Kitabı oxu: «Путь к себе»

путь к себе

Детство.

Саша с детства знала одну странную вещь — мир никогда не заканчивался там, где его видели другие. Для всех людей вокруг существовали стены, дороги, деревья, люди, разговоры за столом и новости по телевизору. Для неё всё это было лишь тонкой коркой, натянутой поверх чего-то огромного, живого и почти неуловимого. Иногда ей казалось, что стоит только задержать взгляд чуть дольше обычного, и привычная ткань реальности начнёт расходиться по швам. Особенно часто это случалось вечером. Она лежала в кровати, слушала, как родители разговаривают на кухне, как за стеной сосед включает воду, как ветер трогает ветви старого тополя за окном. Всё было обычным, и одновременно нет, словно где-то далеко продолжала играть мелодия, которую она знала раньше, когда была совсем маленькой.

Она пыталась объяснить это матери:

— Ты слышишь?

— Что?

—Музыку… как будто кто-то играет.

Мать отвлекалась от кастрюли, прислушивалась и пожимала плечами.

— Никто не играет, Саша. И возвращалась к своим делам.

В её семье никто не говорил о странных вещах, здесь говорили о полезном - о работе, о деньгах, о том, что нужно получить нормальную профессию, о том, что искусство - это красиво, но надо же как-то жить, что мечтать можно в детстве, а потом нужно взрослеть. Родители были хорошим, честными, надёжными простыми людьми, их интересовали приземленные вещи и они любили дочь так, как умели. Родители жили на земле, а Саша с раннего детства привыкла смотреть в небо.

Когда другие дети играли во дворе, она могла часами сидеть на старой качели, наблюдая за облаками, и ей все время казалось, что она пытается что-то вспомнить. Иногда ей снились невиданные города: белые лестницы, уходящие к морю, башни из золотистого камня, длинные галереи, наполненные солнечной пылью, люди в странных одеждах и Музыка, там всегда была музыка. Во сне Саша чувствовала, что вернулась домой, а потом открывала глаза и видела знакомые обои, шкаф, письменный стол, плюшевого медведя на стуле.

Еще Саша была убеждена, что дома живые, не в том детском смысле, в котором шкафы по ночам превращаются в чудовищ, а скрип половиц означает чьи-то шаги. Когда ей было десять лет, семья переехала в старую квартиру на окраине города, дом был довоенный, с высокими потолками, тяжёлыми дверьми и длинным коридором, в котором всегда пахло пылью, железом и чем-то ещё, неуловимым, будто старой бумагой, много лет пролежавшей в запертом сундуке. По вечерам Саша любила оставаться одна, она садилась на пол в коридоре и прислонялась спиной к стене, стена была прохладной и шероховатой, иногда она прикладывала к ней ухо: ей казалось, что внутри что-то есть. Дом дышал памятью, каждая комната казалась ей сосудом, наполненным чужими голосами, она чувствовала не сами разговоры, а их следы, как шлейф от духов остаётся на шали спустя много дней после того, как человек ушёл.

В этой спальне кто-то очень долго плакал, так долго, что стены до сих пор хранили лёгкую солоноватую печаль, на кухне много смеялись, она не могла объяснить, почему это знала, просто там всегда становилось легче дышать, возле окна в гостиной кто-то ждал, может быть, письма, может быть, человека, может быть, конца войны. Саша смотрела на вечерний свет, растекавшийся по полу, и ей казалось, что ожидание до сих пор стоит там рядом с батареей, как забытый чемодан.

Люди живут в доме, — думала Саша, — потом уходят, а следом приходят новые. Они уверены, что до них тут было пусто. Но это, конечно, не так. Дом всегда полон: первый поцелуй возле лестницы, ссору на кухне, детский смех, звук швейной машинки, стук трости, последнюю молитву, последний вздох.

