из груди, и в эти минуты отчаяния, обиды, унижения и безысходности в её душе происходила какая-то незаметная, но очень важная, судьбоносная перемена. Она больше не была той наивной девочкой, которая вздыхала по недоступному красавцу, сидя у окна с книгой в руках и представляя, как однажды он войдёт в её комнату и скажет, что всегда любил только её. Она больше не была той робкой, застенчивой серой мышкой, которая пряталась по углам и боялась поднять взгляд на объект своего обожания, которая довольствовалась крохами его случайного внимания и благодарила судьбу за каждый брошенный вскользь взгляд. Вместе со слезами, вместе с этой выворачивающей наизнанку, испепеляющей, очищающей болью из неё уходила и прежняя Алиса, а на смену ей рождалась новая — злая, решительная, готовая бороться за своё место под солнцем, готовая доказывать, что она не пустое место, что она достойна любви, достойна уважения, достойна быть замеченной.

Когда слёзы наконец иссякли и она, обессиленная, опустошённая, выжатая, откинулась на подушку, глядя в тёмный потолок, по которому время от времени пробегали полосы света от фар проезжающих мимо машин, в её голове впервые за всё это время созрела не смутная мечта, не бесплодная фантазия, не эфемерная надежда, а конкретная, чёткая, обжигающая, как удар током, мысль, которая буквально пронзила её насквозь, заставив сесть на кровати и уставиться в темноту широко раскрытыми глазами: «Я докажу ему. Я докажу, что я не пустое место. Я докажу, что я не такая, как все, что я лучше их всех вместе взятых, что я способна на чувства, которые ему и не снились. Он увидит меня. Он заметит меня. Он поймёт, что ошибался, что был слеп, что не замечал сокровища, которое всё это время было у него под носом». Эта мысль, словно искра, вспыхнувшая в кромешной тьме, словно луч света, пробившийся сквозь толщу туч, словно маяк, загоревшийся в бушующем море, осветила ей путь, и впервые за долгие месяцы тоски, безнадежности и самоуничижения она почувствовала, что у неё есть цель, есть направление, есть ради чего жить, есть ради чего бороться. Она ещё не знала, как именно она будет действовать, что именно предпримет, чтобы изменить ситуацию, какие шаги предпримет, какие слова скажет, какие поступки совершит, но она знала главное: она больше не собиралась быть пассивной наблюдательницей собственной жизни, она больше не собиралась ждать, что счастье само свалится на неё с неба, она больше не собиралась быть одной из многих, безликой, незаметной, никому не нужной. Она собиралась стать её активной участницей, главной героиней, вершительницей собственной судьбы, и это решение, это новое, незнакомое ей прежде ощущение собственной значимости, собственной силы, собственного права на борьбу наполнило её такой энергией, такой решимостью, такой жаждой действия, каких она не испытывала никогда в жизни.

А за стеной всё так же гремел смех, звенели бутылки и звучали грубые мужские голоса, обсуждавшие какие-то свои, чужие, неинтересные ей вещи, но Алиса больше не прислушивалась к ним, не ловила каждое слово, не пыталась разобрать, о чём они говорят и что они думают о ней. Она смотрела в потолок широко раскрытыми глазами, в которых ещё не высохли слёзы, но в которых уже загорался новый, незнакомый ей самой, опасный огонёк, тот самый огонёк, который заставляет людей совершать безумные поступки, идти на неоправданный риск, преодолевать самые невероятные препятствия ради достижения своей цели. Огонёк решимости. Огонёк надежды. Огонёк зарождающейся борьбы за любовь, которая, как ей теперь казалось, стоила того, чтобы за неё побороться, которая стоила того, чтобы пройти через все унижения, все страдания, все сомнения, чтобы в конце концов доказать и ему, и самой себе, что она — не пустое место, что она — личность, что она — женщина, способная любить и быть любимой. Она не знала, к чему приведёт её этот путь, какие испытания ждут её впереди, какие ошибки она совершит, какие жертвы принесёт, но она была готова ступить на него, готова была рискнуть всем, что у неё было, — своим спокойствием, своей безопасностью, своим привычным укладом жизни, своим душевным равновесием, — ради одного единственного шанса, шанса быть замеченной тем, кто до сих пор видел в ней лишь пустое место, лишь сестру своего друга, лишь одну из многих, одну из бесконечной череды безликих женщин, которые приходили и уходили, не оставляя следа ни в его жизни, ни в его сердце.

