Kitabı oxu: «Про Тоську. Книга 1. Училка. Сибирь»
Трилогия
Исполнен долг, завещанный от Бога
Моей женой так нудно принужденный…
Пописывай, не мудрствуя лукаво,
О том, что смог увидеть пред собою,
А что узреть не смог – молчи покорно
И трепетно сноси насмешки черни.
Ведь ты – Поэт! Не дорожи толпы сужденьем!
Лишь Бог тебе судья – Он – милосерден…
(Б.Б.)
Память цепка, всё помнится как было,
но воображению подвластно то, как могло бы быть,
и оно прорывается, чтобы оттенить то, что было.
Посвящаю моему поколению, которое уходит…
КНИГА ПЕРВАЯ
Училка. Сибирь
1. Дятел
Стайка синиц пролетела куда-то по своим пустяковым делам. Дятел проводил их взглядом и остановился, чтобы перевести дух. Он сидел на осине, крепко вцепившись в ствол дерева острыми когтями и, упираясь хвостом, долбил кору крепким клювом. Осину еще с лета подточили жуки-короеды. Дятел извлекал их из-под коры своим длинным язычком. Он набирался сил для длинной «барабанной» дроби, которую должен будет исполнить в конце зимы, чтобы привлечь внимание и очаровать самую симпатичную самочку. Потом они будут выбирать место для гнезда, и, выбрав, дятел сообщит об этом всему лесу сдвоенным ударом – гораздо более тихим и спокойным. А потом появятся дятлята. И они будут кормить их по очереди, а малыши будут тянуть к ним свои раскрытые клювики…
Дятел был красив. Пестренький, с красными, похожими на капельки крови перышками на голове и в подхвостье. Такого цвета бывают осенью маленькие кленовые листья.
Людей дятел не боялся. Места здешние любил. Здесь было спокойно. Была еда. И были планы на конец зимы. Планы на жизнь.
Внимание дятла привлекла легковая машина, проезжающая по дороге в деревню. Он скосил на нее глаз. Серая машина скользила по накатанной снежной дороге бесшумно, как сани.
Деревенские машины он знал. Все они были громоздкие, шумные, дребезжащие… Но свои. А эта чужая. А чужое – всегда опасно! Дятел на всякий случай переместился на другую сторону ствола и продолжил свое занятие…
Машина въехала в деревню и остановилась около школы, которую легко было отличить от остальных домов. Водитель пытался определить по нарисованной от руки карте, как искать избу, где он должен был остановиться.
В школе шли уроки.
Учительница стояла у окна. Смотрела на машину.
«Номера новосибирские», – отметила она. Вспомнила, как в прошлом году жулики из Новосибирска обманули их директора Владимира Трофимовича, выпросив иконы из школьного музея якобы для выставки.
«…Международной», – усмехнулась, вспомнив тот случай. Вернулся тогда в школу Владимир Трофимович уже один, вспотевший от общения с городскими людьми «на равных» и довольный, что справился с этим.
– Всё. Взяли. Понравилось. Сказали, что нигде такого музея не видали. Вот ведь можем же, когда хочем!
– А что взяли?
– Понравилось всё. Но взяли только иконы.
– А расписку-то они написали? Документы свои показали?
– Ну… Как это… Неудобно, – смутился директор.
– Жулики какие-нибудь!
– Как-то у нас всё с недоверием, Антонида Екимовна. Люди – с областного музея! Городские! Культурные! Обещали вернуть иконы сразу после выставки. Международной, между прочим!
– Облапошили вас эти городские…
Жалко тогда было не иконы, а простодушного, доверчивого директора.
«Может, стыдно им стало? Приехали, чтобы вернуть?» Она и сама была простодушна и доверчива.
Ученики писали сочинение, и у нее было время думать о всякой чепухе.
Водитель тем временем разобрался с картой, и машина уехала.
Учительницу звали Тоня. Она приехала сюда после института. По распределению.
Пошел третий год, как она учит деревенских ребятишек русскому языку и литературе. В деревне и школе ее называют Антонида Екимовна. Подружки между собой – Тоськой, как звали в детстве.