Став чуть постарше, Саша начала замечать это и в людях, не только в домах и городах. Вещи, о которых не говорили вслух другие, видеть грусть в людях раньше, чем они сами успевали её заметить, видеть одиночество за улыбками, замечать усталость за правильными словами, чувствовать за масками людей то, что они не могли осознать сами. А еще ей казалось, что каждого человека сопровождает музыка, и если сосредоточиться, ее можно услышать. Кто-то звучит как осенний дождь, кто-то как тревожный барабан, а кто-то — как забытая колыбельная и тогда весь мир был для маленькой Саши оркестром, который управлял всемогущий дирижер. Она никому об этом не рассказывала, рано сообразив, что люди не любят того, чего не понимают, их это пугает, они начинают смеяться и обесценивать смыслы того, что не дано впустить внутрь себя. Поэтому постепенно научилась молчать, научилась выглядеть обычной, научилась отвечать правильно, смеяться там, где было совсем не смешно, и даже соглашаться там, где совсем не было согласия.

Взрослея, Саша все больше времени проводила одна. С одноклассниками ей было скучно, близких друзей у нее не было, была подруга, девочка, с которой учились вместе в школе, но она была просто товарищем по школе, чтобы было у кого спросить домашнее задание.

Последний школьный год неумолимо приближался к концу, наступила весна и Саша вновь начала ездить в старую часть города, туда, где она провела свое детство, и где дома разговаривали с ней сами. Она садилась в трамвай и долго ехала, а потом часами бродила по старым улицам. Там не было торговых центров, не было модных кафе, зато были каменные, потемневшие от времени дома, с облупленной лепниной и окнами, похожими на глаза очень пожилых людей. Им можно было придумывать биографии: вот этот наверняка пережил войну, этот когда-то принадлежал врачу, а вон в тех домах жило много много веселых и непослушных ребятишек, и они гурьбой выбегали гулять во дворик.

В тот день шёл дождь, Саша стояла под аркой старого особняка и рассматривала выцветший барельеф над дверью: музыкант, лира, птицы, какая-то женщина с закрытыми глазами. Камень был настолько старым, что фигуры начали растворяться друг в друге. Саша провела пальцами по влажной поверхности стены, и вдруг отчетливо поняла, что нужно делать дальше.

Мысль была неожиданной, но очевидной, словно всё это время она стояла рядом и ждала, когда же её наконец заметят. Саша даже засмеялась вслух — впервые за последнее время ей стало легко, будто внутри открыли окно.

Вечером ей не терпелось рассказать родителям о своем откровении. Они ужинали на кухне, все было как обычно: отец ел салат, мать нарезала хлеб, по телевизору шли новости, ничего особенного, самый привычный вечер.

Самые важные разговоры всегда происходят именно так, среди обыденности.

— Я решила, куда буду поступать.

Мать улыбнулась.

— Наконец-то.

— На исторический факультет, буду изучать историю искусств.

Нож на секунду замер, потом снова продолжил стучать по доске.

Отец медленно поднял голову:— Что изучать?

— Историю искусств.

— Это что вообще за профессия?

Саша почувствовала, как чудесная утренняя легкость уходит из нее, как тепло из открытой двери.

— Я хочу изучать искусство.

Отец отложил вилку.

— А потом что?

— В каком смысле?

— Где будешь работать?

— В музее.

— Сколько получают музейные работники, ты знаешь?

Саша промолчала, конечно, она не знала, просто еще не подумала об этом. Ощущение истинности выбора своего пути было сильнее чем желание думать о зарплате музейного работника.

— Вот именно.

Мать вздохнула — не раздражённо, скорее устало, словно они уже обсуждали это много раз.

— Сашенька, это замечательно как увлечение, но жизнь, она — немного сложнее.

— Почему обязательно сложнее?

— Потому что потом появляются счета, квартиры, семьи, дети.

— А если я не хочу жить только ради этого?

В кухне стало тихо, отец усмехнулся, почти сочувственно, как будто вспомнил свои не сбывшиеся мечты, вернее разбившиеся в дребезги из-за страха, неуверенности и отсутствия поддержки.

