Kitabı oxu: «Развод. Пока я была слепа»

Name: Развод. Пока я была слепа
Rating: 4.6 (11 reviews)
Author: Лея Ветрова

Лея Ветрова

Şrift:

Глава 1

Красное появилось справа от чайника.

Не свет; к нему я давно привыкла. Даже с закрытыми глазами можно понять, когда Дмитрий раздвигает шторы: темнота становится жиже, будто в неё плеснули молока. Но сегодня в этой привычной белёсой мути дрожало маленькое красное пятно. Оно то пропадало, то возвращалось, и я несколько секунд сидела, не дыша, с ложкой в руке, пока овсянка медленно стекала обратно в тарелку.

Наверное, мозг опять развлекается.

За последние одиннадцать недель он уже показывал мне синюю искру, косую золотую полосу и чёрный шар, который однажды плыл за мной из ванной до спальни. Кирилл Арсеньев называл это остаточными зрительными феноменами и просил не придавать им значения. Я придавала. Человек вообще с трудом перестаёт верить в чудеса, когда у него отняли обычные вещи. Например, собственное лицо в зеркале. Или возможность налить кипяток, не проверяя пальцем, где заканчивается чашка.

Красное пятно качнулось.

Я положила ложку на край тарелки. Металл звякнул слишком громко, и Дмитрий перестал листать что-то в телефоне.

— Горячо? — спросил он.

— Нет.

— Тогда чего не ешь?

— Думаю, стоит ли сообщать Лере, что овсянка способна склеить не только кишечник, но и кирпичную кладку.

Слева от меня быстро втянули воздух. Валерия обижалась тихо, зато очень старательно. За полтора месяца я научилась различать все оттенки её молчания. Сейчас был тот, при котором губы складывались в тонкую линию, а взгляд наверняка летел к Дмитрию: скажи ей что-нибудь.

— Анют, — начал он знакомым примирительным тоном, — ты сама просила без сахара.

— Без сахара. Не без воды.

— Я могу сделать сырники, — вмешалась Валерия. — Там творог свежий, я вчера купила.

Красное двинулось вместе с её голосом.

Я убрала руки под стол и вытерла ладони о колени.

Не искра. Не шар. Оно находилось там, где должна была сидеть Валерия, и меняло положение, когда она поворачивала голову. Я ещё не понимала, что именно вижу. Губы? Заколку? Рисунок на блузке? Пятно расплывалось, будто кто-то мазнул краской по мокрой бумаге, но оно было настоящим. Настоящим настолько, что захотелось вскочить, схватить Дмитрия за руку и заставить посмотреть вместе со мной — как будто он мог заглянуть внутрь моей головы и увидеть этот жалкий клочок цвета.

Я уже открыла рот, но Валерия зашуршала салфеткой совсем близко. От неё пахло ванилью и чем-то терпким, аптечным. Этим запахом давно пропиталась кухня, хотя раньше здесь обычно пахло кофе, моим кремом для рук и поджаренным хлебом. Наверное, так и происходит: чужой человек входит в дом не сразу. Сначала оставляет на полотенце влажный след. Ставит шампунь на край ванны. Меняет местами чашки, потому что ему так удобнее. А через месяц ты уже на ощупь ищешь сахарницу там, где она простояла двенадцать лет.

— Сырники, — повторила Валерия. — Или омлет. Анна, что вы хотите?

Она всё ещё называла меня на «вы», хотя застёгивала мне бюстгальтер, собирала волосы и однажды держала таз, пока меня выворачивало после новых таблеток. Странная форма уважения: видеть человека в одних трусах, но не позволять себе фамильярности.

— Кофе, — сказала я.

— Тебе нельзя крепкий, — тут же отозвался Дмитрий.

— Тогда зачем ты спрашивал, чего я хочу?

— Я не спрашивал.

Он устало усмехнулся и провёл ладонью по столу. Я узнала звук: кожа мягко прошлась по дереву, часы царапнули край. Раньше Дмитрий снимал их дома. После аварии почему-то перестал, и теперь время находилось рядом с ним постоянно — тикало в спальне, стукалось о дверные косяки, задевало моё плечо, когда он помогал подняться. Иногда ночью я просыпалась именно от часов. Слушала их и думала, что муж опять не спит, лежит рядом и смотрит в потолок. Потом протягивала руку, находила его локоть и успокаивалась.