Здесь ей всё нравилось. Даже деревенский быт без удобств: печка, колодец, дрова, нужник на улице. Она была молодая, здоровая, сильная и со всем этим справлялась. Ее сегодняшняя жизнь была понятна для нее и бесхитростна. В будущее она не заглядывала.
А еще она была красивая. Ученикам это нравилось. Они любили смотреть на нее во время урока, разглядывали ее одежду, прическу, модную сумочку-саквояжик из искусственной замши кофейного цвета. Сумочка была красивая, с пластмассовыми ручками и действовала на учеников просто гипнотически. Тоська ее купила летом в Москве на ВДНХ, в чешском павильоне.
Ученики любили Антониду Екимовну за доброту, за интерес к ним, за красивую улыбку и старались ничем ее не разочаровывать.
Она постояла у окна, любуясь зимним лесом, белыми сугробами, обступившими школу. Голубоватый свет от снега заполнял класс, ученики тихо сопели и писали сочинение: «Зима в стихотворениях Пушкина». Было тепло, уютно.
И на душе – спокойно и светло.
***
Когда урок закончился, она собрала тетради и пошла в учительскую.
– Товарищи учителя! Всем внимание! Напоминаю, что сегодня в клубе состоится репетиция концерта. В семь часов! Явка всех обязательна! Без опозданий! Молодежь, слышите? – непрерывно оповещала всех завуч школы Таисия Матвеевна, женщина крупная, с лихорадочным цветом лица, зычным голосом и темпераментом, которого было, пожалуй, даже чересчур. Она руководила хором учителей и сама составляла репертуар из песен высокого идейного уровня, напевных, про Родину.
Городские училки с удовольствием пели в хоре: «Зацветает сте-епь цвета-а-ми…» На вопрос, чья это песня, Таисия Матвеевна с шумным хлюпаньем утирала нос ладонью (за ней водилась такая привычка), неопределенно пожимала полными плечами и авторитетно отвечала:
– Народная, чья же еще…
Таисия Матвеевна знала всё. Она была всесторонне образованным завучем. И даже – более того…
Однажды ее за организаторские успехи наградили грамотой и послали в Новосибирск на какую-то конференцию. Вернулась Таисия Матвеевна недовольная. Привычным жестом утирая нос, она с возмущением делилась с коллективом своими впечатлениями.
Как человек культурный, она сходила в филармонию. Исполняли Первый фортепианный концерт Чайковского, но первая скрипка – тут Таисия Матвеевна морщилась, как от зубной боли – так страшно фальшивила, что она не смогла дослушать концерт и вынуждена была уйти.
– Надо же! Что делается-то! – учителя сочувствовали завучу, возмущались первой скрипкой и осуждающе качали головами.
– И еще, – воодушевляясь их поддержкой, продолжала вспоминать свои обиды завуч, – по радио передавали концерт для нас, награжденных. И для меня исполнили… Что бы вы думали?..
Учителя уж не знали, что и думать. Таись Матвевна выдержала паузу и с возмущением объявила:
– «Увертюру к «Детям капитана Гранта»! И, с недоумением пожав плечами, объяснила:
– А я терпеть ее не могу! Что, организаторы не могли узнать у меня, что я хотела бы услышать? Мою самую любимую… – обвела она глазами учителей.
– Неужели народную песню «Зацветает степь цветами»? – еле слышно прошептала Тоська соседке, профессионально сохраняя на лице внимание: завуч ревниво следила за реакцией учителей.
– «Венгерскую рапсодию» Листа! – объявила завуч, как нечто само собой разумеющееся. Как если бы она спросила, кто у нас главный поэт…
– Да… Вот ведь как бывает, – учителя уважительно закивали головами.
Таисия Матвеевна ошибалась: у народной песни были авторы. И это вскоре выяснилось.
Вечером репетировали в клубе. Там стояла холодина, все были в пальто, платках и пимах, так здесь называли валенки.
Коллектив был «спетый и спитый», как шутили между собой городские училки: пел коллектив и в застолье, и на сцене без музыкального сопровождения. Баян в клубе был, но никто в деревне на нем играть не умел, и он стоял в шкафу, как говорили, под ключом.