— Все хотят чего-то особенного в восемнадцать лет, а потом взрослеют.

Саша посмотрела на него и не узнала — таким он вдруг показался далеким и чужим в этот момент.

— А ты никогда не хотел заниматься тем, что любишь, папа?

Он на мгновение задумался, потом пожал плечами:

— Любовь и работа редко имеют отношение друг к другу, — отрезал отец, и вернулся к салату, как ни в чем не бывало. Разговор был закончен.

Ночью Саша долго лежала без сна, за окном шумел дождь, дом поскрипывал старыми трубами, где-то наверху лаяла собака. Она смотрела в потолок и чувствовала, как внутри неё происходит что-то очень странное, будто две дороги расходятся в разные стороны. Первая была плохо освещена, туманна, непонятна, зато именно оттуда доносились звуки музыки, вторая выглядела надёжной, ровной, освещенной и безопасной, но совершенно беззвучной.

Через несколько месяцев она подала документы на экономический факультет. Шёл дождь, возле главного корпуса стояли абитуриенты с папками и мокрыми зонтами, кто-то нервничал, кто-то смеялся, кто-то радостно звонил родителям. Саша поднялась по ступеням и остановилась перед входом. Напротив, через дорогу, виднелось другое здание: дорические колонны, портик с рельефным изображением семи муз — добро пожаловать на факультете истории искусств. Дверь была открыта. Саша посмотрела на неё секунд десять, или минуту, или целую жизнь, а потом развернулась и вошла в свой корпус.

Позже она почти убедила себя, что ничего особенного не произошло: так выглядит взрослое разумное решение. Но иногда во сне, ещё одна, другая Саша, все таки переходила площадь и скрывалась за массивной дверью исторического корпуса.

университет

Первый курс оказался совсем не таким страшным, как представлялось вначале. Через несколько месяцев Саша вдруг обнаружила, что почти привыкла к ранним подъемам, лекциям, к бесконечным таблицам, к аудиториям с бежевыми стенами. Ко всем этим людям, которые говорили о будущих зарплатах так, будто обсуждали погоду. И к новой себе - это было самое странное. Саше казалось, что будет протестовать, чувствовать себя пленницей чужой жизни, но ничего подобного не происходило, и было странно легко на душе, как будто она окончательно смогла себя убедить, что она сделала правильный выбор. Человек привыкает ко всему, даже к собственному отсутствию.

Иногда по дороге на занятия она проходила мимо исторического факультета. Старое здание по-прежнему стояло на холме, окружённое клёнами и каштанами, осенью оно было особенно красивым — словно нарисованное акварелью. Когда-то она обязательно остановилась бы, прислушалась, поговорила с ним, но не сейчас: та Саша осталась в другой жизни.

Сны тоже исчезали, сначала они стали приходить реже, потом поблекли, потом пропали совсем. Иногда Саша просыпалась утром с ощущением, будто ночью кто-то стоял возле её кровати и пытался рассказать что-то важное, но слова ускользали раньше, чем она успевала открыть глаза.

Музыка тоже молчала, раньше каждый человек звучал по-своему, теперь все молчали одинаково, или может быть, это она разучилась слышать голоса и звуки, которые звучали тонко и деликатно. Однажды она поймала себя на мысли, что уже несколько месяцев не прикладывала ладонь к стенам старых домов, и даже рассмеялась: «Господи, какая глупость».

В тот вечер она впервые позволила признаться самой себе, что родители были правы, эта мысль была спокойной, и даже принесла облегчение, будто внутри закончилась долгая борьба и она могла перестать сопротивляться течению, по которому несла ее жизнь.

Время шло, курс сменялся курсом, это была обычная студенческая жизнь с лекциями, заветами, сессиями, встречами с однокурсниками, все - как у всех.

Однажды, уже на третьем курсе, подруга уговорила ее пойти на день рождение какого-то знакомого. Идти не хотелось - надо было готовиться к зачету. Но подруга не отставала:

— Ты скоро превратишься в кафедру бухгалтерского учёта.