— Сделай ей кофе, — попросил он Валерию. — Слабый.

— Я сама.

— Ань.

В одном слоге уместилось всё: не начинай, не доказывай, не заставляй меня снова собирать осколки. Я сжала пальцы под столом. Ещё недавно могла вслепую пройти по собственной кухне, зная каждый угол. Потом Валерия переставила кофемашину, убрала ножи в другой ящик и решила, что табурет возле окна мешает. В первый раз я налетела бедром на столешницу. Во второй разбила чашку. Дмитрий присел рядом, пока я шарила ладонями по полу, перехватил запястье и сказал очень мягко:

«Не надо геройствовать. Тебе есть кому помочь».

Тогда я разревелась от благодарности. Теперь от этих слов почему-то хотелось скрипнуть зубами.

— Хорошо, — сказала я и повернула голову к Валерии. — Сделайте, пожалуйста.

Красное пятно снова качнулось. Ниже проступило что-то бледное, почти круглое. Лицо.

Я моргнула.

Мир не исчез.

Белая полоса окна стала шире, отделилась от серой стены. Тёмный прямоугольник передо мной оказался столом, а за ним сидели двое — пока ещё без черт, без глаз и ртов, просто человеческие фигуры, вырезанные из грязного картона. Одна крупнее, в тёмном. Другая тонкая, светлая, с красным возле лица.

Господи.

Я вижу.

Радость ударила не в сердце, а куда-то под рёбра, коротко и больно, словно там лопнул тугой пузырь. Воздух вырвался из лёгких смешным всхлипом. Я прижала ладонь ко рту и тут же сделала вид, что кашляю.

Дмитрий отодвинул стул.

— Подавилась?

Его фигура поднялась. Тёмная, высокая, знакомая даже без лица. Он сделал шаг ко мне, и я впервые за одиннадцать недель увидела собственного мужа. Не таким, каким пыталась вспоминать по ночам: серые глаза, складка на щеке, родинка возле виска. Пока только широкие плечи, белёсое пятно рубашки и рука, протянутая в мою сторону.

Я чуть не сказала ему.

Слова уже стояли в горле — огромные, горячие. Дима, я вижу тебя. Слышишь? Я тебя вижу.

Он коснулся моего подбородка, приподнял лицо и большим пальцем провёл по нижней губе.

— Нормально?

Я кивнула. От прикосновения стало ещё хуже. Захотелось уткнуться ему в живот, зажмуриться и снова открыть глаза, чтобы он никуда не делся. Чтобы лицо наконец собралось из пятен. Чтобы я увидела, насколько он осунулся, появились ли новые седые волосы, о которых Валерия как-то упомянула. Она сказала тогда: «Дмитрий так переживает, поседел за эти месяцы». Словно я была стихийным бедствием, через которое он героически прошёл.

— Точно? — Он наклонился ближе.

— Точно.

Почему я промолчала, сама не поняла. Может, испугалась, что произнесу вслух — и красное снова растворится. Может, хотела сначала убедиться, позвонить врачу, услышать спокойное «это не галлюцинация». А может, мне вдруг стало жаль этих нескольких секунд, принадлежащих только мне. После аварии всё моё превратилось в общее: таблетки, бельё, душ, месячные, бессонница. Каждый шаг требовал свидетеля. Возвращение зрения я решила хотя бы ненадолго оставить себе.

Всего на несколько минут.

Дмитрий погладил меня по волосам и вернулся на место. Валерия поставила чашку справа от моей руки, хотя всегда ставила слева. Я нащупала блюдце нарочито медленно, задела край пальцами и поймала чашку раньше, чем она опрокинулась.

— Осторожно, — одновременно сказали они.

И засмеялись.