Она заснула только под утро, когда первые лучи холодного ноябрьского солнца робко пробились сквозь неплотно задёрнутые шторы, и впервые за долгое время ей не снились кошмары, не снились сны о том, как она бежит по тёмному лабиринту и не может найти выход. Вместо них ей снился странный, волнующий, почти пророческий сон: она шла по бесконечной дороге, освещённой ярким, ослепительным солнцем, и впереди, на самом горизонте, где небо сливалось с землёй, виднелся тёмный, размытый силуэт, к которому она стремилась всем своим существом, всей своей душой, каждой клеточкой своего измученного, но ожившего тела. И в этом сне она не бежала, не пряталась, не боялась, не оглядывалась по сторонам, не искала укрытия. Она шла уверенно, с высоко поднятой головой, с расправленными плечами, с гордой осанкой, которой у неё никогда не было наяву, и знала, что рано или поздно догонит свою цель, чего бы ей это ни стоило, сколько бы времени ни потребовалось, какие бы препятствия ни встали у неё на пути. И это знание, эта уверенность, эта несокрушимая вера в собственные силы были такими реальными, такими осязаемыми, что, проснувшись, она ещё долго лежала с закрытыми глазами, пытаясь удержать, запомнить, запечатлеть в своей памяти это удивительное ощущение, которое, как она надеялась, станет её путеводной звездой в той борьбе, которая ей предстояла.

Глава 5. План Дианы

Прошло несколько томительных, наполненных липкой, изматывающей тревогой дней с того самого вечера, который навсегда, бесповоротно и окончательно изменил внутренний мир Алисы, расколов его на «до» и «после», и все это время она существовала в каком-то странном, лихорадочном, полубессознательном состоянии, словно бы ее душа отделилась от тела и теперь парила где-то в стороне, наблюдая за происходящим со стороны, а сама она двигалась сквозь густой, вязкий, непроницаемый туман, который приглушал все звуки, размывал очертания предметов, обесцвечивал краски окружающего мира и не позволял ей до конца осознать, что именно происходит вокруг нее и что происходит с ней самой. Она продолжала машинально, на автопилоте, выполнять свои ежедневные обязанности — отвечала на многочисленные письма клиентов, отправляла готовые макеты и исправленные эскизы, готовила ужин для себя и Максима, поливала свои драгоценные фиалки, стоявшие на подоконнике в кухне, раскладывала вещи по местам, — но все эти привычные, рутинные действия она совершала механически, без малейшего участия души, без единой мысли, без капли прежнего усердия и старательности, потому что ее разум, ее сердце, все ее существо было занято совершенно другим. Ее сознание, словно заезженная пластинка, снова и снова возвращалось к тем самым словам, которые она случайно услышала сквозь неплотно прикрытую дверь кухни, к той циничной, безжалостной, уничтожающей фразе, которая, подобно острой занозе, засела глубоко в ее израненном сердце и не давала ей покоя ни днем, ни ночью, ни во время работы, ни во время еды, ни даже в те редкие моменты, когда ей удавалось забыться беспокойным, поверхностным сном. «Она пустое место. Ноль эмоций, ноль страсти. Она даже взгляд на меня поднять боится». Эти слова, произнесенные тем самым голосом, который еще недавно казался ей самым прекрасным на свете, звучали в ее голове снова и снова, как навязчивый мотив, от которого невозможно избавиться, и каждый раз, когда она мысленно воспроизводила их, ее бросало то в жар, то в холод, а к горлу подступал такой тугой, удушающий комок, что ей казалось, будто она сейчас задохнется прямо на месте, не в силах сделать ни единого вдоха.

Она понимала — понимала всем своим измученным, истерзанным бесконечными переживаниями сердцем, — что больше не может держать все это в себе, что ей необходимо выговориться, излить душу хоть кому-то, кто сможет ее выслушать, по-настоящему понять и, возможно, дать какой-нибудь дельный совет, который поможет ей выбраться из этого эмоционального болота, из этой трясины отчаяния и безнадежности, в которой она увязла, казалось, навсегда и без малейшей надежды на спасение. Максим, ее единственный по-настоящему близкий человек, ее родной брат, с которым они всегда были неразлучны и делили все радости и горести, был в этой конкретной ситуации абсолютно, совершенно бесполезен, поскольку именно он являлся тем самым мостом, тем связующим звеном, которое соединяло ее с Сергеем, и признаться ему в своих чувствах означало бы поставить его в невероятно неловкое, мучительное положение между двух огней, заставить его разрываться между любовью к сестре и дружбой с лучшим другом. Поэтому, помучившись несколько дней в полном одиночестве, перебрав в уме всех своих немногочисленных знакомых и отвергнув одну за другой все возможные кандидатуры, Алиса наконец решилась позвонить Диане, своей лучшей и, по сути, единственной по-настоящему близкой подруге, с которой они дружили еще со студенческих времен и которая, несмотря на все колоссальные различия в их характерах, темпераментах и жизненных установках, всегда умела выслушать, поддержать, утешить и, что самое главное, встряхнуть ее как следует, когда она начинала слишком глубоко погружаться в свои бесконечные переживания и терять связь с реальностью.