— Очень смешно.

— Нет, правда. Ты вообще из дома выходишь?

— Выхожу, на учебу же хожу, смеясь сказала Саша.

— Тогда сегодня ты идёшь со мной!

Саша поняла, что проще согласиться, чем объяснять, почему нет.

Квартира оказалась набита людьми, кто-то курил на балконе, кто-то спорил на кухне, кто-то играл в настольные игры прямо на полу, громко играла музыка. Саша откровенно скучала и стоя возле шкафа в гостиной, рассматривала корешки книг, чтобы хоть чем-то себя занять.

— Обычно люди начинают знакомство не с библиотеки.

Она обернулась, мужчина стоял совсем рядом, высокий, чуть старше всех присутствующих, со слегка уставшим взглядом. Темная рубашка с закатанными рукавами придала его образу загадочности.

— Простите?

— Вы уже десять минут изучаете книги.

Саша улыбнулась:

— Возможно, я выбираю себе собеседника.

— И как успехи?

Она посмотрела на полки.

— Пока побеждает Борхес.

— Тогда у меня нет шансов.

— Почему?

— С живыми людьми он редко проигрывает.

Он протянул руку:

— Артём.

Она назвала своё имя, а потом они говорили, говорили много и обо всем, о книгах, о путешествиях, о смешных преподавателях, о фильмах, о чём-то ещё.

Саша этот разговор почти не запомнила, зато запомнила чувство, которое прокралось внутрь и оставалось там еще долго - спокойствие.

Рядом с Артёмом не нужно было ничего доказывать, не нужно было объяснять себе себя, не нужно было бороться за право быть услышанной. Он был взрослым, уверенным, надёжным - из тех людей, жизнь рядом с которыми начинает казаться проще. Тогда это показалось ей счастьем. Просто Саша ещё не знала, что иногда спокойствие приходит не потому, что человек нашёл свою дорогу, а потому, что перестал слышать зов, который вёл его раньше.

Когда это произошло? Может, в день, когда выбрала экономический факультет, чтобы угодить родителям, впервые отказалась от мечты ради здравого смысла и свернула с пути - не в пропасть, не во тьму, в очень хорошую, правильную жизнь. В такую, где вроде бы все складывается, как надо, но однажды ты просыпаешься среди собственного благополучия, и понимаешь, что больше так не можешь.

она. до

Ей тридцать семь, у неё трое детей, квартира в хорошем районе и большой загородный дом, куда они уезжают на лето. Муж с достойным доходом и абонемент в фитнес зал, которым она почти не пользуется. Когда её спрашивают, чем она занимается, она отвечает: «Детьми и домом», и собеседник понимающе кивает, потому что это социально приемлемый ответ.

Предложение выйти за него замуж Артём сделал ей совершенно просто и спокойно, без лишнего пафоса, не так, как делают в кино, без свечей, без кольца в бокале шампанского и дрожащего голоса. Они сидели в небольшом кафе возле университета, был февраль, за окном медленно падал снег, люди спешили по своим делам, прикрывая лицо от ветра. Саша пила кофе, Артём смотрел в окно, и вдруг неожиданно сказал:

— Слушай.

— Мм?

— Мне кажется, нам стоит пожениться.

Она подняла глаза и рассмеялась, не потому что было смешно, скорее от неожиданности

— Стоит?

— Да.

— Именно стоит?

— Хорошее слово.

— Очень романтично.

— Я стараюсь, - он улыбнулся, Саша тоже улыбнулась. Некоторое время они молчали. Официантка протирала соседние столы, за окном проехал автобус, кто-то уронил поднос, жизнь продолжалась.

— И почему ты так решил?

Артём пожал плечами: — Нам хорошо вместе.

— Это аргумент.

— Мы почти не ссоримся.

— Уже два аргумента.

— У нас похожие взгляды на жизнь.