Жаркая Таисия Матвеевна с лихорадочным румянцем, в распахнутом пальто и съехавшем с головы пуховым платке воодушевленно дирижировала хором и солировала. Голосистая Тоська стояла в первом ряду. Она же вела конферанс. У нее это хорошо получалось.
В зале сидели зеваки, из деревенских.
– Народная песня «Зацветает степь цветами!» – мастерски копируя профессиональных ведущих, объявила Тоська. – Исполняет хор учителей. Па-а-просим, товарищи!
В зале захлопали, а когда хлопки утихли, в наступившей тишине раздался негромкий, но отчетливый голос:
– А почему народная?
– Это кто там у нас умничает? – как на уроке повернулась в зал Таисия Матвеевна и утерла нос привычным жестом. – Ну-ка, встанем, покажемся.
С задних рядов встал молодой незнакомый мужчина. Не деревенский.
– Ну? И чья же она, если такой смелый? – наступала Таисия Матвеевна.
– Ну, в общем, не трус. Это песня Мокроусова на слова Фатьянова. Вы разве не слышите, что она профессионально написана? Только зацветает степь – не цветами, а – лесами. Там же рифма: «лесами – сами». Он улыбнулся и добавил: – Так вы ее действительно народной сделаете!
– Вы из районо! – догадалась и бдительно прищурилась Таисия Матвеевна.
– Нет. Увы…
– Тогда вы что же? Композитор? Или, может быть, поэт? – не сдавалась завуч. В ее голосе уже звучала ирония, готовая превратиться в сарказм.
– Нет, просто я немножко музыкант. Играю… Аккордеонист.
– А на баяне играете?
– Могу и на баяне.
Что тут началось! Все учителя, и старые, и молодые запрыгали, захлопали и захлопотали.
Таисия Матвеевна открыла шкаф. Был извлечен баян. Физрук Сашка с лаборантом Колькой спрыгнули со сцены в зал, толкаясь и путаясь пимами, подскочили к музыканту и, подхватив его под руки, потащили на сцену.
Там усадили на приготовленный стул, принесли и водрузили ему на колени баян.
– Песня! – еще раз громко и торжественно объявила Тоська в полупустой зал. – Не народная! «Зацветает степь не цветами, а лесами»! Слова Фатьянова и наши. Музыка Мокроусова! Исполняет хор учителей. Солист и художественный руководитель – лауреат всерайонного конкурса учителей, завуч школы села Покровское наша Таисия Матвеевна. Аккомпанирует на баяне… Как вас объявить? – повернулась она к музыканту.
– Объявите просто, – принял он игру, – мол, бывший лауреат всероссийского конкурса аккордеонистов и баянистов. В настоящее время – инженер из Новосибирска. Старший, разумеется. Лауреат квартальной премии. И, по совместительству, деревенский баянист села Покровское. Юрий Петрович! Можно – Юра.
– Па-а-просим, товарищи! – закончила Тоська.
– Ура Петровичу! – заголосил хор. Назвать просто Юрой такого ценного человека никто не решился.
В зале хлопали и тоже орали: «Ура-а! Даешь Петровича! Петрович!»
Баянист уселся поудобнее, артистично подержал паузу, профессионально взял первые аккорды, проиграл вступление, кивнул солистке. И Таисия Матвеевна взволнованно, немножко надрывно вступила, вцепившись руками в пуховую шаль на полной груди и от волнения забыв про «лесами». Впрочем, она должна была еще сама уточнить правильность замечания баяниста.
– Зацветает степь цве-е-тами. А вокруг сады цве-ету-ут…
– Это сделали мы сами, это наш колхозный труд, – вступила Тоська.
– Земля моя раздольная, широкие поля… – грянул припев хор.
Зал, полупустой и случайный, не избалованный искусством, пусть самодеятельным, завороженно слушал.
А Таисия Матвеевна всем телом, и руками, и лицом, и глазами продирижировала пиано, и хор послушно медленно стих, но лишь на мгновенье, чтобы даже не перевести дух, а настроиться для второго куплета. Музыкант виртуозно повторил проигрыш припева на баяне.