Диана была полной, абсолютной, диаметральной противоположностью Алисы, и, возможно, именно поэтому их дружба, начавшаяся много лет назад на первом курсе института, оказалась такой прочной, долговечной и способной пережить все жизненные бури и невзгоды. Если Алиса была тихой, застенчивой, склонной к бесконечной рефлексии, вечным сомнениям и мучительному самокопанию, то Диана была дерзкой, самоуверенной, острой на язык, энергичной до неугомонности и обладала той особой, несколько циничной жизненной хваткой, тем самым практическим, трезвым взглядом на вещи, который позволял ей с легкостью, играючи преодолевать любые препятствия и выходить победительницей из самых, казалось бы, безнадежных и запутанных ситуаций. Она работала пиарщицей в крупном, престижном агентстве, вращалась в кругу влиятельных, успешных, амбициозных людей, всегда выглядела безупречно, с иголочки, и меняла кавалеров с той же легкостью и непринужденностью, с какой другие женщины меняют перчатки или сумочки. Но при всем своем внешнем цинизме, при всей своей кажущейся поверхностности и легкомысленности, Диана обладала на удивление добрым, отзывчивым, сострадательным сердцем и любила Алису, как младшую сестру, которую нужно оберегать, защищать и наставлять на путь истинный, ограждая от жестокости и несправедливости этого сурового, безжалостного мира.

Они встретились в маленькой уютной кофейне, расположенной в тихом, утопающем в зелени переулке недалеко от дома Алисы, — в том самом месте, где они обычно встречались, когда им нужно было обсудить что-то важное, сокровенное, такое, что нельзя было доверить телефонному разговору или переписке в мессенджере. Диана пришла, как всегда, безупречная и сияющая: в элегантном пальто песочного цвета, с идеальной укладкой, над которой явно трудился профессиональный стилист, и с безупречным макияжем, который подчеркивал ее выразительные, темно-карие глаза и придавал ее лицу то самое неуловимое выражение уверенности и превосходства, которое свойственно людям, привыкшим всегда и во всем добиваться своего. Она была похожа на модель или на актрису, случайно заглянувшую в эту скромную кофейню по дороге на какой-нибудь светский раут или модный показ. Алиса же, напротив, выглядела бледной, осунувшейся, изможденной и какой-то потухшей, угасшей, словно из нее выкачали всю жизненную энергию, несмотря на то, что она потратила немало времени перед зеркалом, отчаянно пытаясь скрыть следы бессонных ночей, пролитых слез и бесконечных душевных терзаний. Диана, едва взглянув на подругу, мгновенно все поняла без всяких слов — она всегда обладала этой удивительной, почти сверхъестественной способностью читать по лицу, как по открытой книге, улавливать малейшие нюансы настроения и эмоционального состояния собеседника, — и потому не стала тратить драгоценное время на пустые, бессмысленные расспросы о погоде, работе и прочих ничего не значащих мелочах.

— Ну, рассказывай, — произнесла она, отхлебывая свой капучино с миндальным сиропом и глядя на Алису поверх чашки своими проницательными, всезнающими, чуть прищуренными глазами, в которых светилось искреннее участие и неподдельная тревога за подругу. — Что у тебя случилось? Я тебя знаю столько лет, и я никогда, слышишь, никогда не видела тебя в таком состоянии. Даже когда ты провалила экзамен по истории искусств на третьем курсе, даже когда тебя бросил тот придурок с параллельного потока, даже когда у тебя сломалась стиральная машина и залило соседей снизу, — даже тогда ты выглядела лучше. Так что давай, выкладывай все как есть, без утайки. Я слушаю внимательно и не перебиваю.

И Алиса, сама не ожидая от себя такой внезапной откровенности и такого безудержного потока слов, начала говорить. Сначала медленно, неуверенно, мучительно подбирая слова и то и дело запинаясь, словно пробираясь на ощупь сквозь темный лабиринт собственных мыслей и чувств, а потом все быстрее и быстрее, все свободнее и раскованнее, словно прорвало невидимую плотину, сдерживавшую все это время ее эмоции, и она вывалила на подругу все то, что копилось в ее душе на протяжении последнего года. Она рассказала о первой встрече с Сергеем, о его ледяном, равнодушном, пронизывающем насквозь взгляде, который прошел сквозь нее, как нож сквозь масло, не заметив, не оценив, не удостоив даже малейшего внимания. Она рассказала о том, как он быстро, стремительно и бесповоротно стал своим в их доме, как сдружился с Максимом, как наполнил их тихую, размеренную квартиру звуками своего присутствия — своим низким, бархатным голосом, своим заразительным смехом, своими уверенными шагами, своими разговорами о работе, спорте, женщинах. Она рассказала о своих тайных наблюдениях, о коллекционировании моментов, о тех бесценных крупицах близости, которые она собирала по крупицам, словно нищенка, подбирающая крошки с барского стола, — о запахах, взглядах, жестах, случайных прикосновениях, мимолетных улыбках, брошенных вскользь фразах. Она рассказала о той мучительной, сладкой, изматывающей пытке, которой она подвергала себя каждый день, каждый час, каждую минуту, снова и снова возвращаясь мыслями к этому человеку, который даже не подозревал о ее существовании. Она рассказала о той сцене у подъезда, когда она, возвращаясь домой поздним вечером, увидела его целующимся с очередной ослепительной красавицей, и о том, как в тот самый момент, когда ее сердце словно пронзили раскаленной иглой, она осознала с ужасающей, леденящей душу ясностью, что влюбилась. И наконец, она рассказала о том роковом вечере, когда она, спрятавшись в темной прихожей, услышала его слова — те самые слова, которые перевернули ее мир с ног на голову и заставили ее почувствовать себя ничтожной, ненужной, пустой, невидимой, несуществующей.