Не громко. Дмитрий — низко, почти беззвучно, Валерия — коротко, с придыханием. Так смеются люди, которые давно привыкли попадать в один ритм. Меня это кольнуло, но я тут же одёрнула себя. Господи, они находились рядом каждый день, пока я училась заново ходить по квартире. Конечно, привыкли. Конечно, у них появились свои шутки, жесты, раздражение друг на друга. Валерия помогала ему не меньше, чем мне. Покупала продукты, разбиралась с доставками, звонила в клинику, когда Дмитрий задерживался. Я должна была быть благодарна, а вместо этого вдруг ревновала к обычному смеху.

Красное пятно опустилось к столу.

Я поднесла чашку к губам. Кофе оказался едва тёплым и пах пережжённым зерном. Валерия делала его отвратительно, зато Дмитрий хвалил. Он вообще стал часто её хвалить — за суп, за пунктуальность, за то, что нашла нужные капли дешевле. Меня он тоже хвалил. Когда я не промахивалась мимо рукава, проходила коридор без трости или съедала всё, что лежало в тарелке.

Умница, Аня.

Как ребёнок. Или дрессированная собака.

— Во сколько сегодня приём? — спросила Валерия.

— В четыре, — ответил Дмитрий. — Но я сам её отвезу.

— У тебя же встреча с владельцами в три.

— Перенесу.

— В прошлый раз ты тоже переносил.

— Лер, я разберусь.

Он сказал это негромко, но красное пятно дёрнулось. Валерия резко повернула голову к окну. Теперь я различала линию её плеча и блестящую заколку. Красным оказались губы. Слишком яркие для восьми утра. Я почему-то вспомнила, как однажды попросила её описать себя. Валерия замялась, а потом сказала: русые волосы, карие глаза, ничего особенного.

Она солгала. Даже сквозь серую пелену было понятно, что особенного в ней много: тонкая шея, длинные волосы, маленькое лицо. Дмитрий всегда любил яркую помаду. Первую подарил мне на третьем свидании и потом обижался, что я почти не крашусь.

— Я могу отвезти Анну, — сказала Валерия уже спокойнее. — Вам незачем опять срывать работу.

— Мне пока ещё есть зачем, — ответил он.

Пока ещё.

Я опустила чашку не сразу, боясь, что рука выдаст. Стук фарфора всё равно получился резким. Дмитрий повернулся ко мне — тёмный силуэт на фоне окна.

— Что?

— Ничего. Кофе горький.

— Добавить молока?

— Не надо.

— Тогда допей и прими таблетки. Я положил рядом.

Пальцы нащупали пластиковый стаканчик. Три круглые таблетки и половинка продолговатой — всё как обычно. Дмитрий раскладывал их сам, потому что однажды я перепутала упаковки. Он не ругал, только высыпал содержимое аптечки на кровать и подписал коробочки рельефными наклейками. В тот вечер я ощупывала выпуклые буквы и думала, что мне невероятно повезло с мужем.

Эта мысль пришла и сейчас. Старая, послушная, до тошноты привычная.

Мне повезло.

Я проглотила таблетки, запила кофе и посмотрела прямо перед собой. Получилось не сразу. Глаза будто забыли, как держать предмет в фокусе: фигуры расползались, соединялись со стеной, края стола плавали. Но с каждой минутой в комнате становилось больше деталей. Тёмная полоса волос Дмитрия. Светлая ладонь Валерии. Чёрный экран телефона возле его локтя. Тарелка, круглая и ослепительно белая.

— Дим, ты где? — спросила я.

Он замер.

— Здесь.

— Где именно?

— Напротив тебя. А что?

Я смотрела чуть правее его плеча. Значит, пока глаза показывали не совсем то место. Или мозг не умел правильно складывать расстояние.

— Показалось, что ты встал.

— Нет. Сижу.

Под столом что-то шевельнулось. Валерия, кажется, задела его ногой. Дмитрий едва заметно повернул к ней голову. В этом движении не было ничего такого — человек посмотрел на человека. И всё же мне не понравилось, как быстро они оба замолчали.

— Я сегодня хорошо спала, — сказала я, лишь бы разрушить паузу. — Ни разу не проснулась.

— Я знаю, — ответил Дмитрий. — Ты даже будильник не услышала.