— Три.

— Ты мне нравишься

— Спасибо.

— И я тебе вроде бы тоже.

— Вроде бы.

Он засмеялся, потом вдруг стал серьёзным.

— Я не знаю, Саш, мне двадцать девять, тебе скоро двадцать три, мы уже несколько лет вместе, я просто не вижу причин не жениться. Она смотрела на него, на его знакомое лицо, на руки, на складку возле губ, она видела перед собой человека, которого хорошо знала, наверное, уже слишком хорошо, никакой тайны между ними давно не осталось, и никакого волнения тоже, и если честно, никогда и не было собо. И это было странно. Когда-то в детстве ей казалось, что любовь должна быть похожа на музыку, не обязательно громкую, но такую, которую невозможно перепутать ни с чем другим, а сейчас всё было иначе, спокойно, логично и правильно, как решение взять ипотеку, или выбрать надёжную машину, или открыть вклад в банке. Музыки не было. Почему-то эта мысль не испугала, а принесла облегчение.

Сколько можно жить ожиданиями? Сколько можно искать то, чего нет? Взрослые люди так не живут, взрослые люди выбирают, строят, создают, берут ответственность. Она посмотрела в окно, снег продолжал идти, крупный, медленный, город казался почти бесцветным. И вдруг ей вспомнилось что-то странное, совсем детское, будто когда-то давно она стояла перед какой-то дверью, очень важной дверью, и не вошла, воспоминание длилось меньше секунды, потом исчезло.

— О чём задумалась?

— Ни о чём, - она улыбнулась, и это была почти правда. Артём ждал ответа, не волновался, не нервничал, не боялся отказа, будто вопрос уже был решён заранее, и она вдруг поняла, что ей нравится это спокойствие.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Да.

— Это значит да?

— Полагаю, что да.

— Очень романтично.

— Я старалась, - теперь они засмеялись вместе.

Первые годы действительно были счастливыми, или ей так казалось. Позже Саша часто думала, что в молодости плохо различала счастье и покой, ей казалось, что если ничего не болит, если никто не предаёт, если рядом есть человек, на которого можно опереться, значит, всё правильно. Артём умел создавать ощущение надёжности, рядом с ним жизнь становилась понятной, у любого вопроса находился ответ, у любой проблемы — решение. С ним было легко строить будущее, не этого ли ищет каждая женщина в мужчине, за которого хочет выйти замуж: стабильность, спокойствие и безопасность?

Сначала они снимали маленькую квартиру с окнами во двор, а по выходным, во время прогулок, разглядывали чужие дома, мечтая о собственном. Покупали разные вещи для кухни, спорили о цвете стен, засыпали на диване под старые фильмы. Иногда ей казалось, что они играют в какую-то взрослую жизнь, правила которой наконец стали ей понятны. Потом начались путешествия: Париж, Прага, Амстердам, Флоренция. На фотографиях того времени они всегда улыбаются. Саша часто рассматривала эти снимки, и всякий раз испытывала странное чувство: она помнила города, помнила запах кофе на узких улицах, помнила дождь над каналами, помнила свет в музейных окнах, но почти не помнила себя — будто смотрела на жизнь какой-то другой женщины.

Первый ребёнок родился через три года после свадьбы, второй через два года, третий — ещё через несколько лет. Материнство изменило ее. Трое маленьких детей занимали все свободное время, и она отдавалась этому с большой любовью и полной самоотдачей. Дом постепенно наполнился игрушками, колясками, детскими рисунками, школьными рюкзаками, кружками с отколотыми ручками, забытыми носками и бесконечным шумом жизни. И в этом было Сашино счастье: когда младенец засыпает у тебя на руках, когда потом впервые говорит “мама”, когда вся семья собирается за одним столом, а по вечерам в окнах горит свет, и ты знаешь, что все дома. Дочери исполнилось два года, когда Артём заговорил о том, чтобы Саша оставила работу, они сидели тогда на террасе нового дома, был август, дети бегали по саду, сосед косил газон, откуда-то пахло яблоками.

