Kitabı oxu: «Развод, или Ирония судьбы»

1

— Только не говори, что твой опять в баню пошёл! — бесцеремонный голос лучшей подруги Марины выдёргивает меня из собственного потока мыслей.

— Ты же знаешь, у них традиция с парнями, ещё с института. Раз в неделю они собираются попариться. Каждому своё: кто-то на рыбалку ездит, кто-то в гараж… Ну а у Егора гараж — его банные посиделки по четвергам, — смотрю на свою подружку.

Маринка стоит в дверях, вся при параде, ярко накрашена, броская одежда. Не по нашему возрасту, но Маринке плевать на то, что о ней думают остальные.

Особенно после того, как она развелась с мужем из-за его измены, и с тех пор она не доверяет мужчинам.

— Ну-ну, ты смотри-ка, ни разу не пропустил за всё время. Сколько лет вы там уже женаты? — ехидно смотрит на меня.

— Двадцать пять, — автоматически отвечаю ей. — К чему все эти разговоры? У тебя что, критические дни? — меня уже саму начинает подбешивать эта беседа.

— У меня всё просто отлично. Смотри-ка, даже на День всех влюблённых пошёл на свои посиделки, — окидывает заботливо накрытый стол подруга.

Сегодня я приготовила любимое блюдо Егора: ростбиф «Веллингтон» и торт с безе. Всё как он любит.

А ещё заноза-Маринка не видит, что под домашней одеждой на мне надето новое шёлковое бельё из французского бутика… Так что вечерок должен быть жарким… После того, как Егор придёт чистый и распаренный после своих посиделок.

Я знаю правило хорошей жены: держать мужа на поводе. Но на длинном поводке. И если ему иногда хочется погулять, сходить в баню, я ему это позволяю… Спокойная и уверенная в себе жена — залог здоровой семьи, это мой секрет.

Секрет моего долгого и здорового брака.

«Спокойная и уверенная в себе жена…» — но отчего-то эта мантра, которую я повторяю себе вот уже который год, сегодня звучит фальшиво, как дешёвая подделка под дорогие духи. Маринин взгляд, одновременно ехидный и жалостливый, прожигает меня насквозь. Она видит всё: и этот дурацкий торт, и праздничную скатерть, и восковые свечи, которые я зажгла за полчаса до его прихода, чтобы создать «атмосферу». Видит и мою наигранную уверенность, которую я сама себе внушаю.

— Двадцать пять лет, Руф… Двадцать пять лет он ходит в одну и ту же баню, в один и тот же день. Не кажется тебе странным? — Марина не унимается.

Она подходит к столу, сгребает пальцами крошки безе с тарелки. Её маникюр — ярко-алые когти, готовые вонзиться в моё шаткое благополучие.

— У моего бывшего тоже была своего рода «баня». Только оказалось, что в этой бане его ждала любовница в два раза младше меня.

— Егор не твой бывший, — отрезаю я, и голос мой звучит слабее, чем хотелось бы.

Я ненавижу эту защитную позицию. Ненавижу, что уже двадцать пять лет я, как сторожевой пёс, охраняю границы своего брака от чужих посягательств и — что хуже всего — от собственных подруг.

— У них деловые встречи. Расслабленная атмосфера, все дела. Ты же знаешь, как у них в бизнесе принято.

— Ага, — фыркает Маринка. — Знаю. Очень даже знаю. Особенно про «расслабленную атмосферу».

Она достаёт из кармана своих узких джинсов телефон. Её пальцы быстро листают экран. У меня сжимается желудок. Предчувствие, острое и липкое, как смола, заполняет всё существо. Я не хочу смотреть. Хочу, чтобы она ушла. Хочу остаться одной с моим ростбифом и глупой верой в то, что мой брак — это крепость.

— Марин, хватит. Иди уже. Егор скоро вернётся.

— Он не скоро вернётся, — парирует она, и в её голосе нет уже ехидства.

Есть какая-то странная, почти материнская жалость, от которой мне становится до тошноты страшно.

— Посмотри. Просто посмотри. Один из подписчиков выложил в закрытый чат «Рублёвка Онлайн». Для своих, так сказать. Чтобы все были в курсе, кто как «отдыхает».

Она протягивает мне телефон. Рука у меня дрожит, будто я старая, дряхлая старуха. Я не хочу брать. Но беру. Пальцы сами сжимаются вокруг холодного стекла.

И я вижу.

Не просто фотографию. Я вижу ад. Ад, обёрнутый в пар и дорогой кафель.

Это он. Мой Егор. Егор Петрович. Сидит на краю большого дубового полока в парилке. Лицо раскрасневшееся, довольное. В одной руке — бокал, не пиво, а что-то благородное, коньяк, наверное. А рядом…

А рядом две девушки. Почти голые. Так, прикрыты фиговыми листочками. Молодые. Кожа упругая, гладкая, без единой морщинки, без растяжек, без следов двадцатипятилетней жизни рядом с одним мужчиной. Одна прильнула к его плечу, смеётся, закинув голову. Другая сидит чуть пониже, её длинные волосы касаются его голени.

