Kitabı oxu: «Следователь царской канцелярии Дмитрий Соболев. Последняя Печать»
Влад Генделев
Следователь царской канцелярии Дмитрий Соболев
ПОСЛЕДНЯЯ ПЕЧАТЬ
Пролог
«Бумага не умеет кричать. Поэтому люди ошибочно полагают, будто она не способна свидетельствовать».
Из записной книжки Дмитрия Петровича Соболева
Санкт-Петербург, январь 1911 года
Снег начался после полуночи.
Сначала редкий и невесомый, он почти не задерживался на камнях мостовой. Затем с Невы потянуло влажным холодом, ветер усилился, и белые хлопья повалили гуще, стирая очертания домов, карнизов и фонарей. К двум часам ночи столица исчезла под снегом, словно город накрыли чистым листом бумаги, чтобы утром написать на нем новую историю.
Во внутреннем дворе Министерства юстиции было темно.
Только в одном из окон архивного корпуса горел свет.
Коллежский асессор Николай Егорович Артемьев стоял у окна и смотрел, как снег засыпает следы на дворе. Еще четверть часа назад там виднелась цепочка отпечатков, тянувшаяся от арки к служебному входу. Теперь от них остались лишь неглубокие углубления, а вскоре должны были исчезнуть и они.
Он отступил от окна и задернул тяжелую штору.
В кабинете сразу стало теснее.
Свет керосиновой лампы едва достигал высокого потолка. По стенам поднимались шкафы с архивными делами, толстыми книгами и связками бумаг. В углу тускло поблескивала дверца железной печи. Огонь в ней почти погас, но Артемьев не решался подбросить угля: всякий лишний звук казался ему опасным. Он прислушался. Ничего.
Лишь где-то в глубине здания потрескивали старые балки.
Николай Егорович служил в архиве двадцать восемь лет. Он знал каждый здешний звук и умел отличить осевшую половицу от осторожного человеческого шага. В молодости эта способность забавляла сослуживцев. Со временем над ним перестали смеяться. Артемьев мог, не выходя из кабинета, определить, кто идет по коридору: тяжелая походка начальника архива, шарканье старшего переписчика, быстрые шаги курьера, робкая поступь просителя, случайно забредшего не в ту часть здания.
Сегодняшних шагов он не узнавал. Они появлялись дважды.
Первый раз — около полуночи. Кто-то прошел по нижнему коридору, остановился у лестницы, затем вернулся к входу.
Второй раз — менее получаса назад.
Теперь неизвестный поднялся на второй этаж. Артемьев услышал это совершенно отчетливо.
Но до его двери человек не дошел. Или сумел остановиться так бесшумно, что даже опытный слух архивариуса оказался бесполезен.
Николай Егорович вытер ладони платком. Несмотря на холод, они вспотели.
На письменном столе лежало раскрытое дело в темно-зеленом сафьяновом переплете. На корешке золотом был вытиснен номер:
Ни названия, ни фамилий, ни даты.
В верхнем углу обложки значилось:
«Особое хранение».
Такие дела не выдавали по обычным требованиям. Для доступа требовалось письменное разрешение министра или товарища министра. Даже начальник архива не имел права вскрывать их по собственной воле.
Однако дело номер 4387 не значилось ни в одной описи. Официально его не существовало.
Артемьев обнаружил его случайно — если случайностью можно было назвать ошибку, сделанную более двадцати лет назад.
Три недели назад из Государственной канцелярии поступило требование проверить старые реестры за 1889 год. Искали документы, связанные с передачей казенного земельного участка Обществу Северных железных дорог. Работа была обычной и скучной: сотни номеров, десятки описей, бесконечные подписи чиновников, давно ушедших в отставку или умерших.
На полях одного из реестров Артемьев заметил исправление.
Кто-то выскоблил первоначальный номер и вписал другой. Сделано было искусно, однако бумага под чернилами стала тоньше. На просвет проступали очертания цифр.
В основной описи под этим номером значилось дело о назначении уездного судьи в Вятской губернии.
Но запись была внесена позднее. Первоначальное название уничтожили.