— Тебе не обязательно возвращаться в офис, — сказал Артём.

— Почему?

— Потому что в этом нет необходимости.

Он говорил спокойно, как всегда — без давления.

— Моих доходов хватает.

— Я знаю.

— Детям нужна мать.

— У них есть мать.

— Ты понимаешь, о чём я.

Она понимала. Тогда ей это действительно казалось правильным, даже благородным и по-книжному настоящим — женщина, хранительница очага. А почему нет, они могут себе это позволить. Она говорила себе, что дети вырастут быстро, что потом она обязательно вернётся к работе, что несколько лет ничего не изменят, жизнь длинная, она все ещё успеет.

Сначала ее жизнь выглядела идеально: утренние сборы, школьные завтраки, поездки, праздники, семейные фотографии, планы на лето, новый год, дни рождения. Годы складывались в аккуратную гирлянду счастливых событий, возможно, именно поэтому она так долго ничего не замечала. Нельзя сказать, что однажды она проснулась несчастной, скорее мир начал постепенно уменьшаться, незаметно, как садится после стирки свитер. Сначала исчезли длинные прогулки, потому что переехали жить за город и ходить стало особо некуда, потом выставки — потому что было далеко добираться, одной не хотелось, а Артем не мог. А потом Саша перестала мечтать. Она всё ещё читала книги, но теперь почти всегда засыпала на третьей странице, всё ещё слушала музыку, но редко могла вспомнить, что именно звучало пять минут назад, всё ещё смотрела на картины в музеях во время путешествий, но чаще всего через плечо ребёнка, который просил мороженое или хотел в туалет. Ее мир терял глубину.

Артём был рядом: надёжный, любящий, по-прежнему уверенный, что у них прекрасная жизнь. Это действительно была прекрасная жизнь, настолько прекрасная, что однажды Саша поймала себя на странном желании остаться одной хотя бы на несколько часов — без детей, без мужа и без разговоров. Эта мысль испугала её, и она сразу ее прогнала, как прогоняют что-то неприличное. Постепенно Саша начала понимать, что просто задыхается — не потому, что несчастна, а потому, что в ее жизни не осталось ничего, что принадлежало бы только ей, что давало бы ей легкость и радость.

Она точно не смогла бы сказать, когда именно это началось. Не существует дня, в который человек вдруг перестаёт быть собой, скорее это похоже на старую фреску, которую год за годом покрывают новыми слоями краски, и первоначальный рисунок просто исчезает под слоем других изображений. Когда-то она запоем читала по ночам, потому что некоторые книги невозможно закрыть вовремя. Саша могла открыть роман перед сном и вдруг обнаруживала, что за окном светает. Теперь книги лежали на прикроватной тумбочке ровными стопками: «Эмоциональный интеллект ребёнка», «Как сохранить баланс в семье», «Психология привычек», закладки торчали аккуратно, словно маленькие флажки капитуляции. Когда-то она знала расписание выставок лучше, чем дни недели, могла поехать через весь город ради одной картины, стоять перед ней часами, возвращаться снова, теперь афиши продолжали появляться в её ленте, но она лишь скользила по ним взглядом: слишком далеко, слишком неудобно, слишком много дел.

Музыка тоже изменилась. Раньше она заполняла пространство, останавливала время, открывала какие-то невидимые двери внутри, теперь же звучала фоном, между шумом посудомоечной машины и детскими голосами. Иногда Саше казалось, что она живёт внутри очень красивой фотографии, где все на своих местах: большой дом с окнами в сад, дети, статичные улыбки, как на рекламном плакате, и щемящая тоска в глаза.