— Какой будильник?

— Мой. На семь.

Странно. Последние недели он ночевал в гостевой, потому что я металась во сне и однажды ударила его локтем в лицо. Так он объяснил. Будильник из гостевой я бы не услышала, даже если бы зрение внезапно вернулось вместе со слухом летучей мыши.

— Ты спал у меня? — спросила я.

Дмитрий ответил не сразу.

— Под утро пришёл. Проверить, всё ли нормально.

— И остался?

— Видимо. Уснул рядом.

Он говорил легко. Почти. Если бы не зрение, я бы ничего не заметила. Но теперь видела, как Валерия медленно повернулась к нему, а он поднял ладонь — коротко, успокаивающе, будто просил её не вмешиваться.

Кожу между лопаток неприятно стянуло, хотя на кухне было тепло.

До этой минуты мне казалось, что возвращение зрения будет похоже на включённую лампу: сначала темно, потом раз — и всё на месте. Я увижу лица, обои, пыль на подоконнике, собственные руки. На деле мир возвращался кусками, и каждый новый кусок почему-то делал комнату менее знакомой.

— Анют, тебе нужно собираться, — сказал Дмитрий. — В двенадцать придёт массажист, потом пообедаешь и поедем к врачу. Лера поможет с душем.

— Я сама помоюсь.

— Давай сегодня без экспериментов.

— Я два дня моюсь сама.

— И два дня заливаешь пол.

— Пол переживёт.

— А если упадёшь, не переживёшь ты.

Он раздражался. Не сильно, но я услышала знакомую жёсткость, появившуюся примерно на пятой неделе после аварии. Сначала Дмитрий боялся даже повышать голос. Потом понял, что слепота не делает меня хрупкой вазой, и начал злиться, когда я спорила, не доедала или пыталась найти вещи без помощи. Я его понимала. По крайней мере, очень старалась. Нельзя требовать бесконечного терпения от человека, который внезапно стал для тебя руками и глазами.

— Хорошо, — сказала я. — Лера поможет.

Валерия снова втянула воздух, на этот раз удивлённо. Обычно мы торговались из-за душа минут десять.

— Тогда я пока уберу со стола.

Она поднялась. Красные губы поплыли вверх, светлая фигура заслонила окно. Я проводила её взглядом и впервые заметила, что на ней не блузка, а тонкий домашний топ на бретелях. Наверное, сверху был кардиган, просто я пока не различала его. Или ей стало жарко у плиты.

Валерия собрала тарелки, подошла к Дмитрию и остановилась рядом. Он продолжал смотреть в телефон. Я видела, как её рука легла на спинку его стула. Длинные красные ногти коснулись воротника.

Тихо. Совсем бесшумно.

Она сняла с его плеча что-то невидимое — крошку, волос, нитку. Дмитрий перехватил её запястье. Не грубо. Большой палец медленно прошёлся по внутренней стороне ладони.

Овсянка подступила к горлу.

Обычный жест. Может быть. Благодарность. Тепло между людьми, которые вместе тащили на себе беспомощную женщину. Я могла неправильно видеть расстояние. Он мог держать не её руку, а салфетку. Серое пятно могло быть чем угодно.

Валерия наклонилась.

Красное приблизилось к лицу Дмитрия и исчезло.

На кухне работал холодильник. Во дворе грузовик сдавал назад, размеренно пищал. Кто-то этажом выше уронил на пол тяжёлую вещь. Я слышала всё это и не слышала их — ни шороха одежды, ни дыхания, ни поцелуя.

Потому что они научились делать это без звука.

Дмитрий положил ладонь Валерии на талию. Теперь я видела достаточно хорошо, чтобы не придумывать салфетку. Он притянул её ближе и снова поцеловал — неторопливо, привычно. Так не целуют женщину, к которой случайно потянуло на кухне. Так целуют ту, чьё тело давно знаешь и возле которой не нужно спрашивать разрешения.

Я сидела в двух шагах.

С открытыми глазами.

Пальцы сами нашли чашку и стиснули её так сильно, что горячий край впился в кожу. Передо мной плыло белое окно, тёмная спина мужа и красные губы женщины, которая через час должна была помочь мне раздеться.