Это было грандиозно!
Репетиция продолжалась. Баянисту не дали отдохнуть.
Молодые училки начальных классов Василиса с Полиной вспомнили студенческую песенку про кораблик детства. Под аккомпанемент баяна простенькая песенка зазвучала обещанием стать деревенским шлягером на все времена.
Павел Максимович, учитель ботаники, старенький, уже на пенсии, сбегал домой за деревянными ложками и, виртуозно треща ими, исполнил под баян несколько задорных плясовых. Лаборант Колька вдохновенно, хоть и невпопад, стучал по пустым бутылкам, выстроенным рядом, как трубы органа в Домском соборе.
Талант и вдохновение баяниста поднимали самодеятельность учителей на новый уровень.
Из зала рвались энтузиасты тоже показать свой талант и разделить успех выступающих.
– Только учителя, товарищи, – останавливала их Таисия Матвеевна, не желавшая делить успех с кем бы то ни было. – Это концерт только учительских талантов!
Физичка с математичкой лихо сплясали «Барыню».
Стучали в пол каблуками давно не надеванных туфель, юбки закручивались вокруг ног и открывали коленки… Музыкант залихватски играл стоя и, где надо, вступал в пляс. Он шел на одну гоголем – ах, ах, ах, а она сама по себе, вздернув подбородок, шла от него, поигрывая согнутыми локтями, чтобы тут же с другой ноги пойти на него – ах, ах, ах!.. А он уже наступал на другую, и она, немного смущаясь, тоже шла сама по себе… Математичка Валентина Александровна плясала на сцене первый раз в жизни и поэтому робела.
– Даешь, Валь Санна! – подбадривали ее из зала. Настоящее ее имя-отчество Валентина Александровна никто из учеников не проговаривал. Скрадывая половину, называли коротко Валь Санна. Так в школе и повелось ее называть. Так называли ее и подруги.
Тоська в это время сбегала домой за гитарой. Отдышалась, вышла на сцену.
В зале захлопали. Ее пение любили.
– Песня на романтические стихи Блока «Мы встречались с тобой на закате»!
Вступление на гитаре, баянист тут же подстроился, и «весло, рассекающее залив… догорающие свечи... безмолвные встречи...» – выразительно оттенились взволнованными перепевами баяна. Петрович был мастер.
– Про Лукоморье! Антонид Екимна! Спойте! Про Лукоморье! – тут же закричали из зала, как только она закончила петь.
– Это про какое Лукоморье? Сказка Пушкина? – уточнила у нее Таисия Матвеевна.
– Скорее, антисказка...
– Никакой анти!
– Про Чуду-Юду! «А прынцессу мне и да-аром ня нада...»! Антонид Екимна! – зашумели в зале, поняв, что Лукоморье запрещено.
– Никаких прынцесс! – не сдавалась завуч. – Тишина в классе, то есть в зале! Теперь очередь хора. Строимся, товарищи, на хор. Юрий Петрович, где ваш стульчик? Садимся поудобнее. Антонида Екимовна, объявляем следующую!
– А сейчас в исполнении хора прозвучит «Бодрый марш», не оставляющий места пессимизму в нашей жизни, – выйдя вперед, объявила Тоська, отвлекая внимание от подробностей авторства, которого не знала.
Таисия Матвеевна энергично взмахнула пухлой рукой.
– Надо. Надо. Надо нам. Ребята. Жисть. Красивую. Прожить… – грянул хор.
«Жисть», как и «исть» легче ложилась на язык сибиряков. Так и пели. Ведь были же «сами-лесами»…
В конце репетиции физрук Сашка, не выдержав общего творческого подъема – «эх, была не была», только что шапкой оземь не ударил, – показал себя в акробатическом этюде под тягуче-органные звуки «Утомленного солнца», которые волшебно извлекал из баяна Петрович.
Все замерли. Выступление волновало. Живая эротика! Сашка был по-мужски красив. Звуки танго искушали даже искушенных.
Баянист Петрович стал героем дня. Его полюбили все, раз и, казалось, навсегда.