Артём этого не замечал. Он был хорошим человеком, по-настоящему надёжным, порядочным, добрым, из тех, кто не опаздывает на встречи, помнит о страховке и никогда не подводит семью. Сашу он любил так, как умеют любить очень занятые люди, спокойно и уверенно, предполагая, что любовь, однажды возникнув, дальше существует сама по себе, как отопление или интернет, главное, вовремя все оплачивать. Муж часто говорил ей о том, как много она для него значит, какой родной она человек, и эти слова ложились на нее огромной тяжестью. Хотелось оттолкнуться ногами от всего, что обязывает и сдерживает, и всплыть на поверхность, где есть воздух и солнечный свет. Иногда Саше казалось, что она стала фундаментом их дома и их отношений, ведь фундамент не требует ежедневного внимания, он есть, он держит стены, и о нем никто не думает, пока он стоит ровно и крепко. Не женщина, не человек, не тайна, а надёжная конструкция, на которой держится семья.

С мужем они все реже и реже бывали вдвоем: Саша звала Артема в театр или на день рождение друзей, сначала он соглашался, ходил нехотя, а потом все чаще стало появляться «не могу», «неудобно», «позже» не наступало, и она постепенно перестала даже предлагать.

Дети росли, становились самостоятельнее, и Саша с ужасом обнаружила, что за эти годы не осталось ничего, что было бы только её, ни профессии, к которой можно вернуться, ни хобби, которое переросло бы в дело, ни круга друзей, не связанных с родительскими чатами и школьными собраниями. Она была пустым сосудом — красивым, ухоженным, дорогим, но пустым. Вся её жизнь была выстроена по графику: понедельник бассейн со старшим, вторник музыкалка у дочери, среда - футбол у младшего сына, четверг - закупка продуктов, пятница - уборка. В выходные семья, прогулка в парке, ужин с друзьями мужа, где она улыбалась и говорила правильные вещи. И лишь книги оставались её единственным убежищем. В книгах были страсти, приключения, неземная любовь и великие трагедии, были эмоции и переживания, настоящие чувства — то, чего так не хватало в спокойной, размеренной жизни.

Спонтанно в жизни Саши появилась привычка записывать свои мысли на диктофон — наговаривать вслух то, что долго зрело внутри и не находило выхода. В эти моменты Саша вспоминала миф о мойрах, богинях судьбы в древнегреческой мифологии: три сестры, одна из которых пряла, вторая измеряла, а третья отрезала нить человеческой судьбы. В древности люди знали, что судьба — это нить. Не линия и не график, а именно нить, способная спутываться и распутываться. Иногда она рвётся, а потом концы можно снова связать узлом, который не всегда виден, но его можно почувствовать пальцами, если провести достаточно бережно. Появлялось чувство, что она держит в руках нить своей судьбы, своей личной истории.

А еще из нитей можно было ткать и вязать. В детстве мама читала ей ирландские сказки, и Саша знала, что на островах у западного берега Ирландии, продуваемых суровыми ветрами Атлантики, живут женщины, которые вяжут аранские свитера. Вяжут по родовой памяти, которая передаётся от матери к дочери, от бабушки к внучке, как рецепт хлеба или колыбельная. Узор каждого свитера уникален, как тембр голоса. Каждый из них что-то значит: петля — это слово, ряд — строка в послании, которое женщина отправляет в мир вместе с мужчиной, уходящим в море. Тугие рельефные косы — веревки рыбаков, которых ждут дома с богатым уловом, соты, заполненные воздухом — обещание достатка, ромбы — «чертовы ячейки» — защита от злых духов… В каждом свитере женщина зашифровывала послание, создавала оберег. Мужчине не обязательно было знать значение каждого узора, достаточно было носить этот свитер, чувствовать тепло и возвращаться обратно.

Саша думала, что её записи — тоже вязание, только не из шерсти, а из слов, пауз, дыхания между фразами, что она вяжет свой «аранский» свитер, и когда-нибудь отдаст его тому, для кого он предназначен. Она включала диктофон и говорила — долго, много и без остановок — неоформленная масса мыслей, страхов, желаний, воспоминаний постепенно превращалась в нить, а потом в узор, который он когда-нибудь прочтет не глазами, а внутренним взором.