Они были уверены, что я ничего не вижу.

До сегодняшнего утра так и было.

Глава 2

Первой отстранилась Валерия.

Красное пятно метнулось в сторону, светлая рука соскользнула с плеча Дмитрия. Он ещё секунду сидел неподвижно, будто прислушивался к тишине после поцелуя, потом взял телефон. Экран вспыхнул в ладони холодным белым прямоугольником.

— Ну что, пойдём в душ? — спросила Валерия.

Голос у неё был обычный. Таким она напоминала про капли или спрашивала, не положить ли в кашу банан. Если бы я всё ещё не видела, то решила бы, что эти несколько секунд Валерия молча стояла возле стола. На это они и рассчитывали. Слепому человеку можно не объяснять, почему ты внезапно перестала дышать.

Я разжала пальцы. На чашке остались бледные следы, кожа возле ногтей горела.

— Пойдёмте.

— Дай ей сначала посидеть, — сказал Дмитрий. — Ань, голова не кружится?

Он подошёл. Лицо по-прежнему не складывалось: тёмные провалы глаз, прямая линия носа, рот, на котором секунду назад была чужая помада. Я смотрела чуть ниже подбородка и думала, что пять лет целовала эти губы, не зная, как легко они научатся молчать.

— Не кружится.

— Ты бледная.

— Ты уже два месяца говоришь, что я бледная.

— Потому что ты два месяца бледная.

Дмитрий провёл ладонью по моей щеке. Большой палец задержался возле губ — так же, как перед поцелуем с Валерией скользнул по её запястью. Я считала, что у него есть прикосновения, принадлежащие только мне. Оказалось, он просто не любит придумывать новые.

— Я спущусь к машине минут за двадцать до выезда, — сказал он. — Проверю, не перекрыли ли двор. Лер, собери документы и лекарства.

— Я помню.

— И тёмные очки.

— Дима, я помню.

Она произнесла его имя привычно, и он не поправил. Валерия давно ездила с ним на встречи, знала его расписание и могла позвонить в любое время суток. Конечно, они понимали друг друга с полуслова. Конечно, целовались на моей кухне.

Слово «конечно» вообще удивительно удобное. Им можно объяснить любую мерзость, если повторить достаточно раз.

Дмитрий поцеловал меня в висок. Я не отстранилась. Только повернула голову так, чтобы он попал ближе к волосам, и услышала короткое недовольное движение воздуха.

— Что?

— Щекотно.

— Собирайся, — повторил он мягче и ушёл.

Я видела, как тёмная фигура пересекла кухню, задела плечом свет от окна и исчезла в коридоре. Через несколько секунд закрылась дверь кабинета. Валерия подождала ещё немного, потом взяла меня под локоть.

— Вставайте. Только медленно.

Её пальцы легли точно на то место, где уже проступал синяк от столешницы. Я дёрнулась.

— Больно?

— Нет. Холодные руки.

— Сейчас согреются.

От этой фразы овсянка опять подступила к горлу.

До ванной было семнадцать шагов: четыре до двери, шесть по коридору, поворот, ещё семь. Сегодня понадобилось девятнадцать — я увидела край стены не там, где он находился, и едва не врезалась в косяк. Валерия удержала меня. От её волос пахнуло тем же терпким запахом, который ещё стоял на кухне.

— Осторожнее. Вы куда?

— Туда, где раньше была дверь.

— Она никуда не делась.

— Очень утешает.

Валерия хорошо переносила мою злость. Не спорила, не напоминала, сколько раз за день поднимает с пола мои вещи. Теперь стало понятно почему: гораздо легче ухаживать за больной женой мужчины, если уже примеряешь её место.

В ванной горел яркий свет. Он ударил по глазам, и мир снова распался на белые полосы. Я зажмурилась, вцепившись в край раковины.

— Выключите верхний.

— Темно будет.

— Мне всё равно.