Диана слушала молча, не перебивая, лишь изредка хмуря брови, качая головой или сжимая губы в тонкую, решительную линию, и в ее взгляде, устремленном на подругу, было столько искреннего сочувствия, глубокого понимания и какой-то странной, почти материнской нежности, что Алиса, чувствуя эту поддержку, эту безмолвную солидарность, наконец-то позволила себе расслабиться, отпустить напряжение, сковывавшее ее долгие дни, и выплеснуть все накопившиеся эмоции без остатка. Когда она закончила свой долгий, сбивчивый, эмоциональный монолог, на ее глазах снова заблестели слезы, и она уткнулась в бумажную салфетку, которую Диана заботливо пододвинула к ней через весь стол.

— Ну и дура же ты, — произнесла Диана, но в ее голосе не было ни осуждения, ни насмешки, ни раздражения, а лишь теплая, почти сестринская забота и легкая, добрая ирония. — Хотя, если честно, я тебя прекрасно понимаю. Влюбиться в такого самца — это, конечно, клиника. Это диагноз. Но давай посмотрим правде в глаза: то, что ты делаешь сейчас, — это не жизнь, а сплошное самоистязание, добровольное мученичество, которому нет и не может быть никакого оправдания. Ты сидишь в своей уютной, привычной скорлупе, тихо страдаешь, проливаешь слезы в подушку по ночам, изводишь себя бесконечными мыслями и при этом даже не пытаешься что-то изменить, хоть как-то повлиять на ситуацию. А он в это время живет своей полной, насыщенной жизнью, развлекается, трахает каких-то гламурных куриц и даже не подозревает о том, что ты там себе напридумывала, нафантазировала и навоображала.

— И что ты предлагаешь? — тихо, почти шепотом спросила Алиса, поднимая на подругу свои заплаканные, покрасневшие глаза, в которых застыла такая бездонная тоска, что даже у циничной Дианы дрогнуло сердце. — Признаться ему? Рассказать обо всем? Ты же сама понимаешь, что это безумие. Чистой воды безумие. Он же меня высмеет. Он же посмотрит на меня, как на сумасшедшую. Да он же сам сказал, что я для него пустое место.

— Ну, у тебя есть два варианта, — Диана откинулась на спинку стула и, закинув ногу на ногу с той особой, небрежной грацией, которая была свойственна только ей, принялась рассуждать с таким видом, словно решала сложную бизнес-задачу или разрабатывала стратегию продвижения нового бренда. — Первый вариант: ты переспишь с ним и забудешь. Ну, или, по крайней мере, попытаешься забыть. Иногда, знаешь ли, секс — лучшее лекарство от романтической фигни в голове. Может, он в постели окажется совсем не таким уж идеальным, как ты себе напридумывала, и весь твой образ прекрасного принца развеется как дым. А может, наоборот, окажешься ты ему нужна, и тогда все решится само собой, без всяких признаний и душевных излияний.

Алиса, услышав это предложение, поперхнулась своим латте и закашлялась, чувствуя, как горячая краска заливает ее щеки, шею и даже кончики ушей, окрашивая их в пунцовый цвет.

— Ты с ума сошла? — прошептала она, озираясь по сторонам, словно боясь, что их кто-то подслушивает. — Как ты вообще можешь такое предлагать? Я не могу... я не умею... это же просто невозможно! Он же друг моего брата! И вообще, я не такая!

— Ну, а что во втором варианте? — продолжала допытываться Алиса, чувствуя, что ее сердце бьется где-то в горле, а ладони стали влажными от волнения.

— Второй вариант — это то, чего ты так боишься. Ты набираешься смелости и просто говоришь ему о своих чувствах. Прямо, открыто, без намеков и недомолвок. «Сергей, я влюбилась в тебя. Я знаю, что ты меня не замечаешь, но я больше не могу молчать». И будь что будет. Да, он может рассмеяться тебе в лицо. Да, он может послать тебя куда подальше. Но, по крайней мере, ты узнаешь правду и сможешь наконец-то закрыть эту страницу своей жизни и двигаться дальше. А не сидеть в этом болоте неопределенности до скончания веков.

— Ты говоришь так, будто это легко, — с горечью произнесла Алиса, качая головой. — Будто это просто какой-то бизнес-план, который нужно просто взять и реализовать. Но ты не понимаешь. Я не могу так. Я не умею. Я всю жизнь была тихой, незаметной, я никогда не делала первых шагов. И в этом вся проблема. Он видит во мне только серую мышь, которая прячется по углам. Даже если я признаюсь, он просто не воспримет меня всерьез.