***
После репетиции Петрович пошел провожать училок. Его пригласили выпить чаю. По-городскому. Они жили втроем: Тоська, математичка Валь Санна и физичка Таня.
Юрий Петрович с интересом разглядывал их обиталище, вызывавшее удивление односельчан: декоративные коряги, подвешенные на стене в виде полочек, настенную живопись, которую они называли фреской. А чем не фреска? Стена была оштукатурена. И по штукатурке гуашью от самого пола прорастало дерево с разноцветными кругами вместо листьев. Фреска радовала глаз. А возможность творчества поднимало настроение. В творческих планах были еще голубые облака из синьки. «Осень» – прокомментировала фреску Тоська. Петрович с пониманием кивнул:
«…презренной прозой говоря, в деревне скучно…»
Потом он осмотрел пузатую зеленую бутылку без донышка под названием абажур, их гордость, потрогал ее пальцем, качнул, и по стенам забегали причудливые тени…
Хозяйки предстали перед Петровичем как натуры, скорее, творческие, чем хозяйственные. Что тут же подтвердилось: пить чай было не с чем.
Петрович улыбался. Ему нравились эти молодые, веселые, нехозяйственные училки, особенно одна из них.
Статус училок в деревне получали выпускницы пединститутов, приезжавшие отбывать распределительную повинность и не обзаведшиеся хозяйством.
Как говорил начальник отдела НИИ, где работал Петрович, безалаберность молодости – это не диагноз: с возрастом проходит. А вот вязание шапочки из мохера в общественном транспорте – это уже диагноз! «Тут есть за что подумать!» – предостерегающе-шутливо поднимал он палец.
Между тем девчонки пошарили «по сусекам». Нашли блинную муку. Решили жарить блины. Оказалось, что Петрович это умеет делать гораздо лучше, чем они.
Пока вымешивал тесто, потом ловко наливал его на сковороду, успел рассказать немного о себе: заядлый охотник, приехал, чтобы поохотиться. Ехал на своей машине, с приключениями. А уж какие были веселые случаи на охоте!..
Девчонки смеялись.
Наконец, Петрович переложил последний блин со сковороды на тарелку. Повернулся от плиты:
– Прошу!
И поставил тарелку на стол.
Хозяйки тут же разлили чай по чашкам и принялись за блины.
– Петрович! – прожевав первый, сказала Тоська. – Необыкновенно вкусно!..
– Как дома!
– Проси за них, что хочешь!..
– Хочешь, возьми коня любого...
– Возьми любой шатер!.. Ммм...
– Любое желание!..
– Сам-то тоже ешь! Что ты только чай пьешь! – Тоська положила на тарелку блинчик, придвинула ее к Петровичу и улыбнулась. – Вдруг вспомнилось об исполнении любого желания! Вернее, о его несостоявшемся исполнении… Помните?
– А-а… ты про отгадывания слов? – улыбнулись и девчонки.
– Да, – кивнула Тоська и, повернувшись к Петровичу, стала рассказывать: – У нашей подруги жених в армии. Они переписываются. И вот жених присылает ей письмо с таким предложением: давай, мол, посылать друг другу трудные слова и отгадывать их значение. Счет как в футболе. Кто проиграет, исполняет любое желание. Она согласилась. Вот присылает он ей первое слово... – Тоська подержала паузу и, покачав головой, словно заранее извиняясь за жениха подруги, проговорила по слогам: – Эк-скре-мент. И развела руками.
Петрович улыбнулся.
– Молодой... И в армии скучно!
– Вот-вот... Вдогонку письмо пришло с извинениями: мол, его разыграли. Сам не знал, что слово означает.
– "Деды", наверное, развлекались...
– Наверное. Но это еще не всё!
– Ну-ну...
– Привезли в клуб фильм «Адьютант его превосходительства». Пошли мы смотреть. И когда батька Ангел с Тимкой захотели «экскремент» над пленными сделать, вместе с героями на экране засмеялись в зале одни мы.
– Как вынужденные специалисты по этому слову...