Выключатель щёлкнул. Осталась тёплая подсветка возле зеркала. Проступили прямоугольники шкафчиков, овальное пятно раковины, тёмный дверной проём. Когда-то я могла снять здесь рекламный кадр за десять минут: поймать отражение в хроме, убрать из света лишнюю желтизну. Сейчас собственная ванная собиралась передо мной хуже дешёвой фотографии, испорченной шумом.

Валерия повернулась к полотенцам. Тонкая, чуть выше меня, волосы почти до талии. Никакого кардигана: только домашний топ и мягкие брюки, в которых не приезжают к работодателю к семи утра. Одна лямка перекрутилась, словно топ надевали торопливо.

Возможно, она переоделась у нас, испачкав блузку. Возможно, всегда носила с собой домашний комплект на случай, если слепая жена начальника потребует круглосуточного присмотра.

Конечно.

— Поднимите руки, — сказала Валерия.

Она взялась за край моей футболки. Я успела отшатнуться.

— Я сама сниму.

— Хорошо. Давайте я только расстегну бюстгальтер.

— Его тоже сама.

— Анна, мы же это уже проходили.

— Что именно?

— Вы вчера потянули плечо.

Я нащупала застёжку и промахнулась. В зеркале лицо Валерии плыло над моим плечом светлым овалом, а красные губы были видны почти отчётливо. Помада тонкой полосой ушла к щеке.

Хотелось вежливо заметить: «Лера, у вас помада после моего мужа размазалась». Потом попросить ватный диск и посмотреть, как быстро с её лица исчезнет уверенность.

Вместо этого я снова потянула застёжку не в ту сторону.

— Давайте, — вздохнула она и убрала мои руки.

Крючки разошлись под её пальцами. Валерия стянула бретели, помогла переступить через одежду, проверила воду. Я позволила ей. Стояла обнажённая перед женщиной, которую только что целовал мой муж, и впервые после аварии смотрела в зеркало на собственное тело.

Оно оказалось тоньше, чем я помнила. Торчащие ключицы, старый синяк на боку, белая полоска шрама на животе. Лица я почти не видела, и это было хорошо. На сегодня хватало чужих лиц.

— В ванну не вставайте, я подам руку.

— Я знаю, где край.

— В прошлый раз вы тоже знали.

Она улыбнулась. Красное чуть растянулось, показывая зубы. Не зло, не насмешливо. Почти ласково. Так улыбаются капризному человеку, которого нельзя оставить одного.

Я нарочно задела носком бортик и позволила Валерии подхватить меня. Ради своего секрета придётся оставаться беспомощной: ошибаться возле дверей, шарить рукой мимо чашек, давать любовнице мужа мыть мне спину. Я сделаю и не такое, лишь бы они считали меня безопасной.

Вода хлынула на плечи. Валерия намочила губку, выдавила гель.

— Оставьте меня одну, — сказала я.

— Дмитрий просил помочь.

— А я прошу оставить.

— Если упадёте, он спросит с меня.

— Удобно. Значит, можно делать всё, о чём просит Дмитрий, и не слушать женщину, которую вы раздеваете.

Её рука замерла у моей лопатки. В зеркале красный рот стал тоньше.

— Я пытаюсь вам помочь.

— Знаю. Вы очень стараетесь.

Валерия положила губку на край ванны. Несколько капель упали на пол.

— Я буду за дверью. Не запирайтесь.

Она вышла, оставив щель. Не закрыла дверь до конца, конечно. Мне давно не полагались закрытые двери.

Я дождалась, пока шаги отдалятся, и повернулась к зеркалу. Сквозь пар отражение больше не пугало. Женщина напротив повторила за мной движение с коротким опозданием — или мне показалось. На красном флаконе возле раковины я впервые за одиннадцать недель прочитала одну крупную белую букву.

Не слово. Всего одну букву.

Этого хватило, чтобы я прижала мокрую ладонь ко рту и бесшумно заплакала.

***

По дороге в клинику Дмитрий держал меня за колено.

Раньше я любила этот жест. После аварии ладонь стала лежать на колене чаще, будто я могла выпасть из закрытой машины, если он перестанет контролировать хотя бы одну часть моего тела.

Сегодня под его пальцами было жарко.

— Не тошнит? — спросил он.