— Вот именно! — воскликнула Диана, и в ее глазах вспыхнул тот самый азартный огонек, который всегда появлялся, когда она решала взять ситуацию под свой контроль. — Ты сама все прекрасно понимаешь! Пока ты будешь оставаться этой серой мышью, он никогда не посмотрит на тебя как на женщину. Ему нужна не тихая, скромная девочка, которая боится поднять глаза, а дерзкая, уверенная в себе, страстная особа, которая знает, чего хочет, и умеет это получать. Поэтому, прежде чем признаваться, ты должна измениться. Причем не только внешне, хотя и внешне тоже, но главное — внутренне. Ты должна стать той, кого он не сможет не заметить. И вот тогда, когда ты почувствуешь, что готова, ты решишь, что тебе больше подходит — переспать с ним и забыть, или признаться и, возможно, получить шанс на что-то большее.

— Но как? — растерянно спросила Алиса, чувствуя, как ее голова идет кругом от обилия мыслей и эмоций. — Как мне измениться? Я не знаю, с чего начать. Я не знаю, смогу ли я.

— Сможешь, — твердо произнесла Диана, накрывая ладонь подруги своей рукой. — Я тебе помогу. Мы начнем с малого: с твоего гардероба, с твоей прически, с твоего поведения. Ты должна перестать прятаться в своих бесформенных кофтах и надеть что-то, что подчеркнет твою фигуру. Ты должна научиться смотреть людям в глаза, а не в пол. Ты должна научиться говорить так, чтобы тебя слышали. Это будет непросто, я не обещаю, что все получится с первого раза. Но, поверь мне, тихо страдать — это худший выбор из всех возможных. Это тупик. Это медленная смерть.

Алиса сидела, глядя на свою подругу широко распахнутыми глазами, и чувствовала, как внутри нее происходит какая-то сложная, почти физически ощутимая борьба. С одной стороны, ей было страшно, невероятно, до дрожи в коленях страшно даже представить, что она должна будет выйти из своей зоны комфорта и начать действовать. С другой стороны, слова Дианы, ее уверенность, ее энергия, ее непоколебимая вера в то, что все получится, заражали ее, пробуждали в ней ту самую искру решимости, которая зажглась в ту ночь после подслушанного разговора. Она понимала, что подруга права: продолжать тихо страдать и надеяться на чудо — это путь в никуда. Но принять решение действовать, по-настоящему действовать, было все еще невероятно сложно.

— Я... я подумаю, — наконец произнесла Алиса, и ее голос прозвучал тихо, но в нем, впервые за долгое время, не было той безнадежности, которая преследовала ее последние дни. — Я правда подумаю. Но я не знаю, хватит ли у меня смелости.

— Хватит, — уверенно заявила Диана, и ее улыбка была настолько теплой и ободряющей, что Алиса почувствовала, как на ее душе становится чуть легче. — Я в тебя верю. И, кроме того, у тебя есть я. А это, поверь, уже полдела. Вдвоем мы справимся. Ну что, попробуем?

Алиса посмотрела на подругу, на ее сияющее, уверенное лицо, и впервые за долгое время почувствовала нечто, отдаленно напоминающее надежду. Она все еще сомневалась, все еще боялась, все еще не знала, на что решается. Но где-то глубоко внутри, в самом потаенном уголке ее души, что-то сдвинулось, что-то изменилось, что-то начало просыпаться после долгой спячки. Она больше не была той Алисой, которая покорно плыла по течению, ожидая, что жизнь сама расставит все по своим местам. Она была готова начать борьбу. Пусть пока только в мыслях, только в планах, только в разговорах с лучшей подругой за чашкой кофе. Но это было начало. И она чувствовала, что пути назад уже нет.

Глава 6. Момент истины

Прошло несколько томительных, наполненных внутренней борьбой и маленькими, едва заметными победами недель с того самого знаменательного дня, когда Алиса, сидя в уютной, пропахшей корицей и свежемолотым кофе кофейне напротив своей лучшей подруги Дианы, впервые за долгое, казавшееся бесконечным время позволила себе не просто абстрактно мечтать о каких-то эфемерных переменах, а всерьез, с пугающей отчётливостью задуматься о том, что эти перемены не только возможны и достижимы, но и жизненно необходимы, если она не хочет провести остаток своих дней в бесплодных, разъедающих душу сожалениях о том, чего так и не случилось, о тех словах, которые так и не были произнесены, и о тех поступках, на которые ей так и не хватило смелости. За эти наполненные нервным напряжением недели она успела сделать несколько осторожных, но от того не менее значимых, судьбоносных шагов на пути к той новой, незнакомой самой себе Алисе, которой она так отчаянно стремилась стать: она безжалостно перебрала весь свой гардероб, без сожаления избавившись от тех бесформенных, унылых вещей, которые, как метко выразилась Диана, «превращали её в серую мышь», и под чутким, бескомпромиссным руководством подруги приобрела несколько новых нарядов, которые, по её же словам, «подчёркивают достоинства и искусно скрывают недостатки»; она начала с трудом, но упорно бороться с укоренившейся привычкой опускать взгляд в пол при первом же, даже самом незначительном признаке внимания к своей скромной персоне, заставляя себя смотреть людям в глаза, хотя это стоило ей неимоверных усилий; она даже предприняла несколько попыток изменить свою походку, сделав её более уверенной, плавной, женственной, хотя по-прежнему чувствовала себя при этом до крайности неловко, словно начинающая актриса, которая ещё не до конца вжилась в свою новую роль и боится, что зрители вот-вот заметят её неуклюжесть и фальшь. Но, несмотря на все эти пусть и заметные, но всё же внешние изменения, в глубине души, в том потаённом уголке сердца, куда она не пускала никого, даже Диану, Алиса оставалась всё той же робкой, мучительно неуверенной в себе девушкой, которая боялась собственной тени, вздрагивала от каждого резкого звука и которая при виде Сергея по-прежнему теряла дар речи, покрывалась холодным потом и была готова провалиться сквозь землю от одного только его случайного присутствия рядом.

