Kitabı oxu: «Слышно и точка. Как жить эту жизнь, не смотря ни на что»

Знакомство

С чего должен начать неизвестный науке автор?

Если автор вежливый, то, наверное, со знакомства. Этим мы сейчас и займёмся, а заодно разберёмся, откуда взялось название этой книги.

Зовут Меня Алиса, и за последние несколько лет все мои друзья поняли, что моё имя опасно произносить вслух, ведь можно вызвать демона из умной колонки, когда он тебе совсем не нужен.

Я всегда говорю, что живу самую обычную жизнь, с одним лишь нюансом — у меня полностью отсутствует зрение. Когда люди узнают об этом, у них возникает ряд самых разных вопросов, большинство из которых, однако, повторяются. Я обычно не ухожу от ответа, потому что считаю, что чем больше в обществе знают об особенностях незрячих людей, тем лучше это самое общество будет к ним относиться. К сожалению, у многих сложились свои стереотипы, которые мешают нас адекватно воспринимать. Есть, например, мнение, что если человек не видит, то большую часть жизни он проводит в четырёх стенах собственной квартиры; или что литературу он может потреблять только в формате аудиокниг… Или взять хотя бы самый распространённый штамп из кино, когда слепой при знакомстве ощупывает лицо собеседника — это, как минимум, неэтично, не говоря уже о том, что удовольствия от такой процедуры мало. В реальности такое не принято, и ни я, ни мои друзья, не можем привести пример человека, который заводил бы новые знакомства таким способом. Однако рассказывали мне, что некоторые современные родители приучают к этому своих незрячих детей, потому что устоявшиеся штампы берут вверх над здравым смыслом.

Я, конечно, стараюсь подобные мифы развенчивать, а уж когда кто-то замечает у меня обычный сенсорный смартфон или узнаёт, что я сама снимаю видео для своих социальных сетей, то я даже невооружённым глазом вижу, как у человека рушится привычная картина мира.

Я потеряла зрение с рождения, поэтому другой жизни у меня и не было. Однако это не помешало мне дважды окончить университет, освоить ряд музыкальных инструментов, выучить несколько иностранных языков и преподавать их, а ещё объездить внушительный список стран. В дальнейшем я обязательно расскажу вам про то, как провела месяц в Индии и семестр в Австрии, как ездила в Малайзию и Грузию с толпой незнакомых людей, как четверо практически слепых устроили отпуск в Таиланде, и много чего ещё… Поговорим мы и о том, как учиться в школе, и почему инклюзивное образование в нашем случае — идея сомнительная; попробуем понять, можно ли наладить отношения с кино и искусством, и посмотрим, как современные технологии и AI облегчают нам жизнь — без них я бы точно не разработала ряд своих проектов, ведь для этого надо было становиться программистом, а не филологом.

Конечно, сейчас в интернете информации о современных незрячих людях намного больше, чем какие-то десять лет назад; даже книги по теме написаны моими коллегами. И тогда может возникнуть вопрос, а зачем я взялась за это, раз уже всё сказано?

Ну, во-первых, опыт каждого уникален, и наверняка есть то, о чём другие и не говорили; а во-вторых, я верю, что на каждого автора найдётся читатель — читатель думающий, где-то спорящий, где-то поддерживающий...

И пусть с чем-то, написанным здесь, можно не соглашаться, но тем и хорошо разнообразие источников, что оно позволяет ознакомиться с несколькими мнениями и сформировать своё.

Только, пожалуйста, постарайтесь не включать чувство жалости — цели его вызвать у меня нет и никогда не будет; я всего лишь хочу описать, как живётся без зрения на самом деле, без прикрас. Да, иногда это сложно, иногда неудобно, но почти всегда весело и с приключениями.

И прежде чем пуститься в полноценное повествование, пара слов о том, почему книжка называется именно так. А возможно, вы уже и сами разобрались, по крайней мере с первым словом — раз уж нет зрения, то есть слух; вот как жить ещё и без него, я себе слабо представляю. А что за точка такая?

А это намёк на шрифт Брайля, к которому мы ещё не раз вернёмся. Думаю, вы знаете про специальную азбуку для слепых, состоящую из этих самых выпуклых точек. Сейчас государство обязывает некоторые заведения размещать у себя таблички, напечатанные по брайлю — например, на дверях кабинетов или на стенах, или на спинках сидений поездов, чтобы можно было найти своё место. Но иногда происходит забавное, и эти таблички вешают вверх ногами или закрывают под стекло — чтобы лучше сохранились. Но ведь они созданы как раз для того, чтоб их руками читали, а для прощупывания мелких точек сквозь стеклянную поверхность надо обладать ещё и экстрасенсорными способностями. Их, конечно, незрячим тоже частенько приписывают, но это уже совсем другая история.

О хулиганских песнях и самодельных книгах

Когда в семье рождается незрячий ребёнок, у родителей есть два пути — принять этот факт и воспитывать полноценного человека, или же войти в состояние безнадёги и не способствовать становлению самостоятельной личности. В моём случае, к счастью, сработал первый сценарий, и я точно могу сказать, что от детства получила всё и даже больше.

Я родилась в середине 1990-х, и в то время народ не знал ни интернета, ни искусственного интеллекта. Я даже не очень представляю, где мои родители добывали информацию о том, что вообще со мной делать.

Это сейчас можно найти огромное количество статей о воспитании незрячих детей, можно обратиться к разным, в том числе молодым, специалистам, а тогда многое приходилось постигать методом проб и ошибок. Но, кажется, у моей семьи неплохо получилось.

Я была тем счастливым человеком, который имел двух бабушек, дедушку и прабабушку. Точнее, дедушек тоже было двое, только одного я совсем не помню - зато сохранился его старенький кларнет, на котором дед играл в военном оркестре. Долгое время все в семье почему-то думали, что он окончательно сломан, но года два назад я убедила отца отвезти его на осмотр знающим людям. Оказалось, что пациент вполне жив и даже может издавать звуки. Инструмент этот старый, и сейчас уже никто на подобных не играет, но я всё-таки не теряю надежды когда-нибудь выйти на сцену и с ним.

На этом музыкальные способности членов нашей семьи заканчиваются, поэтому бонус в виде абсолютного слуха я получила явно не генетическим путём, равно как и место в мозгу для десятка иностранных языков. Лингвистических склонностей тоже ни у кого не наблюдалось, ну или почти не наблюдалось. Папа учился в английской школе советского качества, и когда, спустя полтора десятка лет после её окончания жизнь забросила нас в Америку, он смог там объяснятся, несмотря на то, что со школы язык не вспоминал. Бабушка учила немецкий, и как-то мы выяснили, что в свои почти 80 она всё ещё помнила склонение прилагательных, которое у немцев далеко не простое, и не зря эту тему ненавидит большинство изучающих язык.

Второй мой дедушка был моряком, и я всегда хотела, чтобы он взял меня с собой в рейс, но в ту пору я была ещё слишком маленькой, а когда выросла, в плавание он уже не ходил. Бабушке в этом отношении повезло больше) Но в качестве компенсации дед иногда развлекал меня всякими словами из европейских языков - кажется, как поздороваться на итальянском и назвать кошку, собаку, корову и лошадь, я знала ещё до того, как научилась читать на русском.

Кстати, о чтении — вместе со мной этому ремеслу училась вся семья, ведь чтобы объяснить азбуку Брайля мне, надо было сначала освоить её самим. Поэтому в нашем доме был период, когда точечный шрифт в разной степени знали все. Больше всех в этом деле преуспели мама с бабушкой; Папа тоже знал, и потом у него был ни один повод пожалеть об этом, потому что в какой-то момент я вошла в роль учителя и заставляла его писать диктанты и сочинения, подчас изобиловавшие ошибками. Впрочем, мы с родителями были примерно в равных условиях, ведь пока они учили мой алфавит, я знакомилась с их письмом — на домашнем холодильнике меня ждала магнитная зрячая русская азбука. Я считаю, что полезно знать, как выглядят плоскопечатные буквы, несмотря на то , что читать мы их не сможем, если только это не рельефные вывески или надписи на продуктовых упаковках. В школе нас даже учили писать русскими строчными на специальном приборе. Результат получался слегка угловатым, но вполне читабельным для зрячего глаза — буква «о», например, походила больше на прямоугольник, чем на овал, но разобрать было реально. А потом при большом желании можно и без вспомогательных средств писать — безусловно, очень крупно и не ровно в строчку, но для общего развития этот навык ещё никому не повредил. Ну и, в конце концов, можно довести до приличного состояния первую букву своей фамилии, превратив её в роспись.

С брайлем я разобралась довольно быстро, и мне в целом понравилась идея читать книжки. Нам повезло жить в Москве, поэтому визиты в специализированную библиотеку для слепых происходили регулярно вплоть до окончания начальной школы — дальше уже в бой вступили электронные форматы. И, конечно, кроме бумажной литературы водились у нас и аудиокниги, тогда ещё на дисках. Забавно, что не меньше, чем прослушивание самой книги, мне нравилась реклама продукции издательства, которая всегда размещалась в конце диска. Были представлены небольшие фрагменты произведений, и таким образом я невольно поселила в голову солидное количество случайных книжных заголовков и имён авторов. Тогда мне мало чего говорили Набоков, Флобер или Сэлинджер. И вот однажды мне было настолько нечем заняться, что я переписала все упомянутые на дисках заглавия в тетрадь и устроила своей крайне начитанной бабушке проверку на прочность — я оглашала ей названия книг, а она должна была рассказать, о чём они. Наделала я себе пожизненный запас спойлеров. Это литературное собеседование я ещё и на кассету записывала, и длилось оно довольно долго. Папа, которого вскоре ждала та же участь, отделался намного быстрее, потому что знакомых ему книг в импровизированном каталоге оказалось меньше.

По Брайлю же выбор литературы в тысячи раз уже, чем зрячих книг. И если художественной детской классики вполне хватало, то познавательных жанров было практически не найти. А я росла ребёнком любопытным — Если верить маме, самым частотным словом в лексиконе в первые года полтора у меня было «почему».

Постепенно в дом стали попадать детские энциклопедии, и родители читали мне их вслух, но мне и самой хотелось. Тогда бабушка начала переписывать книги со зрячего на Брайль. Часто к ней присоединялась и я, и тогда для меня устраивались своего рода диктанты. А ночью, когда я уже спала, бабушка продолжала книгопечатание, чтобы на следующий день у меня была своеобразная альтернатива утренней прессы. Можете представить, сколько это занимало времени, если одна страница зрячего текста равна примерно трём-четырём страницам нашего шрифта. Впереди ещё будет глава про Брайль, но уже сейчас понятно, что это не самая лёгкая и быстрая задача. Существует, конечно, специальный принтер, но он был и остаётся игрушкой для богатого сословия.

А когда статус ещё позволял мне не уметь складывать из букв слова, всё та же бабушка создавала аналоги книжек с картинками. Помните сказку про трёх поросят?

Они там ещё в трёх разных домиках жили. Бабушка брала оригинальную детскую книжку, и в тех местах, где были крупные картинки, делала рельефные копии из подручных материалов — был в сказке соломенный дом, значит, в книжке тоже будет соломенный, и глиняный, и деревянный, и поросёнок с волком тоже из чего-нибудь будут… Две таких работы до сих пор хранятся в школе у моей учительницы начальных классов, хотя прошло уже 25 лет. Сейчас тактильные детские книги создают во многих библиотеках, и процесс стал легче, в том числе, благодаря технологиям 3d печати, но тогда ничего этого не было.

Не было и специальных спектаклей в театрах. Сейчас всё больше театров предлагают адаптированные показы для незрячих людей. Если приходит такой человек, ему выдают специальное устройство с наушниками, через которые он слышит комментарий. Где-то в скрытой от глаз будке сидит обученный специалист, который описывает происходящее на сцене — то, что нельзя услышать или понять здравой логикой; то, что простым зрителям видно, а нам нет. Но в моём детстве в России до такого ещё не дошли. Однако в театры мы всё равно ходили, а моим личным комментатором была мама, чем, вероятно, раздражала сидевших рядом зрителей. Часто после спектакля чужие родители спрашивали её, зачем она вообще водит меня в такие места, и тогда приходилось объяснять, что отсутствие зрения — не повод отрываться от культуры. Та же история была и в музеях, когда мы отбивались от суровых смотрителей, готовых казнить нас за прикосновение к экспонатам. Это, к сожалению, до сих пор приходится делать, но всё-таки не так часто. Впрочем, разговор о культурном досуге у нас ещё впереди.

Помимо прочих детских увлечений я любила петь - голосила лет с пяти - не в ноты, но уверенно, и исключительно за закрытыми дверями. Я включала радио или кассету с детскими песнями и учила всё, что цепляло ухо. Но слушать эти вопли никому было нельзя. Так продолжалось до тех пор, пока в дело не вмешался дедушка. Как-то раз он спел мне, пятилетней, шуточную песенку про водку , которая гласила следующее:

Перестанем водку пить, будем денежку копить.

Как накопим рублей пять, купим водочки опять.

А дальше случилось неожиданное - я выдала это бабушке, маме по телефону, а потом в школе в первом классе на уроке музыки, изрядно удивив учительницу. Примерно тогда же в моём репертуаре появился шедевр одесского фольклора "шаланды полные кефали", и меня нисколько не смущало, что мне известно значение только одного из трёх слов в первой строчке, да и в следующих немногим больше. Странно даже, что я не попросила деда рассказать, кто такие биндюжники, и почему они вставали, когда главный герой входил в пивную. Но с тех пор страх сцены куда-то испарился, и домашним приходилось терпеть мои детские концерты — я созывала всех в комнату и выкладывала всё, что успела выучить за очередные пару недель. Вдобавок эти шоу ещё и на диктофон записывались, и как-то, лет в 14, я нашла одну такую кассету — только тогда я осознала, как же больно было родительским ушам, ведь нормальным пением это назвать ну никак нельзя. Зато репертуар там колебался от совсем детского до очень взрослого, а отдельной строкой шли песни про море. Его любили и я, и дедушка, и рядом с морем мы проводили каждое лето. У бабушки была квартира на Украине, в Мариуполе. Её продали, когда мне стукнуло десять лет, но я до сих пор могу назвать и адрес, и даже номер телефона. Я бы многое отдала, чтобы оказаться там хоть на несколько минут, заодно сорвать и съесть шелковицу по дороге с пляжа, но теперь дома по тому адресу уже нет, и трубку там уже никто не возьмёт... И драматического театра, где я пересмотрела весь детский репертуар, тоже нет…

Мне нравилось слышать украинскую речь на радио и по телевизору, и я даже вела блокнот, в который выписывала зацепившие меня слова с переводом. Этот самодельный словарь по сей день у меня дома лежит, а если я услышу или прочитаю что-то несложное на языке, то смогу понять основную мысль.

Живя в двух шагах от моря, было бы странно не научиться плавать. Водную стихию я полюбила с очень ранних лет, и вытащить меня из моря было весьма непросто. Как любого нормального ребёнка, купаться меня запускали в нарукавниках, но в один прекрасный день мне надоело с ними ходить, и я решила проверить, что будет, если их не надеть. Как видите, эксперимент увенчался успехом, и я даже не утонула.

Возвращались из Мариуполя мы ближе к сентябрю, и в течение года я ходила в детский сад — в самый обычный, вместе со зрячими детьми. Только вот мне там было не очень интересно, и даже не из-за того, что я не вижу, а потому, что всю программу развития я уже выполнила. Зато воспитателям я доставляла великое удовольствие, и они даже не хотели, чтобы я уходила, хотя признавались, что порой им было сложно придумать, чем бы таким меня занять, чего я ещё не пробовала. А где-то в пять с половиной лет я отчаянно начала проситься в школу. Я даже помню один момент, как летом мы сидели в мариупольской поликлинике, и я кричала, что хочу учиться. В конце концов, родители сдались и по возвращение в Москву повели проверять меня на профпригодность в первый класс. Там я сразила всех недетскими познаниями зоологии, потому что всё, что связано с животными, мне нравилось с ранних лет, и я смогла пронести этот интерес через всю жизнь. Сейчас я занимаюсь зверями как филолог — собираю выражения с ними из разных языков, смотрю, как возникали названия разных видов, и почему они именно такие… А начиналось всё со стопок детских энциклопедий про фауну, прочно обосновавшихся у нас дома. В пять лет я уговорила родителей завести собаку, а позже мой папа случайно познакомился с человеком, работавшим в террариуме московского зоопарка. Вот тогда у меня был поистине уникальный период, потому что я побывала в тех местах, куда рядового посетителя никогда не пускают. Мне довелось залезть на спину самой крупной в мире черепахи, погладить гепарда, погулять в вольере с легендарным жирафом Самсоном и подержать в руках десятки экзотических пушистых и не очень созданий. Я даже список со всеми увиденными видами составляла. Можно по-разному относиться к таким контактам со зверями, особенно в свете модных сейчас трогательных зоопарков, но для детей и взрослых в моей ситуации другого способа и нет, поэтому мне кажется, что если животные содержатся в человеческих условиях, а владельцы не работают исключительно ради бизнеса, такие заведения имеют право существовать. Без них я бы не исполнила свою детскую мечту уже в очень зрелом возрасте — не познакомилась бы с капибарой. О том, что есть такой грызун, да ещё и самый большой на земле, с весом 60 кг, я узнала ещё до школы. И с тех пор где-то в голове жила мысль когда-нибудь с ним встретиться. Ждать мне пришлось 20 лет, пока в Москве не открылось подходящее место.

Но самой легендарной историей в звериной части моей биографии, пожалуй, остаётся рыбалка. Было время, когда мы часто ездили на дачу к родственникам, и на соседском участке располагался небольшой пруд. Кто-то когда-то пошутил, что там живёт рыба, ну а мне захотелось почувствовать себя рыбачкой Соней из песни про шаланды. Надо было что-то делать, и тут на помощь пришёл мой дедушка, который, как вы уже поняли, был человеком весьма изобретательным. Он решил, что купленная для взрослых посиделок вобла прекрасно подойдёт для этой цели. Из подручных средств была слеплена удочка, в огороде выкопаны черви, ну а воблу даже маскировать не пришлось — моя детская голова решила, что она может обитать в дачном пруду, и разубеждать меня в этом не стали. И я, как полагается, сидела с удочкой в ожидании чуда, а дедушка тем временем собственноручно насаживал рыбу на погруженный в воду крючок. И мне вполне обоснованно казалось, что вобла клюёт. Конечно, можно расценить это как обман высшей степени, ведь со зрячим ребёнком такой фокус не прошёл бы. Действительно, пользоваться тем, что у человека отсутствует зрение, невежливо и некрасиво, но в нашем случае никто никакого вреда не получил. Ну или почти не получил…

Потому что мне это рыбное дело понравилось, и на следующий день я затребовала продолжения. Но вот незадача: с прошлого вечера осталась только половинка рыбины. Но дед и тут выкрутился — сказал, что теперь мы пойдём в лес. Лес действительно существовал, и в нём даже было какое-то подобие речки. А раз есть речка, значит, можно убедить детское воображение в том, что там могут жить хищники — щука, например. Поэтому я уже даже не удивилась, увидев на крючке обглоданную воблу. И на этом история могла бы закончиться и не попасть в книгу, если бы я в начальной школе не решила сделать её частью своего сочинения и не сдать учительнице. С гордой детской непосредственностью я рассказывала, как ловила воблу в дачном пруду, а потом отхватила полуживую рыбу в дикой природе. И хотя после песен про водку уже никто ничему не удивлялся, родителям этот шедевр показали. Но в остальном я была вполне приличной школьницей, а настоящая рыбалка с лодкой, сетями и живыми лещами в моей жизни тоже свершилась.

О неправильном быке и подпольном вине

Я училась в школе-интернате для слепых и слабовидящих в Москве, и наша школа по сей день единственная, то принимает тотально незрячих учеников. Сейчас, к сожалению, наблюдается тенденция, что у детей потеря зрения - неосновной диагноз, поэтому в последние годы в школу приходит огромное количество детей с нарушениями психической и интеллектуальной сферы. У них проблемы со зрением возникают как побочный эффект других заболеваний, и, возможно, им был бы более комфортно в иных образовательных учреждениях, но парадокс в том, что если ребёнок не видит, его не примет ни одна школа, кроме нашей, поэтому педагогам приходится адаптировать программы и вести уроки в классах, где существенный процент детей не в состоянии выполнять нормальный общеобразовательный план. Есть, конечно, отдельная категория родителей, которые считают, что их ребёнок способен учиться по стандартной программе, но в случаях, когда в десять-двенадцать лет у него даже речь не сформирована, это сложно себе представить. Порой учителям и директору приходится очень долго убеждать родителей в целесообразности перехода во вспомогательный класс.

Несколько лет назад в нашей школе открыли класс для одарённых учеников со всей страны, но туда весьма строгий отбор, и количество мест сильно меньше количества желающих, а в классе у нас не может быть больше десяти детей.

Случаи, когда незрячий ребёнок успешно отучился бы все годы в обычной школе с инклюзией, мне неизвестны, да и реализовать такое скорее невозможно. Ни один учитель, даже самый хороший, просто физически не сможет уделить ученику столько внимания, когда помимо него за партами сидят ещё двадцать пять непоседливых созданий. И не просто так в школах для слепых обучение длится двенадцать лет — первый год уходит на изучение азбуки Брайля. Конечно, этим дело не ограничивается, но основной фокус на том, чтобы научиться читать и писать.

Перед тем, как зачислить ребёнка в школу, его тестируют учителя начальных классов - проверяют базовые знания об окружающем мире, способность связно говорить и излагать мысли, и смотрят, насколько легко будущий первоклассник идёт на контакт. На моём вступительном экзамене одним из заданий было определить животных, которых мне показывали. А вы же помните, что к зверям я была неравнодушна уже несколько лет, и значительную часть моих игрушек составляли всевозможные резиновые животные, многие из которых были выполнены весьма натуралистично. Так что тест на профпригодность я прошла без проблем, а когда меня спросили, всё ли мне понравилось, ответила: "Да, только у вас корова без вымени и бык без яиц)))" - ну я же не виновата, что у моих игрушечных существ эти части тела не были скрыты от посторонних глаз) После этого меня признали годной для первого класса, а если бы ни возраст, отправили бы сразу во второй- я и в своём классе была самая младшая.

В первый школьный день меня посадили за парту с девочкой Любой и велели ей за мной присматривать. Так у меня появилась лучшая подруга, и периодически мы удивляемся тому, сколько лет уже знаем друг друга.

У нас был, да и у нынешних учеников есть, весь стандартный набор школьных дисциплин, включая физкультуру и рисование. Физкультуру я не любила, а когда совесть начала позволять её прогуливать, охотно этим пользовалась; это тот самый предмет, из-за которого у меня нет золотой медали, потому что в предпоследнем классе я получила годовую четвёрку, которую физрук ни в какую не согласился исправить. Физические нормативы у нас снижены, но в целом мы делали всё, что творится в обычной школе - прыгали, бегали на время, в бассейн ходили, ну разве что с играми с мячом всё по-другому. Для них делаются специальные мячи, которые звенят, пока катятся, и таким образом по звуку можно их отслеживать. Существует даже футбол для слепых — только вратарь в команде обязан иметь остаток зрения. Некоторые ребята из нашей школы уходят в такой спорт и достойно зарабатывают. Я могу похвастаться, например, знакомством с участником параолимпийской сборной — мы учились практически в одно время.

Рисование у нас было до седьмого класса, а потом ему на смену пришло черчение - тут уже программа отличается довольно сильно, ну и понятно, что ребятам с остаточным зрением на этих уроках проще, чем тем, у кого полный ноль. Если возможности смотреть глазами нет, надо, чтобы все художества были рельефными. Для этого лист вставляется в специальный прибор с резиновой поверхностью, и тогда всё, что на нём рисуется, получается выпуклым. Есть ещё вариант рисовать на специальной плёнке, и я помню, как наши мальчики из класса столь яростно давили на неё ручками и карандашами, что она очень быстро рвалась на части, хотя изначально она куда прочнее бумажного листа. У нас есть линейки с рельефными делениями, чтобы отсчитывать нужную длину, есть рельефные пособия, где можно посмотреть, как должно выглядеть то, что предстоит изображать... Периодически к рисованию добавлялась лепка из глины - в начальной школе я ходила на соответствующий кружок, и то, что я оттуда приносила, до сих пор хранится у нас дома. Из рукоделия в школе были ещё и макраме с бисероплетением, причём через эти испытания проходили даже мальчики — с воем и ругательствами, но деваться было некуда. Терпение на всё это у учителя должно быть колоссальное; нам посчастливилось учиться у преподавательницы, стоявшая у истоков адаптации ИЗО для слепых, и нам в целом нравилось всё это дело, потому что была возможность выдохнуть между серьёзными уроками, и поговорить на отвлечённые темы в процессе творчества никто не запрещал.

Похожая история и с географией - есть рельефные карты, по которым нас гоняли так, что я, наверное, до сих пор смогу часть объектов показать. Причём никаких подписей на этих картах нет - исключение только для политических, где отмечены все страны мира с их столицами; а все горы, реки, моря и пустыни надо искать лишь по памяти. Учительница, которая до сих пор работает в школе, сама занимается изготовлением таких пособий, а это требует огромного количества разных ресурсов - и временных, и финансовых...

Немного грустнее дело обстоит с алгеброй и геометрией, хотя тут многое зависит от учителя. Мимо нашего класса прошли все визуальные вещи вроде графиков, а геометрии, можно сказать, не было вовсе. Тогдашнему руководству пришла в голову идея сделать двух преподавателей по этим предметам, и по геометрии нам достался крайне своеобразный дядя, с очень медленным темпом речи и нудным голосом. Большую часть времени он рассказывал анекдоты и жизненные байки, которые повторялись из урока в урок. Поэтому решить уравнение из алгебры я, скорее всего, смогу и сейчас, а вот доказывать теорему Пифагора не стану, даже если на кону будет денежный приз.

В естественных науках у нас отпадает большинство лабораторных работ, но всё, что имеет хоть какой-то смысл, обычно проводится, а иногда появляются достойные замены. Мы, например, обожали химический конструктор, из пластиковых элементов которого в виде шариков и палочек можно собирать молекулы разных веществ - у зрячих учеников есть картинки в учебниках, а у нас вместо этого что-то вроде 3-d моделей. В кабинете биологии всегда было много звериных чучел - старых и пахнущих нафталином, но зато милых и пушистых. Если на уроке становилось скучно, можно было им за ушком чесать. Моим фаворитом с детства почему-то стал большой кабан.

А ещё мы точно также, как все школьники, списывали, подсказывали и творили прочие незаконные дела) Списать домашнюю работу вообще проще простого - берёшь тетрадь у кого надо и воруешь информацию. А система подсказок у нас работала на ура на разных тестах, особенно по истории, потому что в нашем классе был только один человек, который учил её на совесть. Поскольку тестовые вопросы нам обычно диктовали вслух, это давало почву для разных хитрых ходов: например, попросить учителя повторить вариант ответа, идущий перед правильным - если уверен, что правильный третий, просишь второй); всякие звуковые пароли вроде тихого стука по столу и колокольчика на печатной машинке - на каждый вариант свой звук. Кажется, за все годы система не подвела.

Не работала она только на ЕГЭ, потому что там никто ничего не диктовал. Ты остаёшься один на один с заданиями по Брайлю, которые присылают в школу в день экзамена, и ты собственноручно вскрываешь конверт под камерой, как сверхсекретный материал. В наше время можно было сдать не все предметы, но сейчас единственным исключением остаётся география - там слишком много заданий с картами, которые невозможно напечатать по Брайлю. А физику, химию, биологию, иностранные языки - всё это адаптировали. На ЕГЭ у нас увеличивается время на выполнение заданий. Пишем всё по Брайлю, а потом специально обученные люди, которыми чаще всего являются учителя начальной школы, отправляются в Рособрнадзор, где под прицелом нескольких видеокамер переписывают работы выпускников в зрячие бланки ответов. Тут очень важен человеческий фактор, потому что если учитель ошибётся и сделает опечатку в бланке, баллы за это снимут ученику, и иногда в таких случаях возникают апелляции. Вообще, незрячий выпускник не обязан сдавать ЕГЭ - он может выбрать экзамен в виде изложения с сочинением по русскому и контрольной по математике, но если человек собирается в ВУЗ, такое там не примут, поэтому основная часть людей всё же сдаёт ЕГЭ. Кстати, ещё одна наша плюшка - обязательный перерыв на еду посреди экзамена, который длится минут пятнадцать. Помню, когда мы сдавали математику, за эту короткую паузу мы успели сверить все ответы, несмотря на наличие камер и блюстителей порядка - если обсуждать тихо, можно остаться незамеченным.

Но не учёбой единой полнится интернатская жизнь. Во второй половине дня на смену урокам приходили кружки. В нашем классе в почёте были музыка и спорт — мальчики одно время чуть ли ни каждый день ездили в бассейн, а женская половина отправлялась на хоры, фортепиано, флейту… Музыкальной теме будет посвящён отдельный раздел, поэтому здесь я уйду от подробностей. В общем, если найдено увлечение, то всегда было, чем заняться, а в старшей школе, если свободного времени становилось много, можно было и домой поехать — проводить в интернате всю неделю никто не заставлял.

Жили мы довольно по-разному — можно сказать, что наше положение эволюционировало от койки в комнате хостела до номера в четырёхзвёздочном отеле. Поначалу у нас были большие спальни человек на десять — они сохранились ещё с советских времён, а все ежедневные процедуры принимали в общей зоне. Девочки с мальчиками жили на разных этажах. Всё это было весело, хотя местами и нервно, особенно когда ты хочешь спать, а соседки никак не наговорятся. К нашему девятому классу построили новый корпус, и теперь в спальнях жили по трое или четверо, а вдобавок собственный санузел прилагался. Нам с подругой повезло ещё больше,потому что вторая половина нашей комнаты практически весь год была свободна, и никто нам не мешал. Спальня, помимо своей основной роли, становилась ещё и курилкой для сбора сплетен, библиотекой для ночного чтения параграфов на завтра, а ещё закусочной, особенно если ужина не хватило.

Кормили нас, конечно, неплохо, но некоторые блюда вызывали горячее желание их не есть. Как-то мои одноклассники даже гимн столовой сочинили — правильнее было бы назвать его антигимном, потому что начинался он со строчки «Что сегодня за хрень нам дают на еду?» - эта фраза летала на крыльях по школе ещё лет пять после нашего выпуска. Когда по этажам разносился настойчивый запах варёной капусты или жареной рыбы, все понимали, что сегодня на обед можно не ходить. В ход шли привезённые из дома запасы — в нашем классе на подоконнике прочно прописалась колбаса, нередко компанию ей составляли домашние котлеты, а моя семья поставляла самодельные пирожки. Когда мы шагнули в подростковый возраст, моя мама иногда давала мне самый запретный плод — домашнее вино, и мы с подругой употребляли это зелье на особо скучных уроках; А чтобы контрабанду не заметили, она разливалась в бутылочки из-под детского питания (как раз в то время у меня появился младший брат).

Райскими днями для нас были те, когда наш одноклассник ездил заниматься плаванием в спортивную школу. В тамошнем кафе продавали много разных вкусных блюд, поэтому наш пловец практически всегда возвращался с пакетами хорошей еды. А любимым развлечением было красть батоны хлеба для бутербродов из школьной столовой. Эта операция проводилась без проблем, пока начальство не решило, что негоже детям воровать казённое имущество. Но мы и тут не сдались. Как-то один из наших мальчиков шёл с батоном в руках по коридору, а навстречу ему директор. Он, естественно, настаивал на возврате ценного предмета, но наш герой со словами «А я уже взял» демонстративно пошёл на лестницу. Директор на тот момент проработал в школе от силы пару месяцев, и он явно не ожидал от детей такой смелости. Позже этот случай превратился в легенду, и ученикам следующего поколения говорили, что того мальчика из школы исключили, но мы-то знаем, что никаких санкций в его отношении не было.

Вот так протекала школьная жизнь. Были, конечно, и конфликты, и даже вызов моих родителей в школу один раз произошёл. Но в то же время моя подруга, у которой сохранился небольшой остаток зрения, исправляла мне в дневнике тройку в четверти по информатике на четвёрку, чтобы дома не ругали — электронный журнал тогда ещё не изобрели. А ребята из параллельного класса вообще развлекались как могли — даже на обогревателе по коридору катались. Думаю, эти примеры хорошо показывают, что мы были такими же школьниками, готовыми учиться, а заодно и натворить чего-нибудь, после чего сначала будет весело, а потом стыдно.

И нет ничего плохого, на мой взгляд, в том, чтобы отправить ребёнка в специальный интернат. Как-то под одним тематическим роликом в youtube я писала развёрнутый комментарий в защиту таких школ, и каково же было моё удивление, когда мне сказали, что комментарий этот набрал больше всего реакций за год среди всех на канале. Да, конечно, в зависимости от города условия могут быть разными — я знаю, что в удалённых от Москвы регионах обстановка часто хуже. Но, в любом случае, всё это даёт ребёнку отличную школу жизни и учит делать то, за что дома он мог и не взяться. Некоторые родители, например, боятся встречи незрячего ребёнка с ножом, хотя кто из нас не резался даже будучи взрослым и не имея проблем со зрением?… А в школе он, скорее всего, познакомиться с кухонными приборами хотя бы на уроках домоводства. У нас нож, а вместе с ним и чайник, жили прямо в классе, и мы старательно прятали их, когда проводились проверки безопасности. То же можно сказать и про элементарные навыки ориентирования — бывают случаи, когда дети до последних классов так и не ходят по школе сами, но в нормальной ситуации надо всё-таки стремиться к тому, чтобы пространство учебного заведения человек знал как свою квартиру. И, конечно, самый большой плюс — это столь необходимая в нашем случае социализация. Всё же, обычно у незрячего ребёнка немного друзей среди зрячих сверстников, часто их и вовсе нет. И тогда школа может стать тем местом, где он получит большое количество новых знакомств, а какие-то из них перерастут в дружбу. Ровно так у меня и получилось — в нашем классе изначально сложился хороший климат; как и все нормальные дети, мы могли и подшутить над кем-то, и поиздеваться, но постоянных врагов ни у кого не было. И до сих пор осталась компания из четырёх человек, которая регулярно общается и даже раз в год устраивает встречи выпускников, добавляя туда параллельный класс. Когда вся наша толпа собирается в одном месте, нам кажется, что не очень-то мы и изменились со времён окончания школы, и всегда есть, что вспомнить.

С нашего выпуска прошло уже, страшно подумать, двенадцать лет, и за это время что-то поменялось как в худшую, так и в лучшую сторону. Теперь мы участвуем во всероссийской олимпиаде школьников, и мне даже немного обидно, что такой возможности не было в моё время. Тогда для нас была доступна только олимпиада по информатике и математике от одного московского университета, и нас троих, лучших учеников класса, каждый год на неё отправляли, хотя ни у кого эти предметы не были сильной стороной. Тем не менее, один ценный и до сих пор работающий приз мне там заполучить удалось. А за последние годы целый ряд учеников нашей школы занимал призовые места в самых крупных олимпиадах по русскому, литературе, иностранным языкам, лингвистике... Из иностранных, кстати, и у нас, и во всех остальных школах для слепых, преподают только английский, потому что учебников по Брайлю по другим языкам просто нет, да и по остальным предметам нет такого широкого выбора, как у зрячих. Но все мы прекрасно знаем, где можно найти любую недостающую информацию.

О запоздалом экзамене и прирученном крокодиле

Когда двенадцать лет школы подходят к концу, в пору задуматься о дальнейшем образовании. Кто-то идёт в колледж, кто-то в ВУЗ, но вот после десятого класса незрячие уходят редко, потому что постигать все оставшиеся школьные дисциплины в колледжах — задача непростая. Если взять список специальностей, на которые поступают незрячие выпускники, в топе окажутся музыканты, программисты, психологи, переводчики и филологи; в меньшей степени лингвисты, ведь им приходится иметь дело с математикой, и это главная причина, по которой я предпочла магистратуру по немецкому языку, хотя суровая лингвистическая наука меня тоже интересует. Но повышенными склонностями к математике я не отличаюсь, да и программировать не умею; а то, может, и пошла бы воспитывать искусственный интеллект и большие языковые модели, или занялась бы программами для синтеза речи…

Отдельной строкой в списке будущих профессий идут массажисты — это довольно частый в среде незрячих выбор; в последнее время настолько популярный, что в профессию идут те, кому она, на самом деле, совершенно неинтересна, или способности не позволяют — руки слабые, например. Но родители почему-то постановили, что отправить ребёнка в массажный колледж — это лучшее решение, и в тот момент они не подумали о том, как он будет осваивать программу и, главное, как найдёт работу.

Если незрячий человек задумывается о получении высшего ли среднего специального образования, у него есть два глобальных пути: поступить в специализированное заведение или пойти в самый обыкновенный институт или колледж. К первому варианту я отношусь весьма скептически (исключение только для спортсменов и массажистов, потому что в массовые вузы и училища их просто не примут). Отучиться на массажиста можно в нескольких городах России — первопроходцем стал Кисловодск, позже к нему присоединились, например, Ульяновск и Москва. В московском институте физической культуры есть бакалавриат по адаптивному спорту, и на сегодняшний день это единственная программа высшего образования для незрячих в этой отрасли.

Со сферой IT тоже всё непросто,; здесь существенным барьером являются математический цикл, который для нас надо довольно серьёзно адаптировать, да и в целом, далеко не всеми стандартными программами сможет пользоваться незрячий айтишник. В одном московском университете есть специальный бакалавриат для незрячих программистов, но его качество, к сожалению, оставляет желать лучшего. Недавно появилась магистратура в Петербурге, и вот она даёт очень хорошие плоды. И, конечно, многие незрячие приходят в IT через самообразование — заканчивают вуз по совершенно другому направлению, а потом кардинально меняют сферу деятельности и приобретают нужные навыки в интернете.

Когда я поступала на музыкальный факультет, меня только ленивый не спросил, почему я не рассматриваю специализированную академию искусств в Москве, ведь туда точно проще попасть на вокал, чем в другие места. В любом музыкальном учебном заведении среди абитуриентов самый большой конкурс именно у вокалистов, там и зрячим непросто. А уж если ты ещё и человек с особенностями, шансы на успех сокращаются в десятки раз. И в такой ситуации поступить в адаптированный вуз действительно проще, и меня бы наверняка взяли, но несмотря на то, что технические условия и сами музыкальные инструменты там намного лучше, чем в месте, где я училась, качество образования и контингент поступивших вызывал вопросы. Ну и, наконец, мне бы не очень удобно было говорить и писать везде, что я окончила мало кому известное специальное заведение, пусть и государственное, и высшее учебное. К тому же, я считаю, что после школы, где система подстраивается под тебя, нужно всё-таки выходить из зоны комфорта и пробовать на вкус «неподготовленную» жизнь, иначе, если всё время проводить в местах, где всё идеально приспособлено к твоим потребностям, очень сложно будет потом вырваться из этого круга — ведь за пределами таких учреждений, как правило, далеко не всё так хорошо.

Параллельно с очным обучением на музыкальном факультете я решила стать заочным студентом факультета иностранных языков в том же вузе и поступила на бакалавриат по немецкому. Сейчас я не очень люблю вспоминать этот факт своей биографии, и большинство моих учеников о нём даже не знает, но для этой книги, так и быть, сделаю исключение. Ту учёбу я в итоге не закончила, потому что за неё, в отличие от музыкальной, надо было платить, но с каждым семестром пар по языку у нас становилось всё меньше, а денег просили всё больше. Я остановилась ровно на экваторе, не оплатив даже последний семестр. И только в 2020 моё высшее образование в филологии продолжилось магистратурой МГУ. Во всех моих вузах преподаватели прежде не взаимодействовали с незрячими студентами — последний опыт на музыкальном факультете был ещё в советские времена. В моём случае всё, к счастью, проходило в основном благополучно, хотя я знаю эпизоды, когда преподаватели наотрез отказывались идти навстречу и как-то адаптировать материалы - даже прислать заранее нужный для занятия файл не соглашались, чтобы студент мог с ним ознакомиться и продуктивнее работать на паре, уже не говоря о том, чтобы предоставить электронную версию учебника, если она отсутствует в свободном доступе и есть только у них. В противоположность такому поведению вспоминается один педагог с музыкального факультета, который весь первый семестр делал и присылал мне на почту аудиозаписи тех нотных фрагментов, которые на занятии надо было петь с листа — остальные студенты просто читали их по учебнику, а я могла их или наизусть выучить, или на Брайль переписать (благодаря абсолютному слуху такая расшифровка особых проблем не доставляла), а когда спустя полгода мы сменили учебник, выяснилось, что он, о чудо, даже напечатан по Брайлю и лежит в нашей московской библиотеке; и самое забавное, что преподаватель узнал об этом раньше меня и сам меня проинформировал)) Я бы, честно говоря, даже не пошла бы его искать, потому что знаю, насколько скромен выбор музыкальной литературы по брайлю в нашей стране.

А в иностранных языках сыграло на руку то, что и на неоконченном заочном отделении, и в полноценной магистратуре у нас были очень маленькие группы - буквально три-четыре человека. Когда людей так немного, установить контакт и уделить больше внимания там, где это необходимо, гораздо проще, чем в стандартных студенческих группах. А магистратура у меня и вовсе на 95% прошла онлайн, так как в мире царила великая пандемия короновируса, и это избавило меня от всяких неудобств; Во время музыкального бакалавриата мне в принципе не надо было носить с собой в институт никакую технику, потому что занятия были либо творческие, либо те, для которых учебники нужны только дома. А вот в филологии такой фокус уже не удался бы - пришлось бы таскать ноутбук хотя бы для того, чтобы читать тексты и выполнять упражнения. Учебников для вузов по брайлю почти нет, а даже если вдруг и повезёт их найти, очень неудобно каждый раз носить их с собой, ведь книжка, напечатанная таким шрифтом, ощутимо тяжелее и массивнее обычной. Поэтому незрячие студенты пытаются раздобыть все учебные материалы в электронном виде — сейчас этот процесс становится всё проще, однако, когда речь заходит о книгах советского образца или более давних веков, можно столкнуться с трудностями, ведь многое из наследия тех лет до сих пор не отцифровано. Главное, о чём мне предстояло договориться во время учёбы в магистратуре - попросить всех преподавателей, использовавших презентации на лекциях, присылать мне их, чтобы я открывала их у себя на компьютере, а не наблюдала демонстрацию экрана. Привычный всем способ просмотра материала, к сожалению, мне недоступен. Для того, чтобы взаимодействовать с любым файлом (будь то презентация, задания контрольной работы или страница из учебника) он должен находиться непосредственно на моём устройстве — таковы особенности компьютерных технологий для незрячих, о которых мы поговорим уже совсем скоро. Все преподаватели соглашались на такую сделку, только с условием, что я не буду распространять материалы публично.