— Нет.

— Голова?

— На месте.

— Аня.

— Немного болит.

За окном проплывали пятна машин. Красные стоп-сигналы вспыхивали в серой каше и тянулись длинными нитями. Я повернулась к Дмитрию, чтобы он не заметил, что смотрю наружу.

— Лера вечером поедет домой? — спросила я.

Его пальцы на моём колене чуть раздвинулись.

— Не знаю. А что?

— Просто спросила.

— Если хочешь, останется. Мне после семи нужно в офис, а одну тебя я не оставлю.

— Она часто остаётся?

— Когда нужно.

Ответ был готов слишком быстро. Я кивнула и отвернулась к окну.

— Тебе с ней тяжело? — спросил Дмитрий через несколько секунд. — Она что-то сказала?

— Нет. Лера очень терпеливая.

— Вот именно. Я не понимаю, почему ты постоянно на неё срываешься.

— Наверное, потому что она застёгивает мне бюстгальтер.

Он убрал руку с моего колена и перестроился в соседний ряд. Машина дёрнулась, ремень врезался в грудь.

— Это временно.

— Что именно?

— Всё это.

Он будто не хотел перечислять: моя слепота, наше раздражение, чужая женщина в ванной, его рука у неё на талии. Какое из этих неудобств он собирался устранить первым?

В клинике пахло кофе и жидкостью для мытья пола. Дмитрий забрал документы в регистратуре и повёл меня по коридору. Светлые стены, тёмные двери, люди, превращавшиеся при движении в длинные тени. Возле кабинета Кирилла стоял фикус, о котором раньше я знала только потому, что однажды задела тростью горшок.

— Красивый? — спросила я.

— Кто?

— Фикус.

Дмитрий остановился.

Я почувствовала его взгляд, хотя лица не разобрала.

— Тебе медсестра рассказывала, — добавила я. — В прошлый раз.

— А. Наверное. Обычный.

На пороге появился Кирилл Арсеньев — светлая рубашка с закатанными рукавами, серебристая полоса у виска. Лица я не видела, но узнала его по голосу.

— Добрый день, Анна. Дмитрий.

Он не спрашивал, как у меня дела, и за это я любила его немного больше остальных врачей. На такое «как вы?» полагалось ответить «лучше», после чего все радовались слову и не замечали, что ты входишь в кабинет, держась за стену.

Кирилл усадил меня напротив стола. Дмитрий поставил сумку у моих ног и сел рядом.

— Сегодня начнём без сопровождающего, — сказал врач.

— Я обычно остаюсь, — возразил Дмитрий.

— Обычно — да. Но часть тестов лучше проводить без подсказок, даже случайных.

— Я не подсказываю.

— Вы трижды сказали ей, куда повернуть голову, на прошлом приёме.

— Потому что она не понимала.

— Вот это я и проверяю.

Они помолчали. Дмитрий не любил, когда ему объясняли правила в присутствии других. Я знала, как сейчас напряглась складка возле его рта, как он положил ногу на ногу и взялся за часы.

— Я позову, если понадобится, — сказала я.

Он повернулся ко мне.

— Уверена?

— Это обследование, Дим. Я справлюсь.

Дмитрий поднялся. Наклонился, поцеловал меня в макушку и задержал ладонь на плече.

— Я за дверью.

— Хорошо.

Он вышел не сразу, но всё-таки закрыл дверь. Кирилл подождал, пока шаги стихнут.

— Что изменилось? — спросил он.

— Ничего.

— Анна.

— А что должно было?

Он не ответил. Взял со стола фонарик и, не включая, медленно провёл им справа налево. Я успела заметить движение и дёрнула глазами следом.

Кирилл положил фонарик обратно.

— Давно? — спросил он.

Я сжала руки на коленях.

— Не понимаю.

— Понимаете. Вы проводили взглядом предмет, который не издавал звука.

За дверью кто-то прошёл по коридору. Каблуки простучали до конца, затихли, и только тогда я позволила себе посмотреть прямо на врача.

— Сегодня утром.

Кирилл не вскочил, не улыбнулся и не произнёс, что это чудо. Просто подался вперёд, поставил локти на стол.

— Сразу много или постепенно?

— Сначала красное. Потом окно, стол, люди. Сейчас вижу крупные предметы, движение. Лица почти нет. Всё расползается, если долго смотрю.

— Головная боль усилилась?

— Немного. Свет режет.

— Двоится?

— Не знаю. Иногда предмет как будто находится не там, где я его вижу.

Он приглушил свет и пересадил меня к прибору. Я различила красную крышку, не увидела синюю, насчитала три пальца вместо двух и не поняла, куда движется полосатая карточка. Кирилл просил коснуться белого круга; я промахнулась на ладонь вправо.

— Плохо? — спросила я.

— После одиннадцати недель отсутствия предметного зрения вы спрашиваете, плохо ли то, что нашли красную крышку с трёх метров?

— Да.

— Тогда плохо только ваше терпение.

В голосе мелькнула улыбка — не утешение, а почти насмешка. Я выдохнула и опустила плечи.

— Зрение может снова исчезнуть?

— Может ухудшаться от усталости, света, перегрузки. Может завтра быть слабее, чем сегодня. Но то, что мы сейчас получили, — не вспышки и не остаточные феномены. Мозг снова обрабатывает зрительную информацию. Пока неровно.

— А нормально я буду видеть?

Кирилл отодвинул прибор.

— Я не знаю.

Честный ответ оказался легче очередного осторожного обещания. Я провела пальцами по переносице.

— Мужу не говорите.

Кирилл замер. Тёмная фигура на фоне светлого шкафа, руки на столе, серое у виска. Он не стал переспрашивать.

— Без вашего согласия я не буду обсуждать результаты даже с мужем, — сказал он. — Но в карте напишу то, что увидел. Подделывать запись не буду.

— Я не прошу подделывать.

— Пока ещё нет.

— И не попрошу.

Он отодвинул прибор и сел напротив.

— Почему Дмитрий не должен знать?

За дверью муж, вероятно, листал телефон. Может быть, Валерия уже написала, что я была странной в ванной, а он ответил красным сердечком.

— Первое, что я увидела, — как он целует Валерию.

Кирилл медленно снял очки. Я только сейчас поняла, что на нём были очки: лицо сразу стало другим пятном.

— Сегодня?

— За завтраком. В двух шагах от меня.

— Они знают, что вы видите?

— Нет.

— Вы уверены?

— Валерия только что мыла меня в душе. Думаю, если бы она знала, утро сложилось бы иначе.

Он не изобразил сочувствия, не сказал, что всё может оказаться не так, и не предложил спокойно поговорить с мужем. За это я была ему благодарна.

— Дома вы в безопасности? — спросил Кирилл.

— Дмитрий меня не бьёт.

— Я спросил не об этом.

— А о чём?

— Может ли он не выпустить вас из квартиры, забрать телефон, документы, деньги? Вы сейчас зависите от него физически. Если он поймёт, что вы знаете, что произойдёт?

Дмитрий никогда не запирал меня и не отбирал телефон. После аварии он просто сам отвечал на звонки, хранил документы, оплачивал счета, решал, когда мне мыться и с кем оставаться. Всё было разумно. Всё было ради меня.

— Не знаю, — сказала я.

Кирилл кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

— Тогда сегодня ничего не меняйте. Не проверяйте их, не задавайте вопросов, не пытайтесь поймать ещё раз. Вам нужен человек вне дома и доступ к собственным документам. Потом будете решать, что делать с мужем.

— Вы всем пациентам даёте советы по разводу?

— Только тем, кто начинает видеть в неудачный момент.

Я усмехнулась, хотя смеяться не хотелось.

— Дмитрий спросит о результатах.

— Я скажу, что обсудил их с вами.

— Он разозлится.

— На меня?

— На всех. Но на вас сильнее.

— Переживу.

За дверью остановились шаги. Ручка не опустилась — Дмитрий ждал, пока позовут. Мой внимательный, терпеливый муж.

— Как долго я смогу скрывать? — спросила я шёпотом.

Кирилл посмотрел на дверь, потом на меня.