Она по-прежнему наблюдала за ним, по-прежнему украдкой, с болезненным, мазохистским наслаждением коллекционировала его мимолётные взгляды, его скупые, но такие выразительные жесты, его небрежно брошенные слова, его улыбки, адресованные кому угодно, но только не ей, по-прежнему мучительно, до скрежета зубов ревновала его к бесконечной, казавшейся бескрайней череде сменяющих друг друга ослепительных красавиц, которые, как ей казалось, были высечены из какого-то особого, драгоценного мрамора, из какого-то иного, недоступного простым смертным материала, в то время как она сама чувствовала себя грубо вылепленной из самой обычной, ничем не примечательной глины. Но теперь к этим привычным, уже ставшим почти родными, почти уютными в своей предсказуемости чувствам примешивалось что-то новое, что-то острое и будоражащее, что-то, что заставляло её сердце биться чаще не только от страха и смущения, но и от какого-то смутного, волнующего, томительного предвкушения, от какого-то неясного ощущения того, что её жизнь стоит на пороге чего-то грандиозного, чего-то такого, что перевернёт всё с ног на голову. Она чувствовала, каждой клеточкой своего измученного ожиданием тела чувствовала, что приближается к какому-то переломному моменту, к какой-то точке невозврата, после которой её жизнь уже никогда не будет прежней, и это ощущение, одновременно пугающее до дрожи и опьяняющее до головокружения, наполняло её однообразные, серые дни особым, почти лихорадочным смыслом, заставляя её просыпаться по утрам с мыслью о том, что, возможно, именно сегодня произойдёт то, чего она так долго ждала и чего так сильно боялась.

Этот момент, этот долгожданный и одновременно пугающий момент истины наступил совершенно неожиданно, как это, впрочем, всегда и бывает с самыми важными, самыми судьбоносными событиями нашей жизни, которые редко предупреждают о своём приходе заранее, редко стучат в дверь вежливо и заблаговременно, предпочитая обрушиваться на нас внезапно, оглушительно, как летний ливень, застигающий врасплох посреди чистого поля, или как неистовый порыв ураганного ветра, сметающий всё на своём пути. Это случилось глубокой ночью, в тот самый глухой, беспросветный час, когда весь мир за окном замирает в тяжёлом, беспробудном, почти первобытном сне, когда даже самые шумные, самые оживлённые улицы мегаполиса погружаются в вязкую, почти осязаемую тишину, нарушаемую лишь редким, тоскливым лаем бродячих собак да сухим, шуршащим шёпотом осенних листьев, гонимых холодным ветром по пустынным, погружённым во мрак тротуарам. Алиса, которая в последние недели страдала от жестокой, изнуряющей бессонницы, вызванной постоянным, не отпускающим ни на минуту нервным напряжением и бесконечными, изматывающими размышлениями о своей незавидной судьбе, о своей безответной, безнадёжной любви и о том, куда же всё это в конце концов приведёт, лежала в своей скрипучей кровати, неподвижно глядя в тёмный, безликий потолок и прислушиваясь к мерному, успокаивающему тиканью старых бабушкиных часов, доносившемуся из прихожей. Сон, этот капризный, ненадёжный, вечно ускользающий гость, снова не шёл к ней, несмотря на всю её смертельную усталость, и она бесконечно ворочалась с боку на бок, безуспешно пытаясь найти то волшебное положение, в котором назойливые, роящиеся в голове мысли наконец-то отпустят её измученное сознание и позволят ей провалиться в спасительное, блаженное забытьё.

Наконец, почувствовав, что горло пересохло от долгого, мучительного бодрствования, а губы потрескались от сухости, она решилась выбраться из тёплой, уютной постели и сходить на кухню за стаканом холодной, освежающей воды. Она тихо, с величайшей осторожностью, стараясь не разбудить Максима, который мирно посапывал в соседней комнате, выбралась из-под тёплого, пахнущего лавандой одеяла, накинула на плечи старый, растянутый вязаный кардиган неопределённого серого цвета, который висел на спинке стула, и на цыпочках, стараясь не издавать ни единого лишнего звука, ни единого скрипа, бесшумной тенью выскользнула в тёмную прихожую. В квартире было темно и неестественно тихо, лишь из-под двери в ванную пробивалась тонкая, дрожащая полоска холодного лунного света от уличного фонаря, создававшая на полу и на стенах причудливые, пугающие тени, и Алиса, осторожно ступая по предательски скрипучему, старому паркету, медленно направилась в сторону кухни, ведомая не столько зрением, сколько мышечной памятью о расположении каждого предмета в их маленькой, тесной, но такой знакомой квартире.