А Егор лишь довольно улыбается. Эта улыбка — сытая, самодовольная, собственническая, мне отлично знакома. Так он улыбался, когда мы купили нашу первую машину. Так он смотрел на нашу новорождённую дочь.

Подпись под фото режет глаза, будто раскалённым ножом: «Егор Петрович отрывается после сделки с девчонками из Казани. Мужик!»

Мужик.

Слово ударяет в висок. Всё плывёт перед глазами: стол с едой, лицо Марины, залитая вечерним светом наша просторная кухня-гостиная в этой дурацкой квартире в Жуковке, которую он так гордо называл «нашим семейным гнездом». Гнездом. Где он вил его, это гнездо? Здесь, с нами? Или там, в этой проклятой бане «Лотос»?

Звон в ушах нарастает. Я не плачу. Слёз нет. Есть какая-то пыльная, мёртвая пустота внутри. Двадцать пять лет. Двадцать пять лет я накрывала этот стол. Ждала. Стирала его рубашки. Слушала его рассказы о «тяжёлых переговорах». Вытирала пот со лба, когда он болел. Держала его руку на похоронах его матери. Двадцать пять лет я была частью него. А он… он был просто мужиком, который «отрывается».

— Руф… Руфина, дыши, — доносится до меня голос Марины, но он будто из другого измерения. — Соберись. Может, это просто дипфейк? Может…

Я перевожу взгляд на неё. Вижу в её глазах не вопрос, а утверждение. Она знала. Чёрт возьми, она знала! Все эти годы!

И молчала. Или ждала подходящего момента, чтобы вогнать нож поглубже? Нет, сейчас не до этого. Сейчас не до выяснения отношений с подругой.

Моё тело начинает действовать само, помимо воли, помимо разума. Я кладу телефон на стол. Аккуратно, будто это хрупкая вещь. Подхожу к вешалке в прихожей. Мои движения автоматические, выверенные. Беру свою кожаную куртку. Ключи от его подарка — большого чёрного «Мерседеса», на котором он так любил катать своих «деловых партнёров», — висят на привычном крючке.

— Ты куда? — почти кричит Марина. — Руфина, опомнись! Что ты собралась делать?

Я не отвечаю. Какие могут быть слова? Слова кончились. Остались только действия. Я натягиваю куртку. Беру ключи. Тяжёлая холодная связка впивается в ладонь.

— Руф, не делай глупостей! Позвони ему для начала! Выясни всё!

Я поворачиваюсь к ней. Вижу своё отражение в зеркале-солнце напротив — бледное, в одно мгновение постаревшее и осунувшееся лицо, глаза, горящие сухим, яростным огнём. Это лицо незнакомой мне женщины. Женщины, которую предали.

— Я двадцать пять лет ничего никогда не выясняла. Жила в своё скорлупке, как видишь, — говорю я, и голос мой звучит тихо, но с такой стальной интонацией, что Марина отступает на шаг. — Хватит. Сейчас всё и выясню заодно.

Я выхожу из квартиры. Дверь за мной защёлкивается с тихим, но безжалостным щелчком. Он звучит громче любого хлопка. Это звук конца. Конца той жизни, которую я знала.

Лестница, лифт, подземный паркинг – всё это проплывает мимо, как в тумане. Я сажусь за руль. Кожаный салон пахнет им. Его одеколоном, его сигарами. Сегодня этот запах вызывает рвотный спазм. Включаю зажигание. Мотор рычит, как разъярённый зверь. Я выезжаю из подземной тьмы на вечернюю Рублёвку.

Куда я еду? В баню «Лотос». Адрес я знаю наизусть. Сколько раз он его называл, отправляясь на свои «деловые встречи» и посиделки с друзьями. Сколько раз я равнодушно кивала, думая о своих делах.

Теперь я еду туда не как жена. Я еду туда как обвинитель. Как палач. Как женщина, у которой отняли двадцать пять лет жизни и выбросили их, как мусор.

Машина несётся по ночной дороге. Я давлю на газ, не глядя на спидометр. В глазах стоит одно-единственное изображение: его довольная улыбка и голые тела этих девчонок. Эти тела, которые не рожали ему детей. Которые не знали, каким он был в двадцать лет — бедным, амбициозным, влюблённым.

Слёзы наконец накатывают. Они текут по лицу горячими, солёными ручьями, но я их не вытираю. Я сжимаю руль так, что пальцы белеют. Это слёзы не жалости к себе. Это слёзы ярости. Слепой, всепоглощающей ярости.

«Лотос» появляется впереди — неброское, но дорогое здание с охраняемой территорией. Я сворачиваю на парковку, глушу двигатель. Сижу секунду, слушая стук собственного сердца. Оно колотится где-то в горле, бешено, неровно.

Всё. Точка невозврата пройдена.

Я распахиваю дверь и выхожу из авто.