Kitabı oxu: «Смертники. Сложенные крылья "Феникса"»

Часть 1

Глава первая

Чувство тревоги всегда шло об руку с ним, даже в самые тихие вечера. После отбоя каждый шорох превращался в завуалированный кошмар: без лиц, без членораздельной речи, без красок. При пробуждении оставались лишь нотки послевкусия, и это было здорово — не помнить досконально иллюзий, не цепляться за мёртвые образы и не давать себе вязнуть в болоте воспоминаний, которое запросто могло стать сатирической ловушкой.

Память трансгенетика заведомо была запрограммирована на дробление информации. Подопытный засыпал и просыпался по сигналу, толком не помня о своих снах. В его дрёмы вплеталась нить бессвязного безумия, а ведущая картинка варьировалась от бесконечного цикла хирургических покоев до тесных камер изолированного содержания. И всякий раз напоминала, что вырваться из череды принудительных досмотров практически невозможно.

Крит не знал, каково это — быть человеком, но внятно ощущал, что сам по себе мало похож на представителей других серий «Феникса». Была в его движениях несвойственная вольность, а в мыслях — щемящаяся под давлением самодостаточность. Он чувственно переживал боль, обиду и иногда ловил себя на всплесках утешительной радости. На самом дне его интуиции копошилось понимание того, что присущая смертникам реальность — только фрагмент какого-то более абсурдного пазла, и потому было проще соотнести себя с чем-то промежуточным между пределами проекции генной инженерии и естественной модели человека.

Со временем сон стал для юноши почти что пыткой. Казалось, даже тело сопротивляется. Натиск бывалых впечатлений вынуждал каждую клетку объекта натягиваться до боли, а сердце — пропускать удары чаще, изо всех сил намекая на необходимость проснуться. Чувство это кусалось изнутри, превращая любые манипуляции в почти осязаемый труд. Попытка вновь вклиниться в нормы общественного уклада тщетно билась меж граней неразборчивой полудрёмы и понимания того, что сейчас — самое время быть в фокусе.

Крит открыл глаза под яркий всплеск освещения и монотонный вой предотбойного сигнала. На мгновение юноше показалось, что он приходит в себя на разделочной доске, под кучей прожекторов и скрежет точильного станка, но то был лишь отголосок последнего взаимодействия с операционной. Очнулся он на одной из раскладушек, в зоне себе подобных, и как только звон в ушах стих, сразу понял, что никаких изменений за время отсутствия не произошло.

Зал смертников, который модифицированные практически не покидали, не представлял собой ничего особенного: начинался и заканчивался металлическими створками в виде проходных дверей. Различие было лишь в том, что после давнего скачка напряжения один из выходов, расположенный близ зоны уборной, перестал служить по назначению. Его не использовали уже более десяти лет, и всё, что было по ту сторону, осталось погребено без права на восстановление.

Единственными декорациями выступали десятки еле живых раскладушек и примерно столько же больничных коек, выстроенных в два сплошных ряда вдоль обшарпанных стен. Все прочие детали интерьера были изъяты в целях обеспечения безопасности входящих: в этом периметре тщательно проверяли каждый угол на предмет наличия посторонних вещей. Подопытные должны были быть изолированы от любых намёков на возможность сопротивления, и потому даже случайно торчащая из матраса пружина или отколовшийся кусочек плитки из уборной мгновенно изымались, чтобы атаковать сотрудников было нечем. Деспотичное обращение прекрасно дополняло общую картину: страх и стремление сохранить жизнь вынуждали подопытных соблюдать все пункты согласно требуемой дисциплине. Темперамент приходилось держать в узде, ибо любой всполох агрессии или даже намёк на недовольство приравнивались к поражению.

Общая численность бракованных заключённых не превышала шестидесяти единиц в северном крыле. Разница в их возрасте была незначительной, и порой было трудно отличить одну группу от другой, поскольку все присутствующие были одеты в одинаковые рубахи до колен и в большинстве своём носили короткие стрижки. Для удобства учёные завели по карточке на каждый созданный ими экземпляр и пронумеровали их, вшив серийный номер под кожу ещё на стадии разработки. Впоследствии обозначение выступало под ключичной зоной, полностью формируясь к трёхлетнему возрасту. Свести его или перекрыть чем-то было невозможно.

Крит, весь взмокший от пота, осторожно поднялся с кушетки и сделал несколько неуверенных шагов по направлению к противоположной части изолятора. Движения не сразу обрели былую устойчивость: свежие бинты неприятно сжимали бёдра и едва держались на левой руке, к которой кто-то извне прикрепил катетер с двухмиллиметровой ампулой. Рука от этого неприятно зудела, кончики пальцев покалывало, как после лёгкого обморожения. Чтобы снизить ощущение дискомфорта, приходилось сжимать и разжимать кулак, пока первые побеги тепла не появились в пальцах, снимая онемение и возвращая чувство жизни в руку.

Сознание по-прежнему было немного путанным, и зрение до конца не сфокусировалось, однако среди толпы уже можно было вычленить своих по мере приближения.

В другом конце зала он сразу же заметил Дженни, свою сестру. Её рыжие волосы были единственным ориентиром на фоне понуро-асфальтного смешения красок. Через несколько минут в помещении должны были погасить свет, и потому девушка уже заняла своё место, настраиваясь на предстоящую перезагрузку. Копошение и громкий шёпот по-прежнему доносились со всех сторон, но даже в этом беспорядке вкрадчивый голос сестры был хорошо различим.

Никто из присутствующих в действительности не был связан кровным родством, но все позиционировали себя как часть сплочённой семьи на основании первозданной команды.

С начала обучения каждому внушали, что любой незнакомец за пределами своей линии — потенциальная угроза, а единственная верная позиция — это отстранённость: только так можно было избежать случайных доносов и сплетен, уберечь младших и спастись самому, если вдруг чья-то агрессия проявит себя вне контроля. Трансгенетики, по законам воспитания, были вспыльчивы и завистливы до благ других, как на подбор. В корне характера лежало стремление уничтожать, но изоляция ограничивала вольность, вынуждая выбирать вторую движущую силу — верность лаборатории. Слепая привязанность давала ощущение полноты и веры в то, что снятие партий с боевой подготовки тоже имеет свои плюсы, однако скрежет обиды не исчезал и постоянно напоминал о том, что рядом — куча других групп, и любая из их числа может подвести в самый неожиданный момент.

Поначалу хищное сверление взглядом и натянутый оскал буквально не спадали с лиц тех, кто тщетно пытался высмотреть среди новичков вероятную опасность. Желание разорвать на кусочки и найти виноватых было велико, но охрана за дверью не давала пасть до крайности. Со временем это чувство опускалось до уровня лёгкого безразличия, но адаптированное правило «держаться от прочих бракованных подальше» так и оставалось нормой соблюдения личных границ.

С трансгенными организмами начали экспериментировать, когда неизвестная зараза атаковала первые слои населения, одолевая километры со скоростью света, перескакивая с одного лица на другое. Тогда ещё в мире существовали частные лаборатории, работающие с биологическим оружием, и после взрыва на одной из их баз, которая нигде по документам не значилась, остановить распространение экспериментального вируса оказалось невозможно.

Эффект должен был протекать по типу обычной вирусной картины с повышенными симптомами слабости, тремора, температуры и затруднённого дыхания, но в результате мутации течение первых показателей недуга усугубилось до образования красных пятен на коже, хаотично перетекающих в гнойные нарывы по мере разрастания. Заразиться от другого человека можно было исключительно через прикосновения, слюну и кровь. Следом всколыхнулась волна паники среди населения: люди бросали работу и жилые дома, пытались бежать, но спрятаться было негде. Города первыми пали от череды взрывов на предприятиях, а следом — и территории, разделяющие соседство. Вспышки эти колебались от мелких очагов возгорания на случайных складах вплоть до выбросов радиации, после которых многие участки Земли стали непригодны для жизни, а прилегающие зоны превратились в «минное поле», где любой нововыросший объект или нарост, вроде ранее неизвестных цветковых растений или грибкового наслоения на коре дерева, мог быть опасен для жизни. На некогда обжитых участках и на окраинах активно появлялись новые растения и специфичные виды травянистых сгущений: природа давала жизнь совершенно непохожим на привычную флору явлениям, дополняя существующее неприметными источниками заражения. И если видоизменённый растительный мир ещё не так сильно пугал, то пылеобразные споровые уплотнения в воздухе нагоняли жути. Взаимодействие с некоторыми формами ботаники и сопутствующих ей нареканий могли ускорить мутацию в человеке или его подобии в кратчайшие сроки. Так как фактически эти территории возникли на костях тысяч инфицированных, отдельные локации впитали в себя нотки пагубного эффекта и проявляли сокрытые источники угрозы в самые неожиданные моменты, когда беззащитные души, случайно забредшие в область поражения, уже не могли пойти на попятную.

В начале смертность действительно была высокой, но со временем общий сценарий стал прямым воплощением гипотезы о долгосрочной эволюции, в которой под постоянным давлением вируса раскрылись две стороны медали. Люди в изоляции сохранили генетику без явных изменений, пока те, кто был с вирусом лицом к лицу, приобрели устойчивость через выбор сопротивляемых мутаций. Дефекты по внешней части никуда не делись, но физически стали переноситься в разы легче: гной по-прежнему вытекал из ран, а движения причиняли боль ввиду отсутствия заживления нарывов, но удушье и нестерпимый кашель осели до банальной одышки, в то время как колебания температуры и вялость совсем пропали. Изъяны хоть и мешали существовать, но, тем не менее, хотя бы давали такую возможность.

Поселения здоровых людей стремительно шли на убыль, с течением времени всё равно попадая под раздачу. Куда больше возможностей и шансов было у тех, кого учёные нарекли спонсорами, у тех, кто ранее представлял собой вершину научных организаций и вне ведомостей способствовал процветанию мафиозных групп: они давали добро на запуск бесконечных партий пустышек вместо адекватных препаратов, пускали в ход медикаменты, ещё не получившие научного признания, чтобы «проверить выводок», и в то же время стояли над подчинёнными, которым по особому соглашению было назначено работать с новыми видами вирусов под тайным объединением с правительством.

Для выживших привычное понятие рациональности исказилось. В среде науки и за её пределами мир претерпевал господство хаоса, но большинством, после падения цивилизации, данное стало восприниматься как нечто положительное. У людей осталось всего два ориентира: жизнь и личный комфорт. И если потребуется, то в ущерб иным. Холодная трезвость постепенно становилась общим предпочтением, и спрос на неё рос по мере погружения в попытку выстоять под бесконтрольным давлением обстоятельств: многие люди сами выбирали отчуждённость и строгость, чтобы быть сильнее, и, что было в разы важнее, они же и комбинировали модифицированных под собственные стандарты поведения.

Ещё до периода распада некоторые из спонсоров держали лаборатории в личных целях, теперь же им была доступна первостепенная изоляция и достаточно большой спектр привычных условий из прошлой жизни. Под их влиянием лаборатория превратилась в военный проект, где для генетически усовершенствованных объектов была определена новая дополнительная роль со смещением акцента на защиту от междоусобиц вместо поиска вакцины.

Так как заражённые, численность которых превосходила любые ожидания, продолжали жить и размножаться, периодически возглавляя мятежи за неимением минимальных ресурсов для существования, к спонсорам стали отправлять для обороны чистых трансгенетиков — тех, чей генетический код исключал предрасположенность к заразной мутации, проявление которой было лишь вопросом времени для смертников.

Выдающиеся солдаты были задействованы в рядах охраны лаборатории и выступали сопровождающими при любом перемещении особо опасных объектов до конечного пункта и обратно, при внештатных ситуациях и в ходе глобальных операций до момента их рассредоточения. В северном же крыле их задача сводилась к наблюдению за порядком из промежуточной зоны и моментальному реагированию на любой странный шум из изолятора. В случае если у кого-либо из заключённых проявлялись признаки сбоя, прочие бракованные сами били тревогу, чтобы привлечь шумом тех, кто держал пост снаружи. Никому не хотелось затягивать с избавлением от прокажённого и подвергать себя риску оказаться следующим.

За годы учёные выяснили, что внедрение брака в нормальные составы было их личной оплошностью: эксперимент оказался в обороте раньше, чем испытательный срок подошёл к концу. В каждом таком экземпляре скрывалась вирусная бомба, смертельная, но неприметная до активации. И иной раз казалось, что звук её от одной только мысли о последствиях нарастает по децибельной шкале, будто сам вирус владеет словом и, смеясь, вопит: «Тик-так».

За дверью снова взвыл предупреждающий об отбое сигнал, когда Крит добрался до койки одного из своих и опустился рядом, на самый край голого матраса.

У Эвана не было постельного. Привычка довольствоваться малым прекрасно вписывалась в общую для трансгенетиков картину быта: ничего, кроме просевшей лежанки и расшатанного металлического каркаса. Удобство носило весьма поверхностный характер, но в случае Эва даже после нескольких ночей бодрствования это не мешало выглядеть свежо. Усталость выдавали только слегка покрасневшие уголки глаз и спутанные отростки белесых волос, накручивать на палец которые вошло в привычку при бессоннице.

Казалось, что пребывание наедине с собой — всё, что требуется молодому человеку для полного комфорта. Он никогда не болтал попусту и не проявлял особой привязанности ни к кому из тех, кого искренне считал частью «семьи». Устав требовал слепого подчинения канонам и отрицал эмпатию, потому юноша строил из себя того, кем не являлся: он был сдержан в эмоциях, и иной раз лишь изогнутая бровь выражала его немое недоумение; он старался быть в стороне от прочих, но не переставал тихо наблюдать за обстановкой, чтобы комфорт меньших не был нарушен. Вся его речь ограничивалась односложными вставками, но полную силу вовлечения по какой-то причине не скрывала. Каждый чувствовал его любовь и где-то на уровне ощущений принимал с особой признательностью заботу и оказываемую поддержку, ведь именно его руки первыми подхватывали любого, летящего вниз, будь то хоть в прямом, хоть в переносном значении.

Эван лежал почти неподвижно, и издалека его запросто можно было принять за спящего: он слишком медленно дышал и больше трёх часов не менял принятого положения, лишь изредка приоткрывая глаза, чтобы не провалиться в подобие прерывистой дремоты. Нащупав вслепую руку брата, Эв осторожно вложил в его ладонь достаточно хрупкий пакетик с жидкостью и прошептал еле слышно: «Я с удовольствием посмотрю на тебя завтра, но сейчас лучше вернись на место».

Крит мельком глянул на передачку и тяжело вздохнул, сжав кулак так, чтобы никто не смог разглядеть содержимое. Горло неприятно защипало. В этот раз его возвращение затянулось, и подкормка по согласованию с дежурным была отправлена назад.

— Мне не положено, — вырвалось на выдохе, и рука сама потянулась, чтобы вернуть принятую подачку.

— Верно. Не положено. Как и мне не положено слушать тебя за две минуты до отключения световых приборов, — усмехнулся Эван, но обратно не взял. — Иди, устройся поудобнее и оближи губы. Нам нужно отдохнуть.

Крит с благодарностью взглянул на отвернувшегося к стене юношу и направился обратно.

Паёк передавать другому было строго запрещено. Этот маленький прозрачный пакетик с водой служил еженедельной нормой. С тем же успехом можно было попытать удачу на высоте без страховки: повезёт — и ты цел, повезёт меньше — и в твоих руках лишь половина процентов на выживание. Дополнительная порция стоила целого ряда усилий, далеко не всегда оправданного, и добиться её пытались лишь совсем отчаявшиеся.

Эв оценивал нужды команды выше личных и не в первый раз проворачивал подобного рода махинации, стараясь быть предельно осторожным. Жажда после прохождения внепланового осмотра буквально сводила с ума, и он знал это как никто другой. В такие моменты казалось, что дотерпеть до следующего приёма самому проще, чем наблюдать за тем, как от потребности изнемогает кто-то из окружения.

Уже лежа на своей раскладушке, Крит закинул полученную порцию жидкости в рот и легонько надавил языком на растворимую оболочку, чтобы прочувствовать вкус воды. Не спеша приняв дозу тремя бесшумными глотками, он освободил левую руку от слабого бинта и ноющего катетера, отвернулся от стены и почти моментально уснул в полной тишине.

Глава вторая

Потеря контроля над собственным телом пугала больше, чем мелькающие тени Ангелов по обе стороны. Сотрудники, прозванные так за белоснежные одежды, ничуть на сынов Божьих не походили. Они были по-своему величавы и горделивы, местами — совсем безразличны. А на лицах их, сокрытых снежными баффами, зачастую оставались отпечатки стойкого недосыпа и жгучей рутины, делая их в глазах смотрящего значительно меньше.

От встречи с ними не стоило ждать ничего хорошего: подсобная работа этих людей сводилась к обработке испытуемых объектов. При незначительных повреждениях оказывалась первая помощь, а в более сложных случаях вставал вопрос о разборе в целях лабораторных исследований и последующей утилизации. Лица в белом окаймлении — последнее, что можно было увидеть перед наступлением вечной темноты.

Нил знал, что их можно любить, если объект ещё мал и чист. Будучи на южной территории, он был абсолютно уверен, что мужчины в белом облачении несут добро, покуда ты держишь службу и полезен окружающим. Он и представить не мог, что те же самые руки вскрывают грудные клетки, фасуют органы по пакетам и буквально каждый сантиметр своего тела пропитывают запахом смерти, как только выключается свет. И теперь, прикованный к доске, Нил мог лишь гадать о том, как скоро тот самый конец наступит для него.

— Твои псионики нынче разошлись, — подметила одна из размытых фигур. — Они по-прежнему, прошу заметить, самая большая вероятность взрыва: дай спичку, тряхни коробок — и всё это взлетит в считанные секунды.

— Брось, препарат работает исправно, — второй голос был мягче и казался знакомым. — Нет способностей — нет проблем, свободное передвижение в их зоне безопасно, а все эти фокусы — так, лёгкая побочка...

Юноша с трудом мог сложить из услышанных обрывков диалога что-то осмысленное: он никогда не встречал никого из пси-отделения, ничего не знал о возможности свободного передвижения и даже думать не хотел ни о каких фокусах. Значение этого слова носило в зоне его действий исключительно дурной характер.

Нил был самым настоящим трусом и многократно повторял себе, что любое отклонение от стабильности — непосильное бремя. Он привык, что дорога до выборки и обратно всегда была одинаковой: ни разу ещё ему не приходилось лежать в сознании под слепящими прожекторами, в промежуточной зоне между транспортировками, и уж тем более — быть свидетелем бесед между Ангелами, которые чаще всего молчали.

— Хей, Вик, погляди-ка... — сказал первый Ангел, указывая на широко раскрытые глаза подопытного. — Говорил же не разбавлять дозу, будто проблем мало...

Гринч, с явным раздражением на лице, отодвинул источник искусственного света чуть правее и демонстративно отвернулся к окну, чтобы не сболтнуть глупость. Он всегда действовал через резкость и даже на службе позволял себе лишнее, забываясь под натиском эмоций.

Коллега был готов к такому повороту и даже не стал распыляться на вмешательство. Он самостоятельно оценил состояние трансгенетика, смирно лежащего на столе, понаблюдал за реакцией зрачков и спустя несколько мгновений вынес ложный вердикт: «Нет, не в сознании». Затем, словно это было обычным делом, Ангел опустил свободной рукой веки юнца и, с будничной отрешённостью, продолжил спасать ещё влажное тело от давящего гидрокостюма.

Нилу было три, когда Виктор впервые появился в его жизни. Разбитые коленки положили начало целой истории в тот самый день, когда воспитатель за шкирку привёл упирающегося мальца в новоиспечённый лазарет.

— Вот, ещё один художник, принимай! — и, громко хлопнув дверью, грузный мужчина оставил ребёнка наедине с Ангелом.

Виктор с задумчивым видом обошёл малыша и сказал, широко улыбаясь: «Так-так... разрисовал и правда хорошо!» Маленький Нил коснулся ручками уголков своего рта и попробовал растянуть губы так, чтобы все двадцать молочных зубов были хорошо видны. До этого момента ему ещё никто не улыбался, и эта попытка имитации не могла не тронуть сердце юного медика.

В те годы Виктор считался стажером, поскольку только заступил на новый для него пост, произнеся клятву и будучи готовым к тому, что придётся во многом идти против своих же принципов. У него была семья и был ребёнок, которого через пару десятков лет ждала та же участь посвящения. Но теперь всё это осталось за пределами досягаемости, так как служба во благо лаборатории всегда была превыше, и об этом твердили чуть ли не с пелёнок.

Утешение мужчина находил в своих юных подопечных, которые часто оказывались на его территории ввиду сложной физической подготовки: без травм и ушибов первое время не обходилось. Позднее были введены регулярные осмотры и беседы, формат которых Вик немного упростил втайне от руководства. Он считал объекты детьми и старался обращаться с ними как с людьми, перекрывая обязательный холод и отстранённость. И к нему тянулись, его любили.

Растущим по часам солдатикам он рассказывал сказки, на которых вырос сам: сказки о внешнем мире и о далёком прошлом, о забытой вере и о счастливых людях. Многие определения приходилось толковать дважды. Иногда удавалось проносить с собой старые фотокарточки и рисунки, вырванные из блокнота прадеда. И всё это делало его малышей более живыми. Он знал, что никто из группы физподготовки не пойдёт против установленных правил напрямую: уж слишком плотно были втеснены в программу обучения нормы по соблюдению дисциплины, и любое отклонение каралось чуть ли не смертью. Но где-то в глубине души теплилась надежда, что, когда состав выпустят в оборону к спонсорам, бойцы смогут оценить жизнь противника как нечто большее, не сметая всё на своём пути. Он хотел объяснить детям, что их истинная роль — спасение, а не убийство, и что спасение — это ценность каждого. Даже тех, кто помечен вирусом, ибо под кучей гниющих ран тоже скрыты остатки человеческого.

Всё это было секретом, который седьмая подгруппа умело хранила даже после того, как их обучение прекратили и перевели в соседнее крыло, оставив пометку в личном деле с неброским словом «брак».

— Пока что чист... — тихо произнёс второй Ангел и направился к стеллажу со свежими рубахами. — Наводка не подтверждена.

Нил по-прежнему не мог шевелиться, пока тревожность вовсю щекотала нервы. Ему искренне хотелось верить, что это была игра больного сознания: путанная и лживая от вколотого в вену препарата. Только в этом месте воспоминания и тревоги могли перемешаться, ввести в заблуждение, поставить видимое и слышимое под сомнение. И версия была бы утверждена, но в самом конце, перед погрузкой на каталку, парализующее действие стало отступать: юноша в полную силу ощутил холод металла под собой и боль от осознания того, что кумир его детства — мясник, а кто-то с этажа смертников — доносчик.

Глава третья

Утро смертников началось спустя два часа после рассвета. За это время лаборатория успела передать бразды правления дневной смене и отправить на покой тех, кто всю ночь упорно работал, очищая зоны от шлака и регулируя настройки по всем возможным аспектам. Возвращение в строй требовало определённых усилий: чтобы оставить гарь печей и свежемороженные партии останков на нулевом этаже, важно было уложиться в сроки системы воздухоочищения и попасть точно в секунды, чтобы к моменту подмены зона утилизации смогла выступить предоперационной. Шум был неброским, но иной раз то и дело что-то обязательно гремело сверх нормы, отдаваясь гулким эхом даже сквозь массивные металлические двери. Вечерняя тревога бодрствующих мгновенно удваивалась и держала в напряжении до тех пор, пока не грянет утренняя песнь мимо проплывающего горна — первый сигнал о начале работы, и вместе с тем — первые признаки жизни среди бракованных, чей сон был нарушен ещё на этапе подготовки к очередному дню.

Для многих из группы брака заправить спальное место, при наличии такого рода атрибутов, и занять очередь к одному из трёх покосившихся умывальников было единственно важным делом поутру. Оно уже не входило в дисциплинарные нормы под тем строгим контролем, как раньше, но тем не менее являлось одной из самых ярких привычек за неимением обязанностей другого характера.

Для Эва порядок оставался единственным знамением безопасности. Складки на одежде и «бугорки» на потёртом матрасе можно было контролировать, и это успокаивало. Юноша часто возился с мелочами, приводя их в надлежащий вид: мог часами разглаживать вмятины на койках своих сестёр или натирать плитки в уборной до полного отсутствия пятен. Свой внешний вид тоже стремился поддерживать должным образом, смирившись с тем, что только волосы не поддаются контролю, ломаясь и торча ёршиком в разные стороны, даже если долго держать их под водой.

Поправив съехавший за ночь матрас, Эван присоединился к скромной шеренге соэтажников, где двенадцать выходцев из разных серий упорно молчали, моргая в такт движения собственной диафрагмы. Пялиться в затылок ненавистного представителя иногда было своеобразным развлечением в течение дня, но поутру такая картина расценивалась как худшая мера наказания. Проблема была в близости. С утра столкновение с другими бракованными было неизбежно, нельзя было на этаже смертников просто отделиться. Пересечение имело место быть, и приходилось мириться с фактом такого соседства, подавляя внутреннюю неприязнь.

Мужская фигура, примерно на голову превышающая рост Эва, хладно чертыхнулась, почувствовав отклик глубокого выдоха юноши на своей шее. Под десяток осуждающих взглядов молодой человек немного отступил с поднятыми руками от громилы, всем своим видом показывая, что уважает личное пространство и не ищет проблем, но предельный накал, повисший в комнате, уже заставил воздух сжаться перед наступлением удушья. Казалось, что любое последующее движение может вывести из строя субординацию и тем самым дать сбой в матрице поведения хищников. Благо, никто из них не был настолько глуп, чтобы провоцировать шумом вероятный призыв охраны.

Неловкость ситуации разбавил Джон, коснувшись ладонями плечей Эвана сзади. Этот приветственный жест можно было прочесть как «Доброе утро» или как «Не парься, они вечно чем-то недовольны», а может быть, и то и другое вместе. В любом случае посыл был куда приветливее бранной формы, вылитой минутой ранее на всеобщее обозрение.

— Как насчёт перетасовки, Ph5423? — серьёзно шепнул Эван, обратившись к своему по номеру, после чего толкнул брата вперёд, пытаясь подавить расползающуюся улыбку.

Джон считал в этом жесте чувство неловкости и попытку перевести дух за спиной близкого, не забыв о том, что пропускать вперёд — традиция при благоприятном потоке движения. Так было даже лучше: наконец-то и он мог побыть ментальным щитом для Эва, постоянно идущего на уступки. Подолгу стоять Джонни всё равно не любил. Ему хотелось как можно скорее вернуться на кушетку близ Дженни, до сих пор лениво лежащей под простыней в ожидании, пока вся эта очередь рассосётся.

Если бы мальчик, так тонко чувствующий границы чужих барьеров, смог сказать вслух о том, как сильно она, его любимая Джен, похожа на пылающий рассвет с фотокарточки старого учёного, то непременно вложил бы в слова всю душу, коей частью мог обладать. Однако речевые функции были ограничены, приходилось выражать чувства через прикосновения и взгляды, но привязанность выдавал каждый выдох и не спадающий румянец смущения. За последние шестнадцать лет Джон не произнёс ни единого слова. Он пытался говорить, но каждый его звук тонул в прошедшем времени немого крика ребёнка. Ребёнка, покрытого с ног до головы плотью подорванной сестры. Вместе со своей жизнью Майя унесла его голос туда, откуда не возвращаются.

Даже тогда это было дикостью — отправлять детей на минное поле с неисправными обнаружителями, но лаборатория не знала других средств для исполнения, и дети были для неё не более чем пушечным мясом для регулировки первостепенных нужд безопасности: обусловить людям новые пути на открытой местности было важнее. Джонни часто вспоминал об этом по утрам: построение напоминало ему отчуждение и безразличие окружающего мира, а шум воды — оглушение.

Жестовый язык был обязательным этапом подготовки, поэтому каждый испытуемый владел им в совершенстве с раннего детства, точно так же, как говорением, письмом или чтением. Сложности при общении возникали редко, и навык этот стал единственной причиной, по которой травмированному мальчишке сохранили жизнь — он всё ещё был полезен и мог за себя отвечать.

Пытаясь пересилить в себе шквал накативших воспоминаний с того поля, Джонни сложил обе ладони возле левого уха и указал в сторону койки Крита. Тот по-прежнему спал, повернувшись на бок, и, казалось бы, совсем не реагировал на постепенно возрастающий шум.

— Подождём, пусть восстановится. Неизвестно, чем они его пичкают в изоляторе перед возвращением... — Эв с лёгким беспокойством посмотрел в зелёные глаза брата и тут же смутился, чувствуя, как жалко прозвучала эта попытка ободрить. — Ты в норме?

Вместо должного ответа раздался голос Ако:

— У нас какие-то проблемы?

Манера произношения заставила обоих вздрогнуть. Ако лучше прочих умел подкрадываться со спины и влезать в диалог, когда совсем не ждёшь. Его басистый тембр пробирал до костей и зачастую ставил в тупик сходу, поэтому ответить удалось не сразу.

За троицей, с раскладушки напротив, наблюдала Саша — младшая участница эксперимента, до ужаса вредная и бойкая. Она сидела, натянув пододеяльник до самого подбородка, и нервно покусывала губы.

Накануне вечером состоялся неприятный разговор с вожаком: Ако отчитывал девочку за попытки язвить ему в диалоге. Такое неуважение должно было подлежать корректировке. И, закончив на том, что впредь при желании прыснуть ядом ей лучше не раскрывать рта, он оставил её на месте с целой бурей неутихающих эмоций, которые даже сейчас скреблись у неё внутри. Александре не было стыдно за своё поведение: искренне не понимая, почему никто не хочет говорить о происходящих отклонениях, она была практически готова добиваться обсуждения через неуместную демонстрацию характера, идя против закоренелой системы подчинения. Её раздражали ангельские проверки, ночные посещения с досмотрами и пристальные взгляды прочих бракованных: все будто сходили с ума, но молча, игнорируя накал.

Среди других групп устраивать концерты или любого рода разборки было нежелательно, но существовали кучкования, когда говорить можно было открыто: в час пик среди хора голосов даже себя было тяжело расслышать. Единственный период, когда можно и нужно решать возникающие проблемы, но старшие сделали выбор в противоположную сторону. Они боялись и, ввиду своей беспомощности, почти опустили руки.

В какой-то момент чутьё дало внутренний толчок и сподвигло сменить местоположение, пока братья не столпились возле неё со всем скопом тревожности. Хватало своей. Зона подле койки Крита показалась самым безопасным местом, и, быстро подмяв под локоть длинный подол пододеяльника, Саша переместилась к изголовью, почти вплотную уставившись в лицо спящего.

— Я даже с закрытыми глазами чувствую твой взгляд на себе, — Крит произнёс предложение очень медленно, чуть ли не по слогам.

Одержимый дремотой трансгенетик прекрасно знал, о чём думает сестра, и, чтобы хоть как-то выразить расположение, не открывая глаз, опустил грубую ладонь на макушку объекта под номером Ph7102.

— Убери! — взвизгнула бунтарка, но осталась на месте, продолжая смотреть в упор.

— Убрал... — с лёгкой улыбкой выпалил брат и перевернулся на спину. — Я в норме, и если хочешь побыть здесь, лучше встань с пола и сядь рядом, лягаться уже точно не буду.

Саша молча навалилась на пресс парня и тяжело выдохнула. Очередь почти разбежалась к тому моменту, и теперь процедуру умывания можно было пройти с большим комфортом, без спешки, но двигаться резко перехотелось: то ли сонливость была заразна, то ли рядом с Ph6348 было действительно безопасно.

Крит был одним из тех, кто вперёд прочих улавливал любые перемены настроения: он вовремя оказывался рядом и мог подсобить, сохранив тишину — отвлечь, успокоить, поддержать. Его точная копия, объект под номером Ph6349, которого между собой ребята называли Нилом, был совсем не похож на брата: излишне отстранённый, рассудительный и расчётливый. При душевных приливах мимическая сторона оставалась непоколебимой. Нил, привыкший затаптывать бугорки эмоций под голос разума, больше напоминал своей грузностью остроконечную скалу — продержи взгляд неотрывно более минуты, и весь этот массив обрушится точно по мишени. Слова зачастую звучали сухо, а порой и вовсе стыковались невпопад. Мальчикам было чему поучиться друг у друга, но частота их взаимодействия стремилась к нижней границе по требованию вышестоящих, так что ни о каком обмене и речи быть не могло. Телепатической связи, которую так часто приписывают близнецам, между этими двумя не было. Они невольно напоминали друг другу о собственной слабости и потому стремились быть непохожими во всём остальном: если один выбирал единение и самодостаточность, то второй располагался среди команды, а когда первый фокусировался на «слове», второй ставил акцент на «деле». Только в этом случае в группе воцарялась гармония, единственным противовесом которой могла стать Александра — та, которую Крит тайно обожал за её упорство и мужество, недостающие ему с рождения.

— Дышать тяжеловато... — наигранно выдавил Крит и в тот же момент подскочил, придерживая Сашу за плечи, чтобы случайно не причинить боль. — Ты со мной?

В ответ Саша что-то невнятно пробурчала и направилась в сторону умывальной, в глубине души радуясь тому, что брат составил компанию. До этого момента она боялась, что по пробуждении увидит поникшую фигуру, вялую и полностью затуманенную, коей парень зачастую бывал с вечера, но опасения не подтвердились — первая благая новость за последние дни.

После каждой выборки объекты возвращались на этаж, как правило, тем же составом, каким были изъяты, с разницей во времени до двух часов. Если спустя указанное время кого-то не оказывалось на месте, возрастало беспокойство среди ожидающих относительно того, что отсутствующий словил сбой и может вовсе не вернуться. Зачастую так и было. В последние месяцы Крит и Нил возвращались значительно позже остальных — единственные, кого держали на притупляющих препаратах. Ангелам что-то требовалось от этих ребят, а что именно — было непонятно. Один из соэтажников, который имел подобный опыт на своей шкуре, однажды вернулся обратно овощем, пускающим слюни, тихим и абсолютно уничтоженным.

К моменту, когда последние из отряда привели себя в порядок, седьмая группа уже успела расположиться на заранее сдвинутых кроватях неподалёку от центрального входа. Такие перестановки вошли в норму и к полудню всегда разбирались, чтобы придать помещению первоначальный вид на случай, если представители охраны захотят сунуться с досмотром или, не дай бог, с какой-либо другой целью.

Теперь все были в сборе: Нил и Крит вновь были среди своих, а это означало только то, что собрания можно возобновить. Ако каждый день по старой привычке созывал подле себя весь состав, чтобы напомнить выходцам своей серии о том, какую великую и важную роль играет их подчинение лаборатории.

— Каждый из вас был создан во благо живущим, для защиты последних чистых, и даже вне службы вы обязаны проявлять покорность и уважение. Для вас нет слов «хочу» или «желаю», есть «цель», и ваша задача — разделить её с теми, кто дал вам право быть даже после найденной мутации.

Голос его слышался до боли жалко. Вера в замысел звучала куда более убедительно в зоне южных, где некогда седьмая проходила боевую подготовку, но теперь, в смещении приоритетов и изоляции, верить во благо идеи Ангелов давалось с великим трудом. Перевод породил новый перечень правил, в котором через предложение твердилось о том, что наблюдение за другими подгруппами и своевременное предупреждение спасёт жизнь остальным смертникам, что быть частью послемутационного исследования — по значимости почти как десятилетняя служба при спонсорах. И это могло бы быть правдой, если бы только сами трансгенетики не были свидетелями того, как близкие к мутации тела бесцеремонно утилизируют. Не было конкретно в их смерти никакого толку, а потому и выступление вожака воспринималось как заунывная пластинка на фоне. Слушать один и тот же бред постоянно было непросто.

— Нас не слышно? — поинтересовался Эван, приветствуя рукопожатием только что подошедшего Крита, немного растрёпанного и не к месту радостного.

— Да нет, но вот видок у вас такой, словно в этом кругу, прямо здесь и сейчас, зарождается новая теория заговора, — парень мгновенно замолчал, поймав на себе недовольный взгляд вожака.

Ако терпеть не мог, когда кто-то начинал говорить одновременно с ним. Для всех желающих оставить комментарий он специально делал паузы время от времени, буквально на пару секунд, и, если молчание ничто не нарушало, значит, возможность высказаться на этот счёт переносилась как минимум на следующий день, и как максимум — на никогда. Вот и сейчас он приостановил пересказ заученных правил, но только не с целью дать слово другим, а скорее чтобы подчеркнуть собственное недовольство.

— Мне есть что сказать, и я не уверен, что это можно отложить, Ако. Позволишь? —пользуясь случаем, вставил Нил.

Главный, нервы которого были и без того на пределе, махнул рукой и навалился на спинку кровати, хмурясь, но уступая место ведущего. Что толку прожигать невежд взглядом, если они даже после объяснений не стремятся к порядку?

— Спасибо, — продолжил смертник. — Кажется, я был в сознании после выборки. На столе — точно. Сконцентрироваться было тяжко, но если правильно понял, — молодой человек стал говорить на тон тише, — у нас тут лишняя пара глаз нарисовалась. На меня дали наводку, и, смею предположить, это одна из причин задержек: как моих, так и Крита. Но я чист, никаких проявлений. И что им нужно от копий? Мы должны рвануть в одно время?

Ако изменился в лице, на котором теперь отчётливо читался страх и лёгкая нота бессилия, ни капли злости. Остальные напряглись, так ничего и не сказав. Первые мгновения даже смесь окружающих голосов точно тонула в этой воронке тишины, пока Саша не набралась смелости задать один короткий вопрос: «Ты уверен?». Подтверждение не требовалось, но Нил всё-таки кивнул.

Дать наводку — означало предоставить кому-то из вышестоящих информацию о предполагаемом недуге среди заключённых. Поводом могли стать любые предпосылки: тремор конечностей, медлительность, сыпь, взмокшая спина без просыхания, реакция на свет — и это только начало перечня. Если что-то такое действительно наблюдалось за смертником, то вывод был один: мутация дала ход, нужно срочно избавиться от угрозы — утиль. Если это выявлялось до четвёртой стадии, трансгенетика можно было пустить на исследование в работу Ангелов, но выявись то чуть позднее — мгновенное избавление, чтобы не рисковать. Иногда стукача могли наградить, выдав двойную норму воды или намекнуть на предполагаемое место следующей выборки: знание этого факта не было весомым, но почему-то иной раз благотворно влияло на общий климат настроения подгруппы. До последнего за обречённых боролись только свои, и то — не всегда и не все.

— Десятки раз я твержу вам о том, что любое действие здесь считывается со сверхбдительностью! — сквозь зубы процедил Ако. — Дал им повод подозревать себя? Решил потянуть брата туда же? Или всех сразу?

— Послушай, я не давал им повода, вообще ничего... — попытался обороняться Нил, но старший не дал ему продолжить.

— Говорить будешь, когда я дам тебе слово. Сейчас. Ты. Слу-ша-ешь! При любом реальном признаке идёте к нам с Эваном. Демонстрировать свои отклонения будете на разделочной доске у Ангелов. Здесь — порядок: никаких соплей и пререканий. Неважно себя чувствуете? Подавлены? Засуньте свои волны в задний проход. Спокойствие, безразличие, контроль. Вы должны наблюдать за остальными, а не они за вами. Сформулируй доносчик картинку о тебе поярче, поверь, ты бы здесь не сидел. И никто бы даже проверять не стал, ведь они боятся этого. Они боятся смерти и любой отсылки к ней. И сейчас ты, Нил, — та самая отсылка. Кто-то ведь увидел в тебе мишень. Ещё один неосторожный шаг — и ты отправишься прямиком ко всем потерянным. И как окажешься там — передавай привет. А теперь — по койкам. И не путайтесь под ногами у чужих, сделайте всем нам одолжение! — закончив на этом, Ако улыбнулся, погладил Сашу по голове не без намёка на дисциплину, которой бредил, и стал отодвигать свою кровать в другой конец зала с максимально безмятежным видом.

Нил весь сжался, но сумел подавить возрастающее чувство вины и тревоги, поднялся следом и присоединился к перестройке, повторяя про себя начало утренней лекции о поведении, чтобы хоть как-то сохранить самообладание. Совесть грызла за горло и царапала когтистыми лапами в области рёбер, слегка сбивая дыхание. Следы внутренней борьбы не были заметны снаружи, но, переложив ситуацию на себя, Крит решил вставить пару слов для полного разрешения:

— Нил, — позвал он брата по имени. — Всё в порядке, ты не виноват.

Глава четвёртая

Для Тевиша все спонсоры были на одно лицо: краснощёкие, тучные, вечно пахнущие спиртягой и потом, они меньше всего походили на людей, чей род был близок к исчезновению. Их совершенно не волновало ничего, кроме удовлетворения собственных потребностей, всё человеческое и доброе будто кануло в Лету, осталось только жирное «Я», которое управляло и дёргало за ниточки по надобности и без.

Семеро таких особей мирно существовали в закрытом поселении «Миннесота», его название напрямую несло в себе эхо минувших десятилетий. Под рукой у местных было всё необходимое: благодатная почва, запасы еды и чистая вода, прочные стены, несколько медиков и армия ангельских солдат, готовых положить собственную жизнь за существование тех, кто ни во что их не ставил.

С тех пор как третью группу псиоников определили в охранные ряды спонсоров, набеги заражённых прекратились. Кучка инфицированных людей едва могла выстоять против целого скопа трансгенетиков, хорошо обученных и, в большинстве своём, вооружённых, поэтому будни обороны проходили донельзя нудно. Приходилось помогать строю работяг, состав которого обновлялся еженедельно, или глазеть в плотные заросли леса, где картинка на фоне практически не менялась. Можно было обойти периметр, но эту задачу всегда перехватывал кто-то из физподготовки. Тев обычно стоял у ворот в качестве одного из наблюдателей, стараясь не умереть со скуки: на контакт никто не шёл, излишняя активность не приветствовалась, болтливость — тоже, оставалось только держаться по стойке смирно, изредка позволяя себе занять сидячее положение.

Ему не нравилось одиночество, но между тем, чтобы остаться один на один с собой, и присоединиться к родной группе, он, несомненно, выбрал бы первое. На роль лиц для сближения даже нестабильные трудяги подходили больше: в отличие от всех остальных они были живыми, яркими и интересными. Правила требовали сохранять дистанцию, но в момент отсутствия охраны жизнь потоком пробивалась из каждой, даже самой маленькой щели. Вне этого потока существовали только солдаты. И Тевиш, к несчастью носивший данное звание, мог лишь, затаившись, наблюдать за смешками, улыбками, шутками и дружескими рукопожатиями среди мужчин до момента своего официального появления. Юноша всегда шагал намеренно громко, изрядно шаркая ботинками, чтобы объявить о приближении заранее. С его приходом поток бурлящей жизни мгновенно пропадал из поля зрения, толкая на смену себе суровую тяжесть беззвучия. Становилось совсем холодно и неуютно, прямо как в карцере, когда сторожевые выключали свет. Хотелось крикнуть этим бедолагам, стянув с себя неудобную форму: «Люди, я свой, я могу быть частью вашего движения!», но Тев не мог. Ощущая слепую ненависть к себе каждой клеточкой тела, он всё же понимал, что никогда бы не сошёл за своего. Трансгенетиков ненавидели все: спонсоры и их тени, заражённые, люди вне фракций и сами Ангелы.

Нелюбовью к себе Тев только подливал масла в огонь: внутри него теплилось что-то людское, но, созданный убивать, парень мог лишь мечтать стать хотя бы на шаг ближе к тем, кого по факту должен презирать и ненавидеть в ответ ещё сильнее, чем себя самого.

Подлинная неприязнь выдавала себя тонким слоем пелены в вечерний период, когда третья группа собиралась в тесном сарае, чтобы выспаться перед новым служебным днём. Тевиш забивался в дальний угол, как можно сильнее зарываясь в огромный ком колючей соломы, в надежде оградить себя хотя бы частично от семнадцати пустых псиоников. Видимая досягаемость этих трансгенетиков позволяла на какое-то время затуманить разум, впуская поочерёдно тематически схожие вопросы об отличиях и отголосках мотивации. Каждый представитель течения мог сойти за деталь интерьера, покуда не вступит в роль исполнителя, сменив свою пассивность на ярость и безжалостность. В ночное время они практически не шевелились, сохраняя первоначально занятую позицию до рассвета, даже дышали незаметно. А сами позы, неестественные и жуткие, с первых секунд провоцировали целый рой мурашек по всему телу у входящих. Тев изо всех сил старался соответствовать, но хотя бы раз за ночь менял положение, чаще моргал при бессоннице и издавал куда больше звуков, чем требовалось, и, тем не менее, всё равно был одним из них.

Лишь единожды юноша попытался вступить в диалог с одногруппником во время тренировки ещё около десяти лет назад. Тогда отряд поделили на 6 подгрупп, оставив по одному псионику на тройку в качестве смотрителя. Боец достаточно быстро уложил юного Тевиша на лопатки, переусердствовав с силовой волной так, что ещё до момента падения мальчик ощутил в области спины едва выносимую боль. А когда понял, что обездвижен, то, сжав зубы, обратился шёпотом к фигуре рядом: «Кол... помоги перевернуться...» Вместо помощи противник молча обдал ребёнка волной пробирающего до костей холода, Тев задрожал, и новое напряжение усилило резь в позвоночнике.

В таком положении мальчик выглядел жалко. Понимая, что за выходку после реабилитации его швырнут в одиночку, он всё равно принял решение действовать и подпалил обидчику волосы. На ошпаренной части у Кола новые волоски так и не появились, а кожа неприятно затянулась морщинистыми впадинами. После этого личные границы пирокинетика стали уважать чуть больше.

Осторожным движением, чтобы одеяло из травинок не шумело, Тевиш отделил себе соломинку и сунул её прямиком в рот. Горькая. Однако сам процесс пережёвывания положительно влиял на его эмоциональное состояние, позволяя сосредоточиться на внутренних ощущениях без падения в необоснованно тревожную спячку. Ещё с ужина молодой человек отметил, что ком в горле вырос на ровном месте, точно перед зарождением бури, и с того самого момента с каждым часом нюансов становилось всё больше: лёгкие раздувались, распирая рёбра, а сердце и вовсе норовило выпрыгнуть из груди. В итоге ужин прошёл мимо. Тев так и не притронулся к еде, и сон, с особой тягой манящий в свою берлогу, теперь тоже оставался где-то поодаль. Лишнее внимание от состайников, и без того сующих нос в любой доступный повод, сейчас было наименее желанным способом взаимодействия.

Попытку навести порядок в собственных мыслях и взять под контроль бесноватую реакцию организма прервала группа физподготовки, пробежавшая под окнами ночлежки с криком: «Заражённые!».

«Неужели все мои тревоги были не просто так? Может ли псионик наперёд улавливать грядущие перемены, не являясь провидцем, или это домыслы моего внутреннего противостояния?» — в суматохе думал Тевиш. Он не хотел снова участвовать в этом, не хотел убивать и обрекать на смерть тех, кто посмеет сунуться в лес. Но выбора не было.

За считанные минуты всё поселение было поднято на уши. Спонсоры заперлись в своих домиках, зашторив окна и натянув деревянные паллеты, которые всегда были под рукой, на открытые пространства; ангелы-лекари ринулись в рабочую зону, чтобы подготовить всё возможное для раненых: у каждого была своя забота.

Третья группа спустя несколько секунд была уже бок о бок с себе подобными перед главным входом. Глядя на них со стороны, сложно было представить, что ровно две минуты назад эти создания были под властью полудрёмы. Собранные, как никогда, они чётко знали, как действовать, и когда ворота открылись, от кровавой резни их отделяли только шаги, счёт которых пришёлся на доли секунды.

Противников было мало. Чуть больше дюжины обезумевших людей напоминали собой обглоданные чучела с учений. Они не представляли никакой явной опасности, но пощады могли не ждать. Тевиш медлил с реакцией, нарочно попадая мимо, чтобы дать шанс оставшейся десятке развернуться, но они практически не пытались бежать. Странная была картина. Будто желая умереть, люди сами бросались под ноги солдатам.

Приметив двоих отступающих, пирокинетик переключился, подавшись в погоню с парочкой других псиоников. Руки и ноги машинально срабатывали по требованию, но мысли Тевиша были далеко. Корить себя за вынужденные меры было бесполезно, чувство жалости обязано быть под давлением востребованных норм, и это не подлежало корректировке. Нужно было держать невозмутимый вид и уверенно рубить с доступного расстояния, чтобы не выбиваться самому, но в этот раз всё было иначе.

На территории леса Тев чувствовал себя как дома, зная каждый угол безопасной для него зоны. Место, которое обычно сохраняло внутренний баланс и возвращало в чувство при порывах помутнений, сейчас выступало в роли бездонного озера, внизу которого — тысячи заточённых душ. И уже спустя пять минут станет на два покинутых тела больше.

Не все новообразования были опасны для трансгенетиков, чего нельзя сказать об обычных людях. Для многих из них лес был ядом прямого действия. На одних участках радиация брала своё, на других — почва, пропитанная заразой на несколько веков вперёд. Выиграть эту гонку можно было лишь тщательно покрыв всё тело так, чтобы не соприкасаться с источником возможного заражения, и только чудом миновав области высокого излучения.

Чтобы перекрыть одному из бегущих путь, Тевиш подпалил едва державшуюся ветвь старого дуба. Она с шумом упала наземь, пустив язычки пламени на ближайшие ростки и сработав так, как и было задумано. В момент поджога юноша почувствовал в лёгких неприятное жжение. После пары попыток сделать вдох он опустился на колени, уже не в силах продолжать путь. Раньше такого не было. Это жжение стремительно нарастало во всём теле, пока преследуемые успешно скрывались среди высоких зарослей.

— Оттуда не выйдут, — спокойно отрезала Лиана, одна из стаи. — Гаси огонёк, Пир.

Тев, который терпеть не мог своё настоящее имя, уловил, что обратились к нему, и из последних сил, обливаясь потом, сделал усилие над собой, чтобы поглотить способность обратно, но огня стало в разы больше. И теперь горело не дерево и даже не подсохшая на солнце трава. Горел он сам, вспыхнув, как спичка.

Глава пятая

Глоток свежего воздуха на открытой лесной площадке был сродни раю. Бесконечность путей немного пугала смертников. Они привыкли к тому, что любой коридор испытательного центра завершался тупиком, и даже если одной из его границ выступала дверь, то столкновение со стеной было лишь вопросом времени. Здесь же взглядом невозможно было уловить предел. Ощущение конечности существующего пространства отступало и давало волю фантазии: если бы операция, именуемая выборкой, не была ограничена по времени, трансгенетики наверняка нашли бы в этой глуши источник духовной подпитки в освоении нового навыка — «созерцать».

Под выборкой бракованные имели в виду исследование заражённых территорий, чтобы в дальнейшем предоставить возможность более складным версиям спокойно загонять мутировавших в очаговые зоны. Сюда же, как дополнительные задачи, входили поиски безопасных путей транспортировки для руководства и возможные наводки на следы прокажённых. Для первичной разметки смертники пользовались мотками ленточек разных цветов, где жёлтый означал безопасную зону для трансгенетиков, белый — гарантированно опасную, и чёрный — требующую уточнения из-за наличия незнакомого нароста или его зародыша, только начинающего разрастаться в новый очаг.

Ако нёс на поясном ремне несколько закреплённых склянок для сбора проб в возможных эпицентрах вируса, заранее нацепив на руки перчатки. Необходимость быть предельно осторожным, дабы самому не подцепить задатки мора из неизведанной зоны, кусалась едким напоминанием каждые пару минут. Радиация никакой роли не играла, но сцепись с особо опасным объектом ненароком — и мутация не заставила бы себя ждать.

У бракованных экземпляров всё проявлялось в разы быстрее. Если заложенная мутация в них ещё не дала ход, то заражение слабым отголоском начинало позванивать, выводя первую стадию наружу в течение двух часов. При таком раскладе не всегда удавалось сразу её уловить, поскольку первая ступень была едва ощутимой и до полного развития могло пройти очень много времени. Третья фаза, когда изоляция не терпела снисхождения по времени, могла стукнуть как через пару недель, так и через пару месяцев.

Если же испытуемый, столкнувшийся с объектом Х, на момент выборки уже находился в одной из активных фаз, будь то даже самая слабая, начальная, мутация перескакивала и стремительно шла к рубежу четвёртой в районе тех же двух часов. Так было с Винни. С объектом под номером Ph0026.

Каждый, кто участвовал в той выборке тринадцать лет назад, уяснил для себя, насколько опасной может быть неизведанная зона. Долгое время после случившегося продвижение протекало в два раза медленнее, пока обстоятельства не вышли на уровень привычки. Частое изъятие на выборки позволило обрести навыки уверенных исследователей, замедляющих ход только в момент столкновения с новым видом новообразований. Потеря младшего брата уже не так сильно колола в триггерные моменты, скорее, могла всплыть небольшим комом в горле, подавить который было проще, чем всё остальное.

В день трагедии девятилетний Винни выступал в качестве сборщика. На его плече болтался чёрный свободный ремешок с пятью стеклянными баночками, острым пинцетом и парой прочных рукавиц. Белая рубашка доходила ему до колен, и рукава спадали ниже кистей. Малыш путался в своей же одежде, постоянно натягивая ткань повыше, пока Эван не закатал ему на время обхода рукава по локоть, напомнив, что следует заправить их в перчатки при сборе материала. Вин кивнул и уверенно продолжил путь.

Крит, как всегда, плёлся позади, постоянно оглядываясь. Подавленное состояние вошло в привычку и теперь не позволяло в полную силу погрузиться в работу. Хотелось найти отдушину в каждом втором кустарнике, сесть напротив и долго смотреть, пока душевная боль не достигнет пика, чтобы разом вылить всё скопившееся наружу. Но прояви он снова слабость, Ако наверняка не стал бы себя сдерживать, отвесив хорошую оплеуху. Лучше было довольствоваться его нудными лекциями каждое утро, которые, честно признаться, смертник никогда не слушал.

Рядом, сбивая с толку, регулярно мелькала Саша — наверное, самая активная и бодрая из всего состава. Она то и дело оказывалась рядом с Критом, подтягивая его за руки, чтобы тот не отставал, а потом куда-то снова пропадала. Смелая девчушка по факту была большой трусихой. Ей приходилось давать отпор всему пугающему через постоянную борьбу и установки. Схема работала, и с каждым разом действовать становилось всё проще.

— Посмотрите! — воскликнул Винни, указывая на находку.

В метре от мальчика, на неестественно длинной ветви, опустившейся почти до подножия дуба, расположились три крупных бутона. Белые цветы необычной формы скрывали пестик под видом плотной округлой сумочки. Лепестки росли поверх неё и, будто являя собой продолжение, раскрывались в идеальный круг так, что становилось видно носик спрятанного под одёжки шарика.

Словно приворожённые, дети подошли немного ближе, стараясь разглядеть объект с безопасного расстояния. Красота новой культуры пленила, и Эван с трудом нашёл в себе силы, чтобы сделать шаг назад и оттянуть остальных. Для Винни это был знак приступать к работе.

Соблюдая технику безопасности, ребёнок заправил рукава и внимательно осмотрел кисти на наличие открытых участков кожи. Закончив с экипировкой, перешёл на этап взятия проб под осторожные наставления старшего. Ако стоял на одной линии с Эваном и переживал ничуть не меньше.

— Осторожно срежь это в банку, только подставь рядом, чтобы не упало... — комментировал вожак действия состайника.

Паренёк ещё раз окинул взглядом бутоны и их крепление. Руки немного подрагивали, но нужно было начинать.

— Стой, Вин, — прошептал Эв младшему. — Режь стебель, так надёжнее.

Шумно сглотнув, мальчик поднёс пинцет к растению, и как только его ладонь оказалась в паре сантиметров от возможного очага заражения, сумочка растения сдулась, выпустив целый рой маленьких жёлтых пылинок прямо ему в лицо. Группа мгновенно натянула по самые глаза плотные рубашки, отступив, но пыльца осела достаточно быстро и до них не добралась. Тем временем Винни, успевший срезать верхнюю часть стебелька, закручивал крышку поверх стеклянного горлышка сосуда. Он прекрасно понимал, что попал под раздачу, и, чтобы успокоить себя и остальных, сдерживая слёзы, пробубнил: «Возможно, это ничего... Я следом. Всё в порядке».

Оставшуюся часть пути команда прошла в полной тишине. Крит трижды оборачивался назад, мельком осматривая брата, и когда ему показалось, что личико отстающего, чистое с момента выдвижения, покрылось какими-то пятнышками, решил, что дальше оглядываться не стоит. Если это реально так, то шансы ничтожные.

По прибытии на место встречи Вин, всё ещё державшийся поодаль от своих, вышел вперёд с высоко поднятыми руками, в одной из которых сжимал широкую лямку сумки с ёмкостями. Действуя точно по протоколу, он осторожно опустил на землю собранный материал и, последний раз окинув взглядом близких, повернулся лицом к лесу, словив в спину целый рой дротиков. Мутация перескочила через первые два уровня, уступив место финалу третьего.

Крит смотрел на эту сцену через силу, пока сам не поймал порцию снотворного.

— От Ph0026 избавьтесь. Остальных в изолятор и допросить, как очнутся, — прогремел свысока кто-то из старших перед тем, как сознание впало в спячку.

В этот раз право на разметку выпало Джону. Он спокойно следовал за Ако, словно бывал в этой зоне каждые выходные, толком не глядя по сторонам. Да и глядеть, по правде говоря, было особо не на что. Участок казался действительно чистым: никаких признаков уже знакомых источников вируса и ничего нового, что могло бы насторожить, — только лес и слабый шорох шагов на фоне. Изредка гармонию нарушали грубые постукивания Нила по коре ближайших деревьев. Он делал это с определённой частотой, чтобы свои далеко не разбредались.

Крит продвигался в хвосте поломанной шеренги, держа Сашу за руку. Она не возмущалась, как обычно, а покорно шла рядом, думая о своём. После недавнего собрания и обстановки на этаже лес был тем местом, где на ближайшие пять-шесть часов можно было забыть о нависшей угрозе в виде тайного доносчика. Обступившее затишье откликалось в размеренном дыхании идущих и в их робких переглядах.

— Полое внутри, старое, больное... — тихо произнёс Крит, дотронувшись до ствола одного из деревьев. — Не хотелось бы мне дотянуть до его лет.

— Зато Ако был бы не против, — усмехнулась рядом проходящая Дженни, убедившись, что вожак не расслышит сути.

Ако действительно мечтал служить по назначению. Факт заложенной в геном мутации грыз его изнутри и не давал расслабиться даже в самой спокойной обстановке. Трансгенетики не старели внешне, лишь изнашивались запчасти и активность снижалась с приближением старости. Вышедшие из строя эксперименты заканчивали своё существование на территории Ангелов, где их, слабых и беспомощных, в полном сознании, использовали в целях решения острых вопросов, будь то иммунная переносимость, очередное генетическое исследование или что-либо ещё.

— Его право. Верить, что мутация себя не покажет, покуда он будет верен, и что по окончании жизни с особой пометкой «может быть опасен» его шансы попасть на стол выше прочих — тоже, — дополнение прозвучало немного агрессивно со стороны темноволосого юноши.

Крит сморщился, уловив тон своего заявления. Да, Ако был слегка помешан и не всегда приветлив, но он был главным. Он был старшим. Старшим братом. Иной раз Крит спрашивал себя, ненависть ли это, и если да, то за какие заслуги? Чем Ако так ему насолил? Но прямого ответа не было. Детские подзатыльники не были причиной, в глубине души смертник понимал целесообразность такой раздачи, но ощущение несмазанных петель между ними двумя не покидало даже на миг.

Интуитивно считав нотки напряжения, витавшие в воздухе, Эван вопросительно глянул назад и, заметив неладное, крикнул так громко, как только смог: «Замри!»

Все мгновенно остановились, пытаясь понять, чем могла быть вызвана подобная реакция. Но, осторожно обведя глазами доступную взору местность, ничего из ряда вон выходящего не заметили.

— Джен, перед тобой... — начал проговаривать Эв значительно тише, чувствуя, с какой скоростью колотится сердце. — Огромное количество полупрозрачных... нитей? Шаг назад.

Дженни выполнила просьбу, пытаясь увидеть то, о чем говорил брат.

— Извини, конечно, но я их не вижу. Вообще. Сориентируй... — девушка с лёгким недоверием закусила нижнюю губу.

Эван сделал несколько шагов навстречу, после чего вернулся на исходную позицию.

— Я тоже теряю их с другого ракурса. Ако, готовь сосуд.

Ако с невозмутимым видом посмотрел на второго по старшинству и направился туда, где ещё ровно минуту назад стояла сестра. Джон в это время повязал на ближайший сук чёрную ленту, затянул потуже и, передав свою ношу Нилу, направился в ту же сторону, к самому эпицентру.

Собрать образец оказалось достаточно сложно, поскольку весь процесс опирался только на голос одногруппника: свои органы чувств подводили, как никогда. Пятиминутная пытка разрешилась удачным завершением дела. Осматривая баночку со всех сторон, внутри всё-таки приметили едва заметные образования, видимые только в силу преломления света. Это, определённо, была победа.

— Остаётся надеяться, что никто не влез ненароком, — съязвил Ако и, обойдя предполагаемый очаг, продолжил путь, взяв чуть левее.

В такие моменты мерещилось, что Ако — вне семьи. Его стиль общения подогревал неприязнь, а постоянные попытки занизить застилали глаза командной привязанности. Джен была на пороге заражения, и он не соизволил даже взглянуть на неё, отделавшись подобием глупой шутки. Это было действительно смешно — следовать за чужаком в братской шкуре, который только и ждал момента показать своё истинное «Я».

Крит, подавляя порыв нарастающей злобы к вожаку, проявил учтивость и осторожно коснулся Дженни сзади, шёпотом уточняя: «Ты в порядке? Стояла совсем близко».

Сестра, не зная, что ответить, выдавила улыбку и взяла брата под руку. Наверное, Эван не оставил бы подобное в стороне при соприкосновении. Ако — так точно. Значит, вероятность чертовски мала; едва ли трое зрячих могли упустить из вида прямой контакт, а поднимать панику и беспокоить окружающих вовсе не хотелось. Большинство и без того потряхивало от одной мысли о том, что соратница могла пасть по воле несчастного случая.

Дорогу до границы, где уже ждал отряд вышестоящих с подкреплением из физподготовки, испытуемые преодолели меньше чем за час. Это был хороший знак, поэтому, увидев у сборщика закупоренный материал, командующий даже немного удивился: уж больно быстро управились. Держа всех семерых под прицелом, один из служивых осмотрел открытые участки кожи бывших бойцов и, не выявив отклонений, дал команду стрелять.

В тот же миг несколько дротиков со снотворным вылетели строго по цели, повалив каждого из потенциально опасных объектов наземь, полностью обездвижив и введя их в состояние спячки для удобства транспортировки обратно в лабораторию.

Глава шестая

Из операционной можно было попасть в маленькую каморку, где Виктор хранил бумаги, ещё не успевшие стать официальными документами. На письменном столе царил беспорядок, и найти нужную запись было практически невозможно: куча разноцветных нитей между папками, фотографии, напоминалки и цифровые шифровки из всевозможных источников. Любопытных глаз до всего этого добра было мало. Желающему вникнуть потребовались бы сутки, даже не одни, поэтому двери всегда были нараспашку и закрывались лишь изредка, когда Вик чувствовал необходимость в уединении, чтобы настроить себя на рабочий лад или чтобы пропустить глоток-другой для душевного равновесия.

Мужчина сильно постарел за годы, вверенные службе. Внешние данные совсем испортились, и теперь разглядеть что-то от прежней версии благосклонного Ангела в этом сморщенном плоде некогда прекрасного каштана можно было, лишь оперевшись на бархатистый голос и вкрадчивое «так-так».

На сорок четвёртом году от обязанностей стало воротить. Если первые порывы были наполнены малой долей энтузиазма, то теперь всё свелось к механическому исполнению службы без толики внутреннего вклада. Только в самые особенные моменты, когда ситуации сталкивали с бывшими подопечными, вышедшими из строя, в глазах проскальзывала искра, тающая так же быстро, как замёрзшая слезинка подле разогретой печи. Зачастую это было больно — видеть, как кто-то из объектов приходит в негодность или становится мишенью для вышестоящих. Любимчиков, в строгое воспитание которых просочились нотки человеческого добра, Виктор оберегал изо всех сил. Ему нельзя было интересоваться жизнью смертников и прочих категорий брака, только по делу, но, видя издали мимолётом, какой спектр эмоций может испытывать трансгенетик, Ангел втихую ликовал. Его дети — ЖИВЫЕ, все до единого. Эта боль будет направлять, ведь она — не проклятие, она — дар.

В то же время для всех прочих экспериментов неотъемлемое зверство было залогом выживания. В новых условиях, где жизнь зависела от силы и опыта, не было места сомнениям и переговорам, с малого возраста — только рубить с плеча. На принятие решения — первые две погрешности в секунде. Командная работа сводилась к строго заученной схеме, отклонение от которой звучало как «смерть». Оступился — твоя вина, твои проблемы. Физподготовка, хоть и была адаптирована под прописанные нормы, тем не менее не дотягивала до уровня псиоников, где почти каждый объект был машиной с минимальным блоком ответвлений. Работая с ними, Виктор ничего не чувствовал. Тела группы Пси всегда были слишком холодными, допросы — сухими, а взаимодействие сводилось к задачам. Без надобности они напоминали манекены с давно забытого склада, которым, кроме ложе, ничего не требовалось.

Когда прошлым утром учёного экстренно разбудили за час до начала смены, он уже знал, что следующие сутки пройдут тяжело. И хотя произошедшее не сулило ничего благого, внутреннее чутьё подсказывало ему, что всё идёт как надо. Смочив лицо влажной тряпкой и в спешке натянув помятый халат, Ангел направился в сторону лазарета, но, перехваченный на полпути коллегой, миновал первоначальную цель, сменив вектор движения в сторону операционной. На столе для перевязок уже лежал кандидат под фасовку, оставалось лишь подтвердить распределение или же перечислить аргументы по переводу.

— Откуда? Это Ph2346? — безучастно поинтересовался Виктор.

— Твой-твой, миннесотовский. Кто проверял их серию? — голос напарника неприятно скрипел.

Получив прямое подтверждение, Ангел мгновенно настроил себя на предстоящую объяснительную и детальный пересмотр всего состава.

— Мой прокол. Помоги закрепить, а там будет видно, что ещё можно сделать... — Вик осторожно обошёл обгоревшего юношу со всех сторон и, смазав металлические петли по краям стола, накинул кандалы на то, что являло собой обожжённые конечности.

Тевиш был одним из немногих, кого двуликий учёный выделил для себя ещё с десяток лет назад. Оставлять бракованного пирокинетика в нормальном строе было опасно, но показатели барахлили едва заметно, и в решающий момент было много сомнений: подлежит ли Пир переводу ввиду дефекта или всё же является полноценной частью третьей группы. Мальчик прекрасно контролировал себя и свои эмоции, умел сливаться с толпой и примерять маски того, кем не был на самом деле — все эти отличительные особенности позволяли ему быть звеном коллектива. Виктор и представить не мог, что малого окрестят «воронёнком», учуяв в нём инородность происхождения.

Несмотря на всю плачевность положения, ситуация отнюдь не была безвыходной. Люди в белом облачении потратили почти сутки коллективных усилий на то, чтобы привести больного в адекватное состояние. С учётом особенностей его создания и общего уровня обслуживания солдат восстановление должно было наступить через пару дней, после чего последовал бы подъём вопроса о переводе и ознакомление с новой точкой. До тех пор Тевишу грозила госпитализация в одной из одиночных палат с минимальной частотой посещений.

Виктор нарочно медлил с отправкой пациента на следующий этап, чтобы дождаться пробуждения и оставить дополнительную пометку в личном деле. Поэтому, когда Тев открыл глаза, тяжело хрипя от боли, Ангел с замиранием сердца навис над ним с вымученным подобием улыбки.

— Моя работа — причинять тебе боль, сынок, — с грустью начал шептать Вик. — Сделай одолжение, усмири свой гнев и прими то, что я ещё могу тебе дать.

Размытая фигура ловким движением ввела в катетер дозу сильнодействующего обезболивающего. Этого было явно недостаточно, но спустя минуту всё равно стало чуть легче. Тев нервно шарил глазами по зоне хирургических действий, стараясь не шевелить телом, которое теперь ощущалось как сплошной кусок наждачки. Он понимал, что находится за пределами поселения. Он видел над собой призрачный образ Ангела, и его клинило от ненависти ко всему, что пришлось пережить и почувствовать. Единственным общим параметром по отношению к созданной иерархии с прежней группой была непереносимость лазаретов и всего, что с ними связано. Псионик испытывал эту колкость не конкретно к Виктору, но, с учётом его непосредственного участия, сложно было выделить благое намерение из кучи белоснежных ошмётков даже после подачки.

Замереть юношу заставила не просьба, а обклеенный стеклом потолок, в отражении которого Тевиш видел себя как на ладони: беспомощного, прикованного, покрытого кровоточащими повязками. «Это что же получается...» — спрашивал сам себя парень, не в силах отвести взгляд.

— Не переживай, — попробовал обнадёжить Вик. — Думаю, новая команда тебе понравится. Подберём что-нибудь подходящее из формы и, скажем, через дня два, если будешь покладистым, переведём в четвёртую, например...

Трансгенетик прищурил глаза, словно услышанное ему совсем не понравилось. Четвёртая группа не числилась в активных рядах южного крыла. Если она и была, одним Ангелам известно, чем те промышляли и кто входил в состав. Однако это было лучше, чем услышать, что следующая остановка — хранилище, откуда нет иного пути, кроме как в морг.

— Есть подобные тебе, везунчик. Ты ведь не думал, что один такой? — Виктор продолжал говорить с подавленным солдатом, набирая в шприц снотворное из ампулы, уже не уточняя, что именно будет вводить.

Со стороны входа Тевиш различил несколько охранников в лёгких ботинках, слишком шумных и быстрых. Гости в один миг оказались у стола, приделывая к нему колёса для перевозки, пока сотрудник, склонившись над обречённым, шептал, вводя набранное средство: «Я надеюсь на сотрудничество, Ph2346».

На последнем обращении юноша стал проваливаться в спячку, так и не уловив смысл сказанного. В его сознании чётко отпечаталось слово «сотрудничество» и распирающее ощущение подле катетера, будто вены наполняет мощная струя холодной воды.

Глава седьмая

У спонсоров были свои способы поразвлечься. Сложно сказать, когда жажда зрелищ вытеснила здравый смысл, превратив часть рабочей зоны в арену. Собирались там не особо часто, поскольку путь был не самый близкий, но стабильно. Раз в пару месяцев, а то и чаще, трёхъярусный колодец наполнялся возбуждёнными криками мужланов, активно делающих ставки и глядящих через стекло в самый низ на тех, кому не повезло быть частью выступления из серии «Не на жизнь, а на смерть».

Как правило, в качестве бойцов выводили кого-то из группы брака: чаще из пси, реже — из смертников. С испытуемых брали клятву о неразглашении, при несоблюдении которой пострадать могли все случайные попутчики. В большинстве эпизодов сражение шло до трёх поражений одного из действующих лиц. И чаще всего несчастные финалы бывали, если противником выступал первично созданный животный объект, гордо именовавшийся первой группой, которая не реагировала на команды и не знала границ.

В самом начале эпидемии, когда первые попытки разрешить ситуацию пали крахом, акцент работы был смещён на животных, поскольку они не были предрасположены ни как переносчики, ни как носители. Попытка оказалась неудачной, поскольку в результате получались лишь неуравновешенные химеры с максимально животными инстинктами. Созданное уродство переместили в подвальное отделение, но работу полностью не прекратили, найдя в эксперименте отличимую нотку гениальности.

На арене такое чудище вызывало шквал бурных оваций, точно при посещении одного из шедевров старого кинематографа или удачной сольной партии любимой рок-группы. У противника, по соображениям организаторов, не должно было быть средств к обороне: у псиоников снимался блокатор для возможности использовать способность, а у смертников должны были сохраниться в памяти азы боевой подготовки. Тем и довольствовались.

В назначенный день спонсоры натягивали на себя подобие химзащиты и под сопровождение доверенных лиц отправлялись одной повозкой до лаборатории. Для них был отдельный вход с обработкой и комната, в которой можно было переодеться в строгие костюмы — краснощёкие мужчины даже в такой обстановке любили выглядеть богато. При входе в зрительный зал их знакомили с программой, выдавая досье на каждого участника, после чего наблюдатели по очереди тянули из заранее подготовленных лотков по билетику: либо красный, либо зелёный — в зависимости от того, на чью душу ставишь. Ампулы с выигрышем до момента окончания были вне доступа для общей безопасности.

Как только все приезжие распределялись по местам, в нижней части зала загорался свет, и с двух сторон на обочину выводили по бойцу. Участники сражения не видели и не слышали спонсоров: тех защищало плотное стекло, скрывающее обзор сверху, но позволяющее досконально видеть то, что происходит двумя этажами ниже.

Когда за Саной пришли, Кирилл не успел толком дать совета. По количеству шагов ещё до момента явки можно было понять, с какой целью ожидается новый визит. Кира забрать не могли, а Кейт ещё не вернулась с последней процедуры, чтобы удостоиться чести быть избранной. Времени практически не оставалось, и всё, что вожак успел сделать, свелось к быстрому реагированию. Юноша прижал Сану к себе и отчётливо сказал: «Если оно не будет тебе подобно, не смотри в глаза. Что бы ни случилось, Сана».

Этот жест не на шутку испугал девушку. Таким образом Кирилл напрямую просил сестру отказаться от своих способностей на время изъятия. До этого Сану забирали из камеры только в команде и только с целью выборки, где способности применять не приходилось. Пару раз дёргали Кира, но он всегда возвращался, пусть и не всегда в предшествующей норме, без каких-либо комментариев.

— Куда? — едва пискнув, спросила девушка, обвивая руками шею старшего.

Ответа не последовало. На пороге нарисовались шесть статных боевиков, молча выведших выбранный объект.

Следующие события происходили хаотично, и ориентироваться в них под воздействием паники было невозможно. Вспышками кадров в голове отпечатались серые стены тёмных коридоров, Ангел с мутной ампулой и шприцем в руках, а после — яркий свет, захлопнувшиеся позади двери и шум крови в ушах от бешеной тревоги.

Кругом стоял невыносимый запах мокрой шерсти с примесью отходов. А как только глаза привыкли к свету, впереди, точно напротив, стала различима громоздкая волосатая фигура, вжатая в стену и активно пускающая слюни. Это существо точно не было человеком, хоть и обладало способностью к прямохождению. Превышающее тучностью в разы юную девушку, оно одним своим видом нагоняло жути, но деваться было некуда.

Участница обвела взглядом площадку, но не приметила ни одного выступа, ни единой щели, куда можно было бы спрятаться. Сане был подвластен гипноз, но стопроцентно он работал только на людях и их копиях. К тому же для его настройки требовалось время, которого здесь, очевидно, не было.

Вспоминая слова состайника, хрупкая фигура, на которую поставило большинство спонсоров, постаралась немного ободрить себя. Использование Пси грозило ускоренной активацией брака, когда способность выходила из-под контроля и уничтожала физически того, кто ей владел, изредка захватывая ближайшие объекты одной вспышкой. Поэтому дефектные псионики и находились под постоянным действием блокирующих средств, как можно дальше от всех прочих.

Источающая смрад скотина внезапно взвыла, учуяв поблизости новичка. Этот рёв сменился сиплой одышкой и бесконечным цоканьем, словно от частоты причмокиваний зависел исход битвы.

Сана мгновенно напряглась, понимая, что теперь уже точно придётся начать сражение. Приметив, как зверь опустился на четыре лапы, готовясь к прыжку, девушка невольно сжалась. Как долго она сможет уклоняться? В глубине души одиночка знала, что сейчас любая капля сомнения, любой неверный шаг сулит ей только скорую кончину. Под глубокий вдох представительница четвёртой группы миновала первый прыжок, проскочив меж лап по холодному камню. Биение сердца соперничало с тихим шёпотом страха, но в конечном итоге псионичке, взявшей верх над эмоциями, всё-таки удалось сделать выпад.

Ошарашенное чудовище пришло в ярость, обнажив острые, как лезвия, когти. На секунду проскользнула мысль: «Неужто он играл со мной до этого момента?» Не требовалось соприкосновения воочию, чтобы понять, как сильно мохнатый вышел из себя. Будто чувствуя безоружность бойца, существо напрягло каждую жилку организма, визуально став ещё больше. Теперь жажда крови выстилалась решающей пеленой, и чтобы показать, кто в этом месте хозяин, собакоподобный эксперимент подчеркнул своё превосходство, направив прыжок на боковые стены. От лап остались кривые точечные отверстия.

Первое ранение Сана получила меньше чем через минуту. Её повалили наземь одним взмахом лап, пометив икры тремя глубокими полосами. От неожиданности на мгновение девушка забылась и случайно, сжав зубы от боли, опустила взгляд до уровня нападающего — это стало последним пиком.

В порыве гнева, уподобляясь адскому церберу, хищник перебил те единственные источники света, которые организаторы разместили изнутри. Стало совсем темно. Вместе с мраком юное, дрожащее от безысходности тело окутала волна неприятного холода. Ощутив в досягаемости от себя мясистую шкуру с дурманящим зловонием, девочка уже не думала обороняться. Максимально сильно зажмурив глаза, чтобы не видеть в потёмках горящие зрачки химеры, она приняла на себя последний удар, разорвавший ей брюшную полость.

Мощные лапы прижимали ещё тёплое тельце к холодному полу, позволяя влажной морде наводить свои порядки с полученной добычей, пока кто-то сверху не пустил вниз горящий факел с кучей дротиков. К тому моменту Сана была уже мертва.

Глава восьмая

С первым сигналом об отбое металлические ставни разомкнулись, и внутрь завели Крита — последнего из седьмой группы. Зачастую его привозили на каталке и выгружали на первую свободную койку, но в этот раз юноша очнулся раньше срока, поэтому вернуться на этаж вполне смог на своих двоих.

К левой кисти, на тонкий кусок медицинского пластыря, сотрудники закрепили маленькую ампулу с жидкостью. Трансгенетик не любил такие миниатюры и обычно сразу же срывал их по прибытии, чтобы не корчиться от навязчивого дискомфорта. Средство размывало ясность и дурманило, вынуждая погружаться в спячку через силу, что явно было лишним в рамках заключения.

Борясь с нарушением равновесия, Крит ухватился за край чьей-то кровати и, смущённо извинившись, побрёл дальше, всё ещё не оставляя надежды снять декор рабочей рукой. Голова казалась слишком тяжёлой, и при каждом новом шаге виски неприятно сжимало. Да и свет больно резал глаза, и к этому ощущению было трудно сразу привыкнуть после целого ряда мрачных коридоров.

Всё казалось чужим. Зрение работало лишь вполовину, позволяя разглядеть только размытые очертания, так что задача найти спальное место превратилась в своеобразный квест. Оказавшись в конце зала, смертник немного удивился, так и не найдя для себя постели. Голова стала болеть сильнее, и тело в один счёт перешло в режим энергосбережения, чтобы сбавить нагрузку на то, что ещё исправно работало.

Примерно на полпути к началу линии парня кто-то дёрнул за рукав рубахи, единым толчком опустив на край холодного матраса.

— Сегодня спишь со мной, — кучерявый узнал в говорящем Эвана и покорно поддался его напору.

Бок о бок с братом лежать было тепло, хоть и тесновато. Звон в ушах только нарастал, и любая попытка пошевелиться оставляла за собой колющее раздражение. Чтобы Крит мог чувствовать себя немного свободнее, Эв максимально прижался к стене спиной, подсунув руку под шею младшему вместо подушки. Затем, убедившись, что гость не морщится от боли, прилёг следом, неудачно уткнувшись макушкой в изголовье.

Объект под номером Ph6348 замер и опустил веки в надежде, что такое положение поможет почувствовать себя лучше. Перед его глазами чёрный цвет постепенно стали разбавлять зеленоватые вкрапления, стремительно нарастая и преобразуясь в размытые пятна разных цветов. Уже практически на бессознательном уровне юноша промямлил финальный для того вечера вопрос:

— Все здесь? — собственный голос казался далёким и неестественно глухим.

Эван ответил не сразу, но Крит ощутил, как тот напрягся.

— Нила не привели... — отрезал щемящий душу шёпот, и ощущение покоя мгновенно сменилось тревожностью под покровом наступающей дремоты.

Крит точно расслышал, что его близнец так и не прибыл обратно. И хоть он не испытывал к Нилу особой привязанности, сердце всё равно едко кольнуло, определив характер наступающей ночи.

Смертники редко видели сны. Их наборы воспоминаний сливались в общую кашу и вытекали смесью приглушённых звуков, стоило только закрыть глаза. Так было и сейчас. Никакая, даже самая удобная, поза не могла спасти от атаки неупокоенных пережитков прошлого.

Сквозь приглушённую завесу трансгенетик постепенно стал узнавать хоровод звуков. Он находился в промежуточной зоне между обработкой недавно полученной информации и гранью детских перекличек. Чем тоньше становилась граница, тем тише был голос собственного разума, твердящий: «Нила нет. Его нет». Любая утрата оставляла после себя шрамы — достаточно глубокие, чтобы при возвращении найти затянувшиеся следы от них, и сейчас меньше всего хотелось, чтобы Нил оказался одним из этих порезов.

Самоощущение растворилось следом. Крит будто наблюдал за всем со стороны, теряя ясность зрения. Когда девчачий смех прорезал слой туманной заглушки, его ладошки точно кто-то коснулся. Крит постарался перехватить крошечную ручку, но видение ушло, вцепившись в детский образ глядящего. Он точно знал, кому принадлежит этот смех, и был уверен, что находится куда ближе положенного.

Вторым рывком смесь заливного хохота сменилась радостным возгласом: «Я тебя нашла!» Девчушка закружилась вокруг юноши, и, силясь поймать её, трансгенетик сказал не своим голосом: «Подожди, мне не угнаться за тобой». Звук вышел иным, как если бы он сказал то же самое пятнадцать лет назад, будучи совсем мальчишкой.

После нового промаха лёгкая беззаботность уступила место первым позывам настоящих эмоций, выбрав локацией знакомый до ужаса этаж. Чётких линий по-прежнему не было, все декорации парили в воздухе и растворялись, стоило повернуть голову на пару градусов левее. Обессиленно выдохнув, спящая проекция Крита вытянула вперёд руки и наконец-то коснулась цели. Горячая. Эти ощущения были едва отличимы от реальных, и, чтобы не потерять в окружающем беспорядке единственный источник света, парень попытался собрать все возможные отголоски из самых потаённых уголков.

Очертания девочки стали чётче. Теперь в дымке прослеживались аккуратные линии босых ног, небрежный овал не по размеру свисающей рубахи и тёмные локоны поверх. Смертник с ужасом осознал, что не помнит её лица. Совсем.

— Кейтлин... — позвал он всё тем же тонким голоском.

— Мне холодно, — звуки стали яснее, но по-прежнему тянулись невпопад: то пропадая, то запаздывая.

Теперь уже Крит видел, как на размытом фоне его маленькая версия кутала в единственное одеяло поникшую сестрёнку. Два ребёнка теснились на одной койке, крепко сжимая запястья друг друга.

— Только не уходи, — взмолилась еле слышно малышка.

И в тот же миг оба представителя временных отрезков ответили ей единым гласом: «Я рядом, обещаю».

Эта картинка приоткрыла дверцу наступающей на пятки панике. С первыми шагами она смела все контуры и опутала сцену толстой коркой липкой паутины. За возникшей стеной молодой человек услышал свой собственный крик: «Не надо, оставьте её!» — и прочувствовал боль под рёбрами, словно удар из прошлого пришёлся наживую. Давящие конвульсии в горле не давали возможности прокричать что-либо ещё: слёзы щипали глаза, а кончики пальцев ещё хранили отпечатки влажных ладошек.

Проснулся мученик до рассвета, весь взмокший, дрожа от страха. Эван рядом уже не спал, немного косо поглядывая на брата.

— Что было? — поинтересовался он, опустив тяжёлую руку на плечо рядом лежащего.

— Не сейчас, — измученный за ночь как никогда раньше Крит отказался от дружеской поддержки и повернулся спиной к вопрошающему. — Хочу всё забыть.

Попытка уснуть больше не увенчалась успехом. Присутствие Эва не ощущалось, но бесконечный рой собственных мыслей не утихал, вороша заброшенные архивы памяти.

Больше всех на свете Крит любил младшую сестру. Даже сейчас, после четырнадцати лет разлуки, он не позволял себе быть настолько же преданным кому-либо ещё. Своих он любил, и это было неотъемлемой частью, но Кейтлин была для него той внутренней подпиткой, насыщение которой открывало врата в мир даже перед пропащими.

До момента подъёма смертник складывал детали образов, воссоздавал портреты по отрывкам из воспоминаний и генерировал в мыслях черты из последних замеченных — всё тщетно. Он не помнил, как она выглядит. Вместе с ней Крит забыл и прочих погибших. Это было хуже смерти.

Глава девятая

С момента перевода Тевиша в четвёртую прошло не больше двух недель. Наращённая кожа ещё побаливала, и приходилось раз в двое суток посещать лазарет для оценки приживаемости тканей, но общее самочувствие было в разы лучше. Конечности спокойно сгибались, вдох можно было делать, не морщась от боли, а голос звучал почти как раньше, с едва заметной погрешностью: акустическая сила стала немного слабее, а тембр обрёл примесь бархатистого раската.

Тев быстро примирился с новой долей, хотя изначально скептически относился к каждому шагу сокамерников. Он до последнего ждал, когда принимающая группа обозначит границы и проявит должный холод, но псионики не спешили опускаться до враждебности, отдавая новичку взамен тепло и заботу. Влиться в коллектив оказалось проще, чем можно было представить.

Только первый день на новом месте был пыткой. Ближе к ночи пирокинетика вывезли из изолятора, всё ещё прикованного к каталке, и без комментариев переместили в подвальное помещение. Там было холодно и пахло сыростью.

В тесной каморке, куда определили юношу, была только одна металлическая койка, прутья от которой изогнулись и торчали в разные стороны, то и дело норовя зацепить мимо идущего. Справа от входа виднелась огороженная зона, служившая уборной: по ощущениям меньше чем метр на метр. Душевая и вовсе была выведена в спальную зону без перегородок и адекватного стока.

— Нам бы его выгрузить. Отойди, — приказал один из рабочих вожаку.

Кир молча уступил место, перебравшись к сидящей на полу Кейт. Псионики, слегка шокированные, не сводили с обездвиженной мумии взгляд, пока один из вошедших Ангелов не добавил: «Кличка Пир, объект под номером Ph2346. Бывший пирокинетик. Теперь ваш, развлекайтесь». После этих слов двое мужчин небрежно скинули тело нового жильца на скрипящий матрас одним резким движением. Тевиш застонал от боли, и Кирилл, не выносящий подобного на своей территории, огрызнувшись, подскочил к пострадавшему, помогая занять наиболее удобное положение из возможных.

— Неужели нельзя помягче? — голос парня дрогнул сквозь зубы.

Ему так никто и не ответил, если не принимать за ответ двойной оскал и плевок в угол.

Оставив команду свежего кроя наедине друг с другом, носильщики закрыли за собой громоздкую дверь, и комната тут же погрузилась в абсолютную тишину, но подолгу здесь никогда не молчали.

— Повезло, что жив остался, — подметил юноша, пристраиваясь поближе к сестре, дабы совсем не замёрзнуть.

Кейт было немного некомфортно, и вместо прямого ответа девушка лишь окинула своего недоверчивым взглядом, будто спрашивая: «По-твоему так выглядит везение?». Обоим сразу же стало ещё более неловко.

— Если бы Сану вернули хотя бы...

— Это иное, — перебила Кэти, не дав оформить мысль до конца.

Диалог снова зашёл в тупик. Девочка, недолго думая, опустилась подле койки, зная, что новенький не сможет разглядеть её с того положения, в котором находится. Осторожно подсунув руку к его замотанной кисти, она аккуратно коснулась бинтов и сделала первые попытки по установлению контакта.

— Тебе страшно, наверное, Пир, — тихо сказала она, метнув едва заметный взгляд в сторону Кира.

Тот, будучи эмпатом, кивнул в подтверждение и закрыл глаза. Тевиш тем временем упёрся взглядом в потолок и ждал подвоха.

— Если вдруг станет хуже, я буду здесь, — продолжила девушка. — Сможешь пошевелить пальцами, если что-то понадобится?

Пир, к которому ранее никто не обращался с таким расположением, всё-таки сделал над собой усилие и на сантиметр приподнял указательный палец, сразу же наткнувшись на ладонь говорящей.

— Хорошо, отдыхай.

На удивление, боль с каждым часом становилась только меньше. Поутру Тев чувствовал себя относительно неплохо и даже смог немного повернуть голову влево, подметив, что девчонка, как и обещала, по-прежнему у подножия постели спит, опустив голову на край боковой части. Юноша, привыкший к бремени одиночки, впервые столкнулся с проявлением дружелюбия к своей персоне и оттого трепетал внутри, уступая зарождающейся надежде.

Ещё через неделю Пир вернулся в подвал без сопроводительных средств, практически самостоятельно. Некоторые участки тела оставались под фиксацией бинтов, но в остальном он представлял собой почти целый пазл. Виктор нашёл подопечному свободную форму, очень смахивающую на ангельскую, и с момента выдачи псионик не расставался с ней, немного комплексуя из-за многочисленных рубцов, которые, как ему казалось, сильно уродуют то, что и без того мало похоже на человека.

— Они сказали, что на мне всё заживает, как на собаке, — радостно отчитался Тевиш, переступая порог жилища. — Ещё бы я понимал, что это значит...

— С учётом того, как быстро ты приходишь в себя... — подмигнул старший, пожимая руку новому брату. — Комментарии излишни.

Камеру наполнял приятный запах свежесваренного подобия овсянки. До этой самой минуты обгоревший не ладил с обонянием, и теперь, когда рецепторы вновь дали о себе знать, желудок неприятно скрутило от голода: диета больного полностью состояла из вводимых компонентов без вкуса.

Кейт не стала дожидаться, пока порции остынут, и передала братьям поднос с двумя тарелками, предварительно сняв свою.

Сероглазый новобранец с благодарностью принял обед и по достоинству оценил качество приготовления. Глядя на него со стороны, сложно было сказать, пробовал ли этот гурман нормальную пищу.

— Это великолепно, — не сдержал восхищения парень.

Кирилл приостановил процесс поглощения, пытаясь осмыслить услышанное.

— Похлёбка? — в интонации мелькнули нотки недоверия.

Голодный не обратил на это никакого внимания и, с набитым ртом, чуть отвернувшись от ребят, чтобы не смущать своим видом, многозначительно кивнул.

— В поселении мешали отходы, и... Мне не очень нравились приёмы, — Тев срезал повествование, поняв, что не очень хочет говорить о том, что было.

Если быть точнее, то не хотелось говорить конкретно о той части, где он чувствовал себя изгоем. Обычный рассказ об устройстве и жизни внутри этого места едва ли колыхнул бы его эмоции.

— Пир, — осторожно обратилась Кэти после небольшой паузы. — Ты жил... в поселении?

Для бракованных, чьи души были под штампом с малых лет, внешняя обстановка была не более чем зарисовкой, нереальной и тяжело визуализируемой.

— Если вы не против, мне хотелось бы оставить эту кличку в третьей.

— Без проблем. Новоприбывшие часто меняют имена, — мгновенно откликнулся собеседник по левую руку, уже чувствуя на себе, что данное обращение вызывает в говорящем неприятный осадок. — Как тебя называть?

— Можно просто Тевиш. Любые сокращения, — на лице промелькнула тень улыбки. — А так... да, прямиком из поселения в карцер и определили.

Это было приятно — быть наконец-то услышанным и найти тех, кто готов принять в семью, не внимая прошлому. В «Фениксе» царили свои законы, и в тот самый миг, когда новичок оказался в промозглом подвале, а вожак бракованных псиоников проявил великодушие, позволив остаться, вся система будто просела по линии фундамента.

Почти в открытую, нацеленный убивать, показал, что природа его куда шире и человечнее, чем предписанное учёными на стадии разработки. Однако вникать в детали происходящей химии между подопытными никто особо не хотел, будто филиалу исследований в лаборатории было достаточно понимания, что модифицированные просто существуют и не бьют по показателям чрезвычайных происшествий. Никому не хотелось поднимать архивы и отчитываться перед начальством о том, почему очередной объект показал противоестественный результат, и только Виктор находил в этой ситуации нечто забавное: несвойственное трансгенным милосердие сполна грело его душу. Втайне от прочих он перечитывал дело каждого из отстающих, чтобы подступиться к новому рывку после многолетнего застоя. Только он знал, что могут сотворить эти создания, и лишь ему было под силу упорядочить их быт так, чтобы всё сыграло на руку. Оставалось наладить утраченную связь и загрузить псиоников внешними задачами сверх нормы, чтобы они знали, что такое наружность, точно так же, как знают чистые их версии.

У четвёртой подгруппы было достаточно времени, чтобы познакомиться поближе. Впервые изъятые на второсортную выборку в новом составе, трое разметчиков могли идти вперёд без страха, спокойно поворачиваясь спиной друг к другу. Они ещё не ведали о том, что их ждёт, и потому покорно действовали по протоколу, списывая нагрузку и практику на локальные обострения, суть которых не должна была касаться их области понимания.

Кирилл активно считывал эмоциональный диапазон участников своей команды, чтобы вовремя влиять на нестыковки, и юноша, с которым по природе огонь должен был идти об руку, не вызывал опасений. В нём широкой волной читалась долгожданная гармония и покой. Кэти тоже сливалась с тихим течением спокойствия, лишь изредка роняя в водную гладь терпимости небольшие гладкие камни: всё-таки было тяжело держать себя в руках после утраты Саны, соотнося свежие травмы с рубцовыми следами былых утрат.

Лес принял ростки искусственной жизни как часть расклада, открывая перед нарушителями существующего потока самые лучшие свои стороны. Противиться, когда каждый элемент манил с двойной силой, было бесполезно, и Тев, без лишних объяснений, просто улёгся вдоль ряда тянущихся к бесконечному небу деревьев. Ему хотелось на уровне привычки сорвать пару травинок, набрать в руку горсть сухих веток и перемалывать их силой до полупесочного состояния, но сейчас это показалось бы дикостью.

Точно уловив тайный помысел желаний соратника, спутница опустилась рядом, подобрала с земли давно опавший лист и осторожно вложила его в ладонь неказисто развалившегося мужчины.

— Могу присоединиться? — последний раз Кейт могла позволить себе такое, ещё будучи совсем малышкой.

Тев прикрыл глаза и с довольной ухмылкой откинул левую руку, чтобы девушка прилегла рядом.

Раз в пару недель во время службы солдатам давали немного времени для самовыгула. По идее, такой щедрый вклад был лишь по причине того, что прогулка являла собой один из способов внепланового осмотра с толикой повторения заученной теории по части новообразований. В финале всегда докладывали о маршруте и наличии тревожных знаков — почти то же самое, что и обход, только за пределами ограды. Тевиш на свой страх и риск сбегал туда, где нельзя было случайно пересечься с кем-то из группы, уходил в леса, выбирая для себя каждый месяц новую точку, а потом, по прибытии на место, обрисовывал местность, которую мельком, но от того не менее тщательно исследовал по пути назад, перебравшись в более адекватные зоны.

Внимая тишине, неожиданно для самого себя, парень вдруг ощутил тёплое касание примкнувшей к боку души. Она обнимала его за корпус, уткнувшись лицом в бок, в позе свёрнутого калачика. Кирилл усмехнулся, и безмолвие обрело новые краски: тихие выдохи, учащённое биение сердца и шорох воздушного подола, который псионик активно наминал свободной рукой, чтобы привести себя в чувство. Ему было до ужаса приятно и в то же время — страшно, словно любая неосторожность могла прогнать этот слащавый момент семейной близости. Тевиш не знал, как проявляется любовь, но чувствовал, что эти двое — её неизменное начало.

Так можно было провести вечность, но обязанности свободолишённых требовали подчинения. Пришлось вырвать себя из домашнего кокона новых эмоций, чтобы продолжить работу.

Глава движения с видом полного одобрения передал в руки псионика флакон с краской и добавил:

— Ты видел символы на службе. Всё, что от тебя требуется, — нанести с помощью этого бутылька подобное на кору деревьев, где смертники оставили пометки. Вопросы?

— Вопросов нет, — улыбнулся пирокинетик и пошёл вперёд, вслух повторяя значения разметки.

Пока Кэти снимала с сучьев жёлтые ленточки, Тевиш размашисто выводил распыляющейся краской, невидимой для обычных людей без специальных стёкол, символ лаборатории, величаво украшавший плоть подопытных, а теперь и поверхность неодушевлённых объектов, транслируя белым слоем две буквы от полного сокращения «Феникса» — Ph. Кирилл помечал опасные территории многократным наслоением крестов, издали больше напоминающих сетку, а неуточнённые до момента прихода псиоников локации теперь попадали в одну из двух категорий.

Единственная точка, над которой понуро висела чёрная лента, выглядела мерзко: основа напоминала холмистые бугорки, поросшие редкими рядами каких-то кучерявых отростков. Отдельные части комков ритмично дышали, открывая при каждом раздутии десятки мелких дырочек. Внутри хлюпала прозрачная жидкость, и почва поблизости размякла, словно дожди вокруг этого явления лили без остановки.

— Не видел подобного...

— Неудивительно, — поспешил отрезать Кир, пометив ближайший ствол чёткими крестами. — В руководстве сказано, что сборщика затянуло, так что любуйся с расстояния.

— Не хочется уже... — Тев прокашлялся и повернул назад. — Пусть покоится с миром, кем бы он ни был.

Кэти ещё немного постояла, вглядываясь в сторону возможного захоронения, а после, мысленно отчитав себя за легкомыслие, еле волоча ноги, пошла за своими. Оплакивать незнакомцев было неправильно.

Глава десятая

Эван практически не спал ночью, вслушиваясь в каждый шорох: в уборной подтекали краны, а сосед напротив постукиванием передавал несуществующие сигналы. Сначала казалось, что так звучит код с индивидуальным шифром, но после многочисленных повторений стало ясно, что слабое клацанье вызвано сбоем в перезагрузке смертника. У нескольких бракованных прослеживались странные повадки, которые нельзя было определить как полноценное отклонение, и свою бессонницу, спустя годы, юноша стал считать подобным явлением.

После отбоя время неумолимо растягивало минуты на целые часы. Чтобы не сойти с ума, пока остальные отдыхают, Эв придумал для себя занятие. Молодой трансгенетик выбирал какое-то событие и раскручивал его в голове, представляя, каким бы мог быть исход в случае «А» и в случае «Б». Иногда он слишком увлекался и рисовал в воображении ирреальные картины, какие не были доступны на его уровне жизни. В них парень любил представлять, что его братья и сестры — настоящие люди. Вспоминая рассказы Ангела, хотелось думать, что описанное покрытым мужчиной и есть рай, в котором каждый человек свободен и не боится за свою семью. Такие слова, как «война», «болезнь», «утрата», «зависть», он никогда не примерял. Целью было воссоздать такой вариант, где всё действительно будет хорошо, где на стенах есть окна, а у каждого ребёнка есть своя постель и двое взрослых, которых учёный всегда называл родителями.

— Фактически, родители — это мужчина и женщина, связь которых приводит в свет новую жизнь. Но их нельзя всерьёз так обозвать, если это единственная выполненная функция из всего перечня, — говорил детям Виктор. — Такая ответственность должна сопровождаться безвозмездной любовью и стремлением помочь юному организму пройти через все предстоящие сложности: в трудную минуту подставить плечо, в нужной ситуации дать совет, выделить средства для дальнейшего развития без ущерба личности — и многое другое.

Однажды Нил задал встречный вопрос рассказчику.

— Получается, наши родители — Ангелы? — малец, нахмурив брови, старался адаптировать ряд лабораторных взаимоотношений под новые слова. — Они создали нас и следят, чтобы у нас была вода и еда, составляют программы и расписание занятий, лечат раны в лазарете и... Это любовь?

Вику пора было сворачиваться, и единственное, что он успел добавить перед отправкой группы в камеру, было уклончивое: «Нет. Это — обязанность, любовь рождается иначе, и здесь её нет».

Ещё позднее выяснилось, что иногда семья — это не обязательно кровное родство, а самопожертвование — не всегда благо. У трансгенетика целое десятилетие не смолкали постоянные цепочки тщательного анализа, из которых выбивалось то одно, то второе, преобразуясь в бесконечный цикл. Поговорить об этом теперь было не с кем.

До момента перевода из физподготовки Эв плотно держал связь с Ако. Старший был для него настоящим авторитетом: сильным, мудрым, надёжным. Маленький боец