Она уже почти дошла до кухонной двери, уже протянула руку, чтобы нащупать в темноте холодную металлическую ручку, когда вдруг услышала какой-то посторонний звук, который заставил её буквально замереть на месте, прижаться спиной к холодной стене и затаить дыхание, словно испуганная мышь, почуявшая приближение хищной, безжалостной кошки. Это был звук шагов — тяжёлых, уверенных, по-хозяйски ступающих по лестничной площадке, — но не тех, лёгких и знакомых до мелочей шагов, к которым она привыкла за годы жизни в этой квартире, а чьих-то других, чужих, грузных, вызывающих в её душе одновременно и страх, и смутное, необъяснимое волнение. А потом она услышала, как с тихим, но отчётливым щелчком открылась входная дверь, и по звуку — по тому, как звякнули ключи, как что-то тяжело упало на пол в прихожей, как раздался знакомый, чуть хрипловатый вздох, — она поняла, что это не воры и не грабители, а Сергей, который, судя по всему, только что вернулся домой после какого-то позднего, затянувшегося далеко за полночь мероприятия или посиделок с друзьями и, по своей давней, укоренившейся привычке, направился не в свою собственную квартиру, расположенную этажом выше, а к ним, чтобы, вероятно, проведать спящего Максима или просто скоротать остаток ночи в знакомой, привычной обстановке.

Алиса замерла, парализованная внезапным страхом и нерешительностью, не зная, что ей делать, как поступить, куда бежать. У неё было несколько вариантов: она могла бы быстро, пока он её не заметил, юркнуть обратно в свою спасительную комнату и сделать вид, что ничего не слышала, что она спит или, по крайней мере, лежит с закрытыми глазами; она могла бы, набравшись смелости, выйти из своего укрытия и небрежно, как ни в чём не бывало поздороваться с ним, сделав вид, что тоже просто вышла попить воды; но вместо этого что-то — возможно, то самое смутное, волнующее, томительное предчувствие, которое не покидало её все последние недели, — удержало её на месте, приковало её к стене, заставило замереть в полумраке прихожей, притаившись за углом, и слушать, замерев от напряжения, как Сергей, громко сопя и невнятно бормоча что-то себе под нос, снимает тяжёлые ботинки, небрежно швыряет их в угол и вешает свою кожаную куртку на старый деревянный крючок. Затем его тяжёлые, но удивительно уверенные шаги направились в сторону кухни, и Алиса, к своему неописуемому ужасу, смешанному с каким-то странным, извращённым восторгом, поняла, что они неизбежно столкнутся лицом к лицу, что отступление невозможно, что пути назад больше нет.

Так и произошло. Они встретились в дверях кухни — Алиса, закутанная в свой старый, бесформенный, растянутый кардиган, с растрепанными после бессонной ночи волосами, торчащими в разные стороны, с бледным, осунувшимся, измученным лицом, на котором читалась целая гамма противоречивых эмоций, и Сергей, высокий, широкоплечий, мускулистый, в своей неизменной чёрной футболке, которая так эффектно, так вызывающе обтягивала его мощный, рельефный торс, с усталыми, покрасневшими от недосыпа, но по-прежнему пронзительными, стальными серыми глазами, в которых плясали холодные отблески лунного света, проникающего в окно сквозь неплотно задёрнутые шторы. Они оба замерли на одно бесконечно долгое, растянувшееся в вечность мгновение, глядя друг на друга, и в этом коротком, но таком насыщенном, таком красноречивом взгляде было столько всего — искреннее удивление, неловкость, затаённое любопытство, лёгкое раздражение и что-то ещё, что-то совершенно неуловимое, что-то, от чего у Алисы перехватило дыхание, подкосились колени и замерло, а затем забилось с утроенной силой сердце.

— Не спится? — первым нарушил тяжёлое, вязкое молчание Сергей, и его голос, этот низкий, чуть хрипловатый голос, который она так любила и так боялась, прозвучал в тишине ночной кухни неожиданно мягко, почти интимно, почти ласково, словно бы он тоже чувствовал, что это не просто случайная, ничего не значащая встреча, а что-то большее, что-то важное, что-то, что может изменить всё.

— Да, — едва слышно, почти шёпотом ответила Алиса, чувствуя, как её голос предательски дрожит и срывается на полуслове, выдавая всё то смятение, что творилось у неё в душе. — Хотела попить воды. А ты... вы... почему так поздно?

— Да так, задержался с ребятами, — он неопределённо, почти пренебрежительно махнул своей большой, сильной рукой и медленно, вальяжно прошёл к столу, облокотившись на спинку старого, скрипучего стула. — А ты чего не спишь? Максим спит?