– А артист Папанов, глядя на нас с экрана, говорит: «Ты погляди, Тимка, опять смешливые попались!» И все в зале, как будто это к ним батька Ангел обратился, стали поворачиваться, чтобы посмотреть на своих смешливых. Хотя и так было понятно, что это «училки».
– Кто ж еще! Только им такое могут написать!
– А потом кто-нибудь из деревенских поинтересовался, что это за слово такое? – спросил Петрович, когда все отсмеялись.
– Рыжая Маня спросила. Ученица наша. Очень любознательная.
– И еще телеграфист Вольдемарт.
– Вольдемарт?
– Да.
– Он так себя назвал, когда знакомились, – объяснила Валь Санна. – Так и зовем. Он любит щегольнуть разными интересными словечками. А тут слово, от которого смеются. А он не знает. Тут же прибежал выяснять.
– Выяснил и что придумал... – подхватила Таня. – Поехал в район. Там у него какой-то дружок есть. Пошли в клуб, где «Адьютанта» показывали. Вольдемарт дождался эпизода с батькой Ангелом и «экскрементом» и, как он сам потом рассказывал, в полной тишине заржал на весь зал. И все разом повернулись на его ржание! Смотрели, как он говорит, с уважением! А из первых рядов даже вставали, чтобы посмотреть...
– Это было его «звездное» ржание!
– И в районе его теперь называют не иначе как Вольдемарт Смешливый!
– Нет! Вольдемарт Ржущий!
И опять смеялись, держась за животы. Училки любили посмеяться.
***
А телеграфист Вольдемарт был легок на помине. Как только Петрович ушел, раздалось его топанье в сенцах и, громко стукнув в дверь, он ввалился в избу. Вольдемарт любил бывать у училок: он считал себя интеллигентом и нуждался в соответствующем общении. Он не знал ничего, кроме азбуки Морзе, но гордился перед ними, важничал, намекая на секретность своей работы: «Я ведь еще и уполномоченный», – часто говорил он им, значительно поднимая брови.
– Здоров, девчат! Как жисть молодая? – привычно спросил он.
– Цветем и пахнем! – привычно отозвались они. – Привет!
– Пахнете здорово! – Вольдемарт потянул носом. – Блины жарили?
– Угу! Вот один остался! Немного подгорел, – предложила Тоська блин, забракованный Петровичем. – Хочешь?
– А чо! Давай! – он аккуратно повесил свое драповое полупальто на крючок, сверху набросил белое шелковое кашне – предмет его гордости – и подсел к столу.
– Ммм… – голодный Вольдемарт поглощал блин, почти не жуя. – Ух, вкусно! Замуж тебе, Антонида, надо! Будешь мужа блинами кормить!
– Для этого замуж выходить? – ехидно уточнила Валь Санна.
– Ну не только… – хохотнул Вольдемарт и, подавившись, закашлялся.
– Во-от. Бог-то не Тимошка! – Тоська постучала кулаком по его спине и налила в чашку чаю.
– Всё… Всё… Уже прошло, – он отхлебнул из чашки и умиротворенно откинулся на спинку стула.
– О! Хорошо! Девчат, я чо пришел. Говорят, концерт скоро будете давать? Репетиция была. Плясали, пели. Чо? И на концерте тоже будете?
– Ну а для чего же мы репетировали?
– Ну не знаю… А может, и мне выступить?
– Давай! Морзянкой простучишь... «Не кочегары, мы не плотники…» – пропела Тоська.
– «… и сожалений горьких нет, так нет…» – подхватила Таня.
– «…а мы почтовые работники… И телеграфом шлем привет!..» – пропела Валь Санна и отбила пальцами морзянку по столу: – Та-та-там...
– Та-та-там… Та-та-там... – тут же подключились подруги.
– Ну я, конечно, не такой артист, как вы! – обиделся Вольдемарт и мстительно добавил: – А вот скоро настоящая артистка приедет! Она вам класс покажет!
– Это кто ж? Неужто Нонна Мордюкова? – подбоченилась Тоська.