Лишь наедине с собой она могла быть честной, говорить без страха, что ее не поймут, или поймут превратно. Было больно признаваться себе в том, что всё, во что она так хотела верить — лишь иллюзия. Брак — не скала, а песчаный замок, и возвращающийся прилив уже начал его подмывать. Безопасность обернулась позолоченной клеткой, а молчание — вовсе не добродетель, а страх перед собственным голосом. Но вместе с осознанием и болью приходило освобождение: каждая запись была как снятый браслет, каждая выговоренная мысль, как распущенный узел. Саша терпеливо пряла свою нить, вязала свой узор — говорила правду, думая, что однажды, когда узор будет готов, она набросит этот невидимый свитер на плечи того, кому он был предназначен. Не чтобы удержать, а чтобы согреть и напомнить: — Ты не один, — прошептать теми самыми косами и сотами, — я здесь, я всегда была здесь и здесь буду.

-запись-

Если бы можно было взять ластик и стереть из жизни все, что попробовал, но не понравилось - весь опыт, который давит, мешает дышать или заставляет стыдится! Нарисовать, как на бумаге карандашом, события, связи и отношения, не опасаясь гигантского чувств вины, которое, как огромная моль, поселится внутри тебя и будет откладывать свои ядовитые яйца.

Воплощённые на этой земле, обречённые жить внутри родовой системы, не мыслящие, что можно разорвать эту порочную связь «от отца к сыну». Если бы ластиком мы могли стереть всё лишнее, все скрупулёзно отобранное нашими предками и переданное нам, чтобы мы вновь и вновь проходили один и тот же опыт. Это позволило бы нам освободить пространство для нового сюжета, позволило бы создать новый виток событий и передавать детям переписанную историю. Историю, которую пишешь именно ты здесь и сейчас, осознавая, где вновь попадаешь в сценарий своей бабки, а где надеваешь туфли своей матери. И осознание будет в том, что ты можешь хранить мамины туфли, и даже иногда их примерять, но потом поставить обратно в шкаф и надеть свои, вновь купленные.

Можно ли потом будет вернуть всё обратно? Наигравшись в эмоции и острые ощущения, вернуться в остов спокойствия и устойчивости? Сделать вид, будто ничего не произошло, хотя изменилось всё. В первую очередь изменились мы, но, может быть, эти новые мы как раз и готовы создать что-то, чего еще не было. Сможешь ли ты принять меня? Грязную, беспутную женщину, которая пошла по рукам? У которой есть потребность быть свободной и иметь кучу любовников? Которая хочет испытать давно забытые эмоции, те, что даёт нам лишь новизна. Твоя большая любовь способна закрывать глаза на такие вещи, но это уже чересчур.

Запись остановилась, стало легче, как будто комок невысказанности, копившейся годами, потихоньку начал оформляться во что-то связное. Саша поставила телефон на зарядку, и легла спать. Думать ни о чем не хотелось, нужно было отключить голову и спать.

Утро почти всегда начиналось одинаково: звук будильника неприятно резал тишину. Тело помнило, что делать: правая рука тянется к телефону, палец находит кнопку - и снова тихо. Можно еще несколько секунд лежать, глядя в потолок. Потолок был белым, ровным, без единой трещины, хороший ремонт, дорогие материалы. Саша смотрела на него каждое утро и каждый раз думала об одном и том же: как много усилий ушло на то, чтобы создать эту безупречную поверхность, под которой ничего нет. Подъём, тапочки, халат, коридор, кухня, кофе в кофемашине, тосты в тостере, хлопья в мисках. Дети просыпались по очереди, как по расписанию: сначала младший, он всегда приходил на запах, тёр кулачками глаза и забирался на колени, ещё тёплый после сна, дочь появлялась уже одетая, с расчёсанными волосами, самостоятельная не по годам, старший сын выходил последним, хмурый, уткнувшись в телефон, буркал что-то вместо приветствия.