— Спит, — Алиса судорожно кивнула, не решаясь ни подойти ближе, ни сдвинуться с места, ни даже поднять на него глаза. — А я вот не могу. Бессонница.

В наступившей после этих слов паузе они оба молчали, и эта тишина, наэлектризованная, напряжённая, звенящая, полная невысказанных слов, подавленных желаний и спутанных мыслей, была, пожалуй, самой громкой, самой оглушительной тишиной, которую Алиса когда-либо слышала в своей жизни. Она каждой клеточкой своего существа чувствовала, как его взгляд медленно, изучающе скользит по ней, по её бледному, взволнованному лицу, по её растрепанным, спутанным волосам, по её фигуре, скрытой под бесформенным, безобразным кардиганом, и от этого пристального, раздевающего взгляда ей становилось то невыносимо жарко, то леденяще холодно, как будто её бросало из раскалённой пустыни в ледяную прорубь и обратно. Она не знала, что сказать, не знала, куда деть свои дрожащие, вспотевшие руки, не знала, как выдержать эту мучительную, сладкую, невыносимую паузу, которая, казалось, длится целую вечность, растягиваясь в бесконечность.

— Слушай, а чего ты всегда такая напряжённая? — вдруг спросил Сергей, слегка наклонив голову набок, и в его голосе, в его интонации прозвучало неподдельное любопытство, смешанное с какой-то странной, почти нежной, почти отеческой заботой. — Ты меня боишься, что ли? Я же вижу, как ты сжимаешься всякий раз, когда я рядом. Я что, такой страшный? Такой ужасный?

От этого неожиданного, смущающего вопроса Алиса почувствовала, как её щёки вспыхивают огнём, как их заливает горячая, обжигающая волна стыда и смущения, а сердце начинает колотиться так отчаянно, так бешено, словно вот-вот разорвётся и выпрыгнет из груди. Она не знала, что ответить, не знала, как объяснить ему всю сложность и противоречивость своих чувств. Конечно, он был страшным, но совсем не в том смысле, в каком он, вероятно, думал. Он был страшным потому, что она любила его, любила беззаветно, безнадёжно, отчаянно, потому что одно только его присутствие рядом лишало её воли и способности мыслить здраво, потому что он был для неё одновременно самым желанным, самым прекрасным и самым недоступным, самым далёким человеком на всём белом свете.

— Нет, что ты, — пробормотала она, опуская взгляд в пол и чувствуя, как её щёки пылают всё сильнее, всё невыносимее. — Ты совсем не страшный. Просто я... я по натуре такая. Тихая. Замкнутая. Нелюдимая.

Сергей усмехнулся, но не той своей обычной, насмешливой, слегка циничной усмешкой, а как-то мягко, почти по-доброму, почти ласково, и от этой его неожиданной мягкости у Алисы снова защемило сердце.

— Ну да, тихая, — протянул он, медленно качая головой с таким видом, словно размышлял о чём-то важном. — Тише воды, ниже травы. А между прочим, зря. Ты гораздо интереснее, чем кажешься. Просто ты этого не показываешь. Прячешься за своей скромностью, как за стеной.

Эти слова, произнесённые им так буднично, так небрежно, словно он говорил о погоде или о вчерашнем футбольном матче, ударили Алису в самое сердце, пронзили её насквозь, и она почувствовала, как по всему её телу разливается тёплая, пьянящая, опьяняющая волна счастья, смешанного с недоверием и страхом. Она медленно, с неимоверным усилием подняла на него свои огромные, блестящие в полумраке глаза и встретилась с его прямым, испытующим взглядом, и в этот самый момент ей показалось, что время остановилось, что весь мир замер, что во всей вселенной не осталось ничего, кроме них двоих и этого пронзительного, обнажающего душу зрительного контакта. Он смотрел на неё так, как не смотрел никогда прежде — внимательно, задумчиво, изучающе, проникновенно, словно впервые увидел в ней не просто сестру своего лучшего друга, не просто молчаливую часть интерьера, а живую, интересную, загадочную женщину, которую стоит узнать поближе, которую стоит разгадать. В его серых, стальных, обычно таких непроницаемых глазах промелькнуло что-то новое, что-то незнакомое, что-то, что Алиса не могла расшифровать, но что заставило её сердце забиться ещё быстрее, а дыхание участиться до предела.

Она не знала, сколько они так стояли, глядя друг на друга в полумраке ночной кухни, окутанные тишиной и каким-то невысказанным, витающим в воздухе напряжением. Ей казалось, что прошла целая вечность, и в то же время — какая-то ничтожная, мимолётная доля секунды. Она чувствовала его тепло, исходящее от его большого, сильного тела, чувствовала его запах — тот самый, неповторимый, сводящий с ума запах его одеколона, смешанный с запахом кожи и табака, — и ей казалось, что если она сделает ещё один шаг, если сократит разделяющее их расстояние, если позволит себе хоть малейшую вольность, то произойдёт что-то необратимое, что-то, что изменит всё, что-то, после чего уже нельзя будет вернуться назад.