– Не… Получше вашей Нонны есть! – Вольдемарт выдержал паузу. – Я сегодня телеграмму отнес тетке Насте. Доча ейная, артистка, едет! Любаня, акробатка. Дядя Лёня уже лошадь с санями готовит, встречать в район поедет. Тонь, ты ж квартировала у них! Они чо, не рассказывали?
– А как же!
И Тоська показала в лицах: «Девка – самостоятельная, живет в городе, зарабатывает хорошо на фабрике… И в цирке выступает! По проволоке ходит! В газетах ее пропечатывают!»
– Ага, даже в областной! И фотки ее печатали! Я видел! – хвалился Вольдемарт.
– Ну и чо? – опять подбоченилась Тоська. – Про нас тоже писали и фотку, как ты говоришь, печатали. Ты ж сам нам газету приносил!
– Ну ты и сравнила! – он скривился. – Про нее пишут: из деревни в город приехала... В цирке выступает! И газета областная. А про вас чо? Из города — в деревню… И по проволоке не ходите. И газетка так себе, районная! – отомстил вредный Вольдемарт девчонкам за «морзянку».
Девчонки в долгу не остались.
– «По проволоке дама идет, как телеграмма!» – сложила губы бантиком Валь Санна. – Как раз по твоей почтовой части.
– «Она по проволоке ходила, махала белою ногой», и Вольдемарта страсть схватила своей мозолистой рукой! – тут же вспомнила Тоська.
– «А вдруг потом она обманет, ведь от нее беды не ждешь», – продолжила Таня. – Ах, бедный, бедный Вольдемартик, ведь сам по проволке идешь!
– А ну вас… Чо вы? Ну вы чо? Я ж чо пришел... – вконец запутался Вольдемарт.
– Ну и чо ты пришел? Давай побыстрей! А то поздно уже!
– Ну чо… Любаня едет! Артистка. Вот. Ну концерт же намечается…
– Понятно! Хочешь, чтобы она нам класс показала?
– Ну!
– У нас свои классы есть, с пятого по десятый!
– Да я ж…
– Приводи, Вольдемарт, свою протеже! Пусть покажет, какой у нее класс!
– Сама ты протаже! – опять обиделся он.
– Ну ладно, не обижайся. Приводи свою Любаню.
Вольдемарт долго надевал тяжелое, на вате, пальто, сосредоточенно пристраивал под меховой воротник белое кашне. Медлил уходить. И наконец решился.
– Слышь, Антонида, а чо это за слово такое – протаже?
– Это Любаня твоя. Всем теперь можешь говорить, что она – твоя протеже.
– И чо теперь? – испугался Вольдемарт.
– А ничо! Не боись! Жениться после этого не обязательно!
Озадаченный Вольдемарт наконец ушел.
– Интересно, какая она, эта акробатка воздушная, которой мы в подметки не годимся? Тебе ее фотографии показывали?
– Только газетные. А там не разберешь. У всех лица одинаковые, из черно-серых точек. Приедет – увидим!
***
Таисия Матвеевна готовилась к репетиции. Ей нравилось руководить творческим процессом. Проверяя замечания баяниста насчет авторства песни, она порылась на полках школьной библиотеки и, к своему удивлению, нашла сборник стихов Фатьянова. А в нем – текст «народной» песни.
Да, песню они исполняли не совсем на его слова, а больше на свои. Но раз слова свои, значит песня – народная. Она всё правильно говорила! Логика у Таись Матвевны была безупречная.
Оповестить баяниста о следующей репетиции, назначенной на пятницу, завуч поручила Антониде Екимовне.
Петрович квартировал на самом краю деревни, «у деда». Старика все называли просто дед, без имени.
Тоська выяснила, как найти его избу, и после уроков пошла.
Низкая дедова изба была занесена снегом. Во дворе носилась безобидная драная собачонка.
Путаясь у Тоськи в ногах, она запрыгнула на крыльцо, залаяла и заскребла лапами по двери. Дверь была не заперта. Тоська прошла через сенцы, постучала. Никто не отозвался.
– Есть кто дома? – Тоська приоткрыла дверь.
Раздались шаркающие шаги, вышел дед.
– А? Чо нада? Заходь, девка, а то избу выстудишь!
– Здрасте, дедушка, а постоялец ваш дома? – Тоська вошла и закрыла дверь.
– Это чья ж ты будешь?
– Я – учительница. А охотник дома? Ну Петрович который…
– А… Не, нету… На охоте… А можа, и не на охоте…
– Дедушка, а вы ему не передадите про ре-пе-ти-цию в пят-ни-цу, – раздельно проговорила Тоська бестолковому деду. Он всё равно не понял.
– Рятица? Это чо за рятица?
Собачонка весело крутилась вокруг Тоськи. Та беспомощно стояла перед дедом и не знала, что делать.
– Я записку напишу. Передадите?
– Чой-то?
– Письмо ему! Я сейчас напишу.
– А-а… давай, – согласился дед.
Тоська вздохнула, достала лист бумаги и карандаш. Подумала и почему-то печатными буквами написала: «РЕПЕТИЦИЯ КОНЦЕРТА В ПЯТНИЦУ В 19 ЧАСОВ».
Положила листок на стол.
– Это отдайте охотнику Петровичу! Отдайте, когда он придет!
– А вот ентова я не знаю! Када захочет, тады и придет! – сокрушенно ударил себя по бокам дед.
Тоська только махнула рукой и пошла из избы, так и не поняв, предупредила она баяниста о репетиции или нет.
Но он сам заглянул к ним.
– Ой, как хорошо! – обрадовалась Тоська, – а то я заходила, а тебя не было. А деду так и не смогла ничего объяснить. Он тебе записку-то передал?
– Я сам нашел. Он ее уже на самокрутки хотел приспособить. А почему – печатными буквами?
– Это, наверное, после разговора с ним, когда я слова печатала, чтобы он понял.
– Да, дед занятный! – Петрович, улыбнувшись, выразительно щелкнул пальцами по шее. – Посмотрите, что я вам принес! Сегодня в район ездил по делам. Вот заодно…
Петрович достал… настоящий абажур! Кремового цвета с белой бахромой!
– А то от этой бутылки как-то неуютно. Не против, если я его сейчас повешу? Пока не совсем темно.
– Что ты! Конечно, не против! Мы поможем.
– Нет-нет, я сам.
Он всё развинтил, снял бутылку, поставил ее в угол рядом с мусорным ведром и повесил абажур. Включил свет. В комнате стало светло и уютно, тени спрятались за печку и там затаились. Петрович улыбнулся. У него была хорошая улыбка.
– Но это еще не всё! – сказал он с видом фокусника. – Я печенье с вафлями принес. Чайку попьем? Вы заканчивайте свои дела, а я сам всё приготовлю.
– Петрович! Нет слов! Вот жена твоя счастливая!
– Счастье у кого-то впереди. В моих планах на жизнь. Я ишшо молодой, неженатый Жених, одним словом, – балагурил он и хозяйничал: поставил чайник на плиту, нашел чашки, высыпал в хлебницу печенье, вафли.
Девчонки так и не ушли по своим делам. Сидели за столом, под абажуром, и смотрели на Петровича. На его красивые умелые руки, улыбку… Как всё ловко у него получается! С ним было уютно и спокойно. Стали пить чай.
– Юр, расскажи о себе!
– Да рассказывать-то особо нечего. Всё как у всех. Родился, учился, вот только не женился, а теперь работаю. Всё.
– А почему не женился?
– Не встретил пока никого, – ответил Петрович и почему-то посмотрел на Тоську.
– А – лауреат конкурса?
– Подумаешь, лауреат! Что здесь интересного! – пожал он плечами. – Расскажите лучше вы что-нибудь про жизнь в деревне.
– Хм... Может, про тот случай с водкой? – девчонки переглянулись. – Случай, прямо детективный! Рассказать?
– Интересно!
– Ну так вот… – начала Тоська. – Это случилось, когда мы втроем: я, Василиса и Полина – снимали «угол» у тетки Насти с дядь Лёней. «Углом» служил такой закуток без двери, рядом с кухней. Дверной проем загораживала ситцевая занавеска. В закутке помещались две кровати и стол у окна.