Большинство архивариусов не придало бы этому значения. В старых реестрах встречалось множество ошибок: номера повторялись, дела перекладывались, названия исправлялись, бумаги терялись при переездах.
Николай Егорович оказался человеком, которому любопытство заменяло честолюбие.
Три вечера он искал исчезнувшее дело.
Нашел его в запертом шкафу за собранием циркуляров Министерства внутренних дел. Ключ от шкафа двадцать лет считался утраченным, но замок оказался слишком простым для человека, всю жизнь имевшего дело с канцелярскими секретами.
Внутри лежал один темно-зеленый том.
Первые страницы не содержали ничего опасного: переписка о земельных владениях, долговые обязательства, выписки из метрических книг. Далее следовали свидетельские показания, заключения врачей и протокол опознания тела мужчины, погибшего при неясных обстоятельствах.
На последнем листе находилось личное признание.
Артемьев прочел его однажды. Потом второй раз. Затем закрыл дело, запер шкаф и ушел домой. Всю ночь он не спал.
На следующий день вернулся к документам и убедился, что не ошибся.
Признание было составлено рукой человека, имя которого до сих пор произносилось в столице с уважением. Его портреты висели в учреждениях, его пожертвования поддерживали больницы и приюты, его семье принадлежали земли, заводы и дома. Однако страшнее имени оказалась не сама исповедь.
Страшнее была печать. Она стояла под текстом рядом с двумя подписями.
Государственная печать особого образца.
Артемьев встречал ее отпечатки лишь несколько раз. Такой матрицей пользовались в конце восьмидесятых годов, когда старую печать уже признали негодной, а новую еще не успели изготовить. Переходный образец существовал меньше четырех месяцев и после замены должен был быть уничтожен.
Но оттиск на признании был поставлен позже.
Почти на год позже официального уничтожения матрицы.
Николай Егорович подумал тогда, что видит подделку.
Он вызвал из хранилища три несомненно подлинных документа и несколько часов сравнивал линии герба, короны и скипетра. Совпадало все, включая микроскопическую трещину на правом крыле двуглавого орла.
Документ удостоверили печатью, которой к тому времени не должно было существовать.
Значит, либо матрицу не уничтожили, либо существовала вторая.
В тот же вечер Артемьев заметил человека в сером пальто.
Незнакомец стоял напротив его дома, под фонарем, и не скрывался. Лица было не разглядеть, но Николай Егорович видел, что мужчина смотрит прямо на его окна.
На следующий день кто-то вскрыл ящик его стола.
Еще через сутки исчезла копия архивной описи.
Тогда Артемьев понял: он не первый, кто знает о деле номер 4387.
И, возможно, не первый, кто попытается сохранить его.
Теперь темно-зеленый том лежал перед ним. Рядом находился лист бумаги, вынутый из дела.
Тот самый. С признанием.
Артемьев взял его за края и поднес к лампе. Бумага пожелтела, но чернила сохранились хорошо. Внизу темнел большой сургучный оттиск. Двуглавый орел смотрел в две стороны, будто и сам не мог решить, где искать опасность.
Архивариус опустил лист.
Ему следовало передать документ начальству. Так предписывал долг.
Но кто был его начальством?
Начальник архива Богданов? Человек осторожный, привыкший не замечать того, что могло повредить карьере.
Товарищ министра? Его фамилия встречалась в позднейшей переписке по делу.
Сам министр? Артемьев не знал его лично и не был уверен, что письмо дойдет до адресата.
Оставалась полиция.
Однако документ касался людей, чье влияние простиралось гораздо дальше полицейских управлений.
Николай Егорович впервые за двадцать восемь лет службы оказался перед выбором, не предусмотренным ни одним циркуляром.
Он достал из кармана часы.
Без двадцати три.
До рассвета оставалось несколько часов.
Артемьев подошел к шкафу и снял с верхней полки третий том «Свода законов Российской империи» издания 1885 года. Книга была толстой, в кожаном переплете, с тисненым золотом корешком. Таких томов в архиве хранилось несколько десятков, и ни один чиновник не открыл бы их без особой необходимости.
Архивариус положил книгу на стол.
Тонким ножом надрезал внутреннюю ткань переплета.
Руки дрожали, и лезвие дважды соскользнуло. Наконец образовалась узкая щель.
Артемьев сложил признание вчетверо. Замер.
Складывать старый документ было преступлением против архивных правил. Еще вчера одна мысль об этом показалась бы ему кощунственной.
Сегодня правила утратили смысл.
Он вложил лист под кожу переплета и разгладил ткань.
Теперь оставалось решить, кому сообщить о тайнике.
Артемьев вернул книгу на полку и достал из стола два конверта.
Первый был приготовлен заранее. На нем значилось имя княгини Елизаветы Андреевны Вяземской.
Он написал ей три короткие строки:
«Ваш супруг умер не там, где его похоронили. Ищите дело 4387. Никому не доверяйте».
Подумав, дописал: «Особенно тому, кто покажет вам печать».
Он перечитал записку и вычеркнул последнюю фразу.
Слишком поздно предупреждать человека о том, чего сам не понимал.
Второй конверт оставался пустым.
Артемьев долго смотрел на него, затем вывел имя:
«Его высокородию Дмитрию Петровичу Соболеву».
О следователе он знал по газетам и по рассказам чиновников. Говорили, Соболев не боится высоких фамилий и обладает неприятной привычкой замечать то, что другие предпочитают не видеть. Несколько лет назад он отказался закрыть дело, хотя получил приказ от человека, способного уничтожить его карьеру.
Такого следователя можно было либо купить, либо убить.
Купить Соболева пока никому не удалось.
Артемьев вложил в конверт чистый лист.
Писать подробности было опасно. Письмо могли перехватить. Нужна была лишь приманка, достаточно странная, чтобы заинтересовать следователя.
Он написал:
«Если желаете узнать истинную причину смерти архивариуса Николая Егоровича Артемьева, будьте сегодня к одиннадцати часам в архив Министерства юстиции. Не сообщайте никому.
Вы уже опоздали».
Последняя строка появилась сама собой.
Николай Егорович посмотрел на нее и почувствовал неприятный холод между лопатками.
Письмо выглядело так, словно его написал не живой человек, а покойник.
Он хотел зачеркнуть слова. Не успел. В коридоре скрипнула половица. На этот раз совсем рядом. Артемьев застыл. Шаг. Пауза. Еще один.
Кто-то шел к его кабинету.
Николай Егорович быстро сложил письмо. Для сургуча требовалась печать. Он выдвинул нижний ящик, где хранились служебные матрицы, но остановился.
На письме к Соболеву нельзя было оставлять обычный архивный оттиск. Его могли перехватить и вернуть начальству.
Артемьев достал маленькую коробку, найденную вместе с делом номер 4387.
В ней лежала тяжелая металлическая матрица.
Та самая печать особого образца.
Он обнаружил ее в тайнике под нижней полкой шкафа. Именно находка матрицы окончательно убедила его, что дело не было подделкой. Кто-то сохранил инструмент, официально уничтоженный двадцать один год назад.
Зачем?
Чтобы удостоверять ложь?
Или чтобы однажды доказать правду?
Артемьев зажег свечу, нагрел красный сургуч и капнул на конверт. Несколько капель упали на стол. Он прижал матрицу.
Металл оказался ледяным.
Архивариусу почудилось, что он держит не печать, а руку мертвеца.
Когда сургуч застыл, на нем ясно проступил двуглавый орел.
Соболев должен был узнать оттиск.
Если слухи о его странном увлечении старинными печатями соответствовали истине.
Шаги остановились перед дверью.
Артемьев спрятал матрицу за пазуху и сунул конверты в ящик.
Ручка двери медленно повернулась.
Она была заперта.
Кто-то снаружи тихо постучал.
Три раза.
Не громко, почти вежливо.
— Кто там? — спросил Николай Егорович.
Голос прозвучал хрипло.
Ответа не последовало.
Затем из-за двери донеслось:
— Откройте, Николай Егорович. Нам необходимо поговорить.
Голос был мужским, спокойным и знакомым.
Артемьев закрыл глаза.
Он ожидал кого угодно.
Но не этого человека.
— Я закончил работу, — сказал он. — Приходите утром.
— Утром будет поздно.
— Тогда говорите через дверь.
Снаружи помолчали.
— Вы нашли то, что не должны были искать.
Артемьев почувствовал, как внутри него что-то неожиданно успокоилось.
Страх никуда не исчез. Просто перестал быть главным.
— В архиве нет документов, которые не следует искать, — ответил он. — Есть лишь документы, которые кто-то не желает найти.
— Вы всегда любили красивые фразы.
— А вы всегда боялись простых вопросов.
За дверью снова наступила тишина.
Потом щелкнул замок.
Николай Егорович отступил.
Ключ находился у него в кармане.
Однако дверь медленно открылась.
На пороге стоял высокий человек в сером пальто. Снег на его плечах еще не растаял. Лицо скрывала тень от шляпы, но Артемьев и без того знал пришедшего.
— Вы привели кого-нибудь? — спросил архивариус.
— Нет.
— Значит, до сих пор считаете, что можете все исправить самостоятельно.
— Я пришел помочь вам.
— Вы пришли за делом.
Человек вошел и закрыл дверь.
— Где оно?
Артемьев указал на зеленый том, оставшийся на столе.
Незнакомец подошел, быстро перелистал страницы.
— Здесь нет последнего листа.
— Какого листа?
Человек поднял взгляд.
— Не заставляйте меня делать то, о чем мы оба пожалеем.
— Мы уже достаточно сделали, чтобы сожалеть.
— Где признание?
Николай Егорович молчал.
Артемьев смотрел на знак.
Впервые он увидел его двадцать один год назад.
В ту ночь, когда в архив привезли дело номер 4387.
Тогда перстень носил другой человек.
— Значит, это правда, — прошептал он.
— Что именно?
Лицо незнакомца изменилось, но лишь на мгновение.
— Не произносите слов, значения которых не понимаете.
— Я понимаю достаточно.
— Тогда скажите, где документ.
— Чтобы вы снова похоронили его на двадцать лет?
— Чтобы он не погубил невиновных.
Артемьев неожиданно рассмеялся.
Смех получился тихим и безрадостным.
— Невиновных? В этом деле нет невиновных. Есть мертвые, виновные и те, кто прожил слишком долго под чужими именами.
Человек в сером пальто шагнул ближе.
— Последний раз спрашиваю: где лист?
— Там, где его найдет человек, умеющий отличить печать от приговора.
Незнакомец посмотрел на него внимательно.
— Соболев?
Артемьев не ответил.
Но молчание оказалось признанием.
Человек перевел взгляд на ящик стола.
Архивариус бросился вперед.
Он был старше, слабее и не умел драться. Однако отчаяние придало ему неожиданную силу. Он ударил незнакомца плечом, пытаясь оттеснить от стола.
Тот перехватил его руку.
Произошло короткое движение.
Почти незаметное.
Николай Егорович почувствовал резкую боль под ребрами.
Отступил.
Посмотрел вниз.
На жилете расплывалось темное пятно.
— Зачем?.. — выдохнул он.
На лице человека в сером пальто отразилось не торжество, а ужас.
Будто случилось нечто, чего он сам не ожидал.
— Я не хотел.
Артемьев оперся о стол.
Ноги перестали слушаться.
— Все вы… не хотите. А потом… двадцать лет объясняете мертвым… почему они должны были умереть.
Он медленно сполз на стул.
Незнакомец подхватил его, уложил голову на спинку и прижал платок к ране.
— Где лист, Николай Егорович? Скажите, и я вызову помощь.
— Вы ее не вызовете.
— Вызову.
— Тогда… зовите сейчас.
Человек не двинулся.
Артемьев слабо улыбнулся.
— Вот видите.
Кровь стекала под сюртук, но снаружи почти не была заметна. Если застегнуть одежду и посадить тело за столом, смерть могла показаться естественной. Сердце у Николая Егоровича и без того было больным. Врачи давно предупреждали его избегать волнений.
— Соболев все равно найдет, — прошептал архивариус.
— Не найдет.
— Тогда почему вы так боитесь?
Незнакомец отпустил его.
Николай Егорович закрыл глаза.
Последнее, что он услышал, был треск бумаги.
Человек в сером пальто вырывал страницы из дела.
Потом запахло дымом.
Огонь добрался до старых листов и на мгновение осветил кабинет ярче лампы.
Архивариус попытался поднять голову.
— Письмо…
Незнакомец обернулся.
— Какое письмо?
Но Николай Егорович уже не ответил.
Через несколько минут человек в сером пальто потушил горящие бумаги, тщательно осмотрел стол и шкафы, забрал зеленое дело и вытер дверную ручку платком. Затем поправил одежду покойного, задвинул стул и погасил лампу.
Перед уходом он заметил на столе каплю красного сургуча.
Рядом лежал четкий круглый оттиск, оставшийся после пробного нажатия матрицы.
Двуглавый орел.
Человек быстро ощупал карманы Артемьева.
Печати не было.
Он оглядел комнату.
Где-то в здании послышался шум.
Незнакомец поднял воротник и вышел.
Через десять минут в архив вернулся ночной сторож. Он увидел свет под дверью кабинета, постучал, не получил ответа и решил, что Николай Егорович уснул за работой.
Тело обнаружили только утром.
Врач министерства осмотрел покойного поверхностно. Одежду не сняли. Кровь успела высохнуть, а темная обивка стула скрыла пятно.
В заключении написали:
«Смерть от внезапного прекращения сердечной деятельности».
В восемь часов в архив прибыли трое неизвестных чиновников. Они предъявили начальнику удостоверения, которые тот не успел рассмотреть, и забрали несколько дел.
В девять курьер Министерства юстиции получил два конверта, найденных в ящике стола покойного.
Первый, адресованный княгине Елизавете Андреевне Вяземской, исчез прежде, чем покинул здание.
Второй доставили по назначению.
На красном сургуче стояла печать, которой официально не существовало уже двадцать один год.
А в третьем томе «Свода законов Российской империи», среди тысяч страниц, давно никому не нужных, лежало признание человека, считавшегося мертвым.
Внизу признания темнел тот же двуглавый орел.
И две подписи.
Одна принадлежала тому, кто погиб.
Вторая — человеку, которому предстояло встретиться с Дмитрием Петровичем Соболевым прежде, чем закончится этот день.
Глава
I
. Часы, которые отстают
«Подлинность документа устанавливают по печати. Подлинность человека — по тому, что он пытается скрыть».
Из записной книжки Дмитрия Петровича Соболева
Утро Дмитрия Петровича Соболева началось не с преступления.
На столе возле окна лежали старые карманные часы в серебряном корпусе. Они отставали ровно на семь минут в сутки — ни больше ни меньше, и именно эта аккуратность неисправности раздражала Соболева сильнее самой неисправности.
Он снял заднюю крышку, положил рядом крошечную отвертку и осторожно коснулся колесной передачи. Из столовой пахло поджаренным хлебом и крепким чаем. Степан уже дважды напоминал, что завтрак остывает, но Дмитрий Петрович отвечал одинаково: часы тоже не любят, когда их торопят.
За окном дворник сгребал мокрый снег. Извозчик у соседнего дома ругался с лошадью. Петербург просыпался медленно, без всякого желания участвовать в чужих тайнах.
Соболев наконец закрыл корпус часов. Они пошли. Он посмотрел на секундную стрелку и подумал, что исправность еще не означает точность.
Только после этого в передней раздался звонок.
Утро застало Петербург под снегом.
Город просыпался медленно, с неохотой. Дворники сгребали с тротуаров тяжелую белую кашу, извозчики бранились на лошадей, вязнувших у перекрестков, а редкие прохожие двигались вдоль домов, пригнув головы перед влажным ветром. Над крышами висело низкое серое небо, из которого продолжали сыпаться мелкие колючие хлопья.
В кабинете Дмитрия Петровича Соболева было тепло и почти беззвучно.
Огонь в камине уже прогорел, оставив под решеткой багровые угли. На письменном столе стоял нетронутый чай. Рядом лежала утренняя газета, раскрытая на сообщении о новом заседании Государственной думы, однако Соболев не прочел и половины колонки.
Перед ним находилась небольшая печать из темной бронзы.
Он приобрел ее накануне у старого букиниста с Литейного. Торговец утверждал, будто матрица принадлежала нотариусу, служившему в Варшаве при Николае Павловиче. Рассказ был красивым и почти наверняка выдуманным. Букинист слишком часто поглядывал на лицо покупателя, пытаясь понять, верят ли ему.
Соболев не поверил.
Но печать купил.
Она была овальной, с почти стертым изображением раскрытой книги и латинскими словами по краю. На рукояти сохранилась глубокая царапина. Не случайная, а сделанная намеренно — будто владелец хотел отметить предмет, но не решился поставить инициалы.
Дмитрий Петрович нагрел красный сургуч над свечой, капнул на плотную бумагу и прижал матрицу.
Оттиск получился нечетким.
Левая сторона книги исчезла, зато под ней проступила тонкая линия, которой не было видно на металле. Соболев поднес лист к лампе и долго рассматривал его через увеличительное стекло.
Каждая печать имела две истории.
Первую рассказывал ее владелец.
Вторую — мастер, изготовивший матрицу.
Первая почти всегда была ложной.
Соболев откинулся на спинку кресла.
Коллекционировать печати он начал случайно. Несколько лет назад, после дела, которое едва не стоило ему службы, вдова убитого чиновника передала ему старую фамильную матрицу. Соболев сначала отказался. Женщина сказала, что муж хранил печать как напоминание о собственной слабости: однажды поставил ее под документом, которого не читал, и этим сломал жизнь невиновному человеку.
Дмитрий Петрович взял подарок.
На внутренней стороне футляра написал:
«Человек чаще раскаивается в подписи, чем в поступке».
С тех пор после каждого значительного расследования в дубовом шкафу появлялась новая коробочка. В ней лежала печать и краткая фраза — не вывод следствия и не мораль, а правило, выведенное из чужой крови, страха или предательства.
Соболев никогда не показывал коллекцию посторонним.
Ему казалось неприличным выставлять человеческие ошибки напоказ.
Дверь кабинета открылась без стука.
— Дмитрий Петрович, вы опять заняты своим кладбищем?
Александр Сергеевич Лебедев вошел с видом человека, имеющего право нарушать чужое уединение. За последние годы он заметно изменился. Лицо стало худее, исчезла прежняя мальчишеская торопливость, а в движениях появилась осторожность, которую он раньше считал недостатком характера.
Соболев снял увеличительное стекло.
— Почему кладбищем?
— Потому что каждая ваша печать принадлежала либо покойнику, либо человеку, которому было бы лучше умереть до знакомства с вами.
— Несправедливо. Некоторые владельцы еще живы.
— Но, насколько я помню, почти все сидят.
— Не вижу противоречия.
Лебедев стряхнул снег с плеч и подошел к столу.
— Новая?
— Возможно.
— Что значит «возможно»?
— Я еще не решил, достойна ли она коллекции.
Лебедев взял бумагу с оттиском.
— Отчего же? Вполне симпатичная.
— Вы сейчас рассуждаете как барышня, выбирающая брошь.
— А как следует рассуждать?
— Посмотрите на линию под книгой.
Лебедев приблизил лист к глазам.
— Царапина?
— Нет. Остаток прежнего рисунка.
— Матрицу переделали?
— Именно. Раньше на ней было другое изображение.
— Какое?
— Пока не знаю.
— И это вас развлекает ранним утром?
— Это заставляет думать.
Лебедев положил лист на стол.
— Я предпочитаю задачи, в которых преступник уже известен и остается лишь найти доказательства.
— Поэтому вы никогда не станете хорошим преступником.
— Благодарю.
— Это был комплимент.
— От вас они всегда звучат подозрительно.
Соболев собирался ответить, когда в передней раздался звонок.
Не обычный звонок посетителя, а короткий и резкий, словно человек за дверью не просил впустить его, а напоминал об обязанности хозяина.
Послышались шаги Степана.
Через несколько секунд старый слуга появился на пороге.
— Из Министерства юстиции, Дмитрий Петрович.
— Кто?
— Курьер. Говорит, что должен передать лично.
— Пусть войдет.
Курьер оказался совсем молодым чиновником с красными от холода щеками. На форменной шинели таял снег. Он поклонился Соболеву, затем Лебедеву и молча протянул серый конверт.
— От кого? — спросил Дмитрий Петрович.
— Не могу знать, ваше высокородие. Мне передали в канцелярии.
— В какой именно?
— В общей экспедиции.
— Кто передал?
Юноша замялся.
— Господин секретарь.
— Имя у господина секретаря имеется?
— Вероятно.
Лебедев отвернулся к окну, скрывая улыбку.
Соболев не изменился в лице.
— Вероятность меня не интересует.
— Простите, ваше высокородие. Я не спросил.
— Вам приказали ждать ответа?
— Нет. Только доставить и получить расписку.
Курьер раскрыл книгу. Соболев поставил подпись, после чего чиновник торопливо откланялся.
Когда дверь закрылась, Лебедев заметил:
— Вы его напугали.
— Я задал два вопроса.
— Именно этого чиновники и боятся сильнее всего.
Серый конверт лежал на столе.
На нем не было адреса, лишь имя Соболева, написанное крупным канцелярским почерком. Нижний край скреплял круглый оттиск красного сургуча.
Дмитрий Петрович не прикоснулся к письму.
Сначала наклонился.
Потом придвинул лампу.
Лебедев проследил за его взглядом.
— Что-то с печатью?
Соболев достал увеличительное стекло.
В центре оттиска находился двуглавый орел под тремя коронами. В одной лапе он держал скипетр, в другой — державу. Рисунок был выполнен тонко, почти ювелирно. Даже на сургуче различались перья на крыльях.
— Видите правое крыло? — спросил Соболев.
— Вижу крыло.
— На третьем ряду перьев идет трещина.
Лебедев прищурился.
— Вы уверены?
— Да.
— Мне кажется, это просто складка сургуча.
— Потому что вы смотрите на сургуч. А я — на матрицу.
Соболев поднялся, подошел к дубовому шкафу и открыл нижнюю дверцу. Там хранились альбомы с копиями старых государственных оттисков. Он достал один, перелистал несколько страниц и остановился на листе с тремя печатями.
Лебедев подошел ближе.
— Похожи.
— Они не похожи. Они одинаковы.
— Тогда в чем странность?
Соболев указал на подпись под образцом:
«Временная печать Государственной канцелярии. Май — август 1889 года».
— Такой матрицей пользовались четыре месяца, — сказал он. — Затем ее признали негодной из-за трещины и заменили.
— И что с ней стало?
— По документам — уничтожена.
Лебедев снова посмотрел на конверт.
— Возможно, в альбоме ошибка.
— Возможно.
— Или уничтожили не все экземпляры.
— Официально существовал один.
— Значит, он сохранился.
— Или изготовили второй.
Соболев осторожно провел ножом под сургучом и снял печать целиком, не разломив. Затем вскрыл конверт.
Внутри лежал один лист английской бумаги.
Текст занимал несколько строк:
«Если желаете узнать истинную причину смерти архивариуса Николая Егоровича Артемьева, прибудьте сегодня к одиннадцати часам в архив Министерства юстиции.
Не сообщайте никому.
Вы уже опоздали».
Подписи не было.
Соболев прочел записку еще раз и передал Лебедеву.
— Знаете Артемьева? — спросил тот.
— Нет.
— Может быть, он жив?
— В таком случае автор выбрал неудачное выражение.
— «Истинная причина смерти» могла относиться к будущему.
— А последние слова?
Лебедев пожал плечами.
— Попытка напугать.
— Или сообщить факт.
Он взял часы.
Было четверть десятого.
— Поедем.
— Вы не хотите сначала запросить сведения об Артемьеве?
— Они ждут нас в архиве.
— Кто?
— Это и выясним.
Пока Степан подавал пальто, Соболев спрятал сургучный оттиск в маленький кожаный футляр. Лебедев заметил это, но ничего не сказал.
Они вышли на улицу.
Снег почти прекратился, однако ветер с Невы усилился. Экипаж двигался медленно. Колеса скрипели по утрамбованной белой колее, лошади тяжело дышали, над их спинами поднимался пар.
Лебедев сидел напротив, прижав к коленям трость.
— Почему письмо прислали именно вам?
— Не знаю.
— Но вы что-то думаете.
— Я всегда что-то думаю.
— Это уклончивый ответ.
— Вы прогрессируете.
Экипаж выехал на Невский. У витрин собирались прохожие. Газетчики выкрикивали заголовки, мальчишки бросались снежками, полицейский на перекрестке безуспешно пытался навести порядок среди саней.
— Допустим, Артемьев обнаружил нечто важное, — продолжил Лебедев. — Почему не обратиться к начальству?
— Возможно, он не доверял начальству.
— К полиции?
— Возможно, не доверял полиции.
— А вам доверял?
— Люди часто доверяют тем, кого не знают. Это избавляет их от разочарований.
Лебедев помолчал.
— Печать связана с его смертью?
— Иначе ее не поставили бы на конверте.
— Или поставили именно для вас.
Соболев посмотрел на него с одобрением.
— Продолжайте.
— Автор знал о вашей коллекции.
— Об этом знают немногие.
— Я, Степан, несколько коллег…
— И владельцы печатей, которых я приобретал.
— Таких десятки.
— Значит, список подозреваемых уже есть.
Лебедев усмехнулся.
— Мы еще не видели покойника, а у вас уже подозреваемые.
— У меня есть люди, способные знать о коллекции. Это не одно и то же.
Архив Министерства юстиции размещался в старом корпусе, скрытом за главным зданием. Во внутреннем дворе снег расчистили только у входа. Остальная площадка оставалась нетронутой.
Соболев спустился из экипажа и задержался.
От арки к двери вели следы нескольких человек. Одни были свежими, другие успело припорошить снегом. Чуть в стороне виднелась отдельная цепочка узких отпечатков.
Женские сапоги.
Следы начинались у ворот, подходили к входу, затем возвращались назад. Женщина не вошла в здание или сделала это через другую дверь.
— Что вы смотрите? — спросил Лебедев.
— Кто-то был здесь ночью.
— Половина Петербурга ходит по снегу.
— Половина Петербурга не стоит десять минут перед закрытым архивом.
Он указал на глубокие следы у стены. Женщина долго оставалась на одном месте.
Дверь распахнулась.
На крыльцо вышел невысокий полный человек в форменном сюртуке. Лицо у него было серым, будто всю ночь он провел без сна.
— Дмитрий Петрович Соболев?
— Да.
— Начальник архива Богданов. Сергей Иванович.
Он поклонился и протянул руку, но Соболев не ответил сразу.
— Николай Егорович Артемьев умер?
Богданов опустил ладонь.
— Сегодня ночью.
— Отчего?
— Сердце.
— Кто установил?
— Наш врач.
— Вскрытие производилось?
— Нет. Зачем? Николай Егорович давно жаловался.
— Где тело?
— Пока в его кабинете. Ждем родственников и людей из похоронной конторы.
Лебедев взглянул на Соболева.
— Письмо отправил покойный, — тихо сказал он.
Богданов вздрогнул.
— Какое письмо?
— Кто входил в кабинет после обнаружения тела? — спросил Соболев, не отвечая.
— Я. Врач. Служитель. Потом приезжали трое из министерства.
— Имена?
— Они не назвали.
— Удостоверения?
— Предъявили.
— Вы их прочли?
Богданов замялся.
— Они действовали уверенно.
— Это не ответ.
— Нет. Не прочел.
— Что они делали?
— Осматривали бумаги. Забрали несколько папок.
— Составили опись?
Молчание начальника архива было достаточным.
Соболев прошел мимо него в здание.
Внутри пахло пылью, воском и сыростью. Лестница была узкой. На ступенях лежали темные ковровые дорожки, поглощавшие звук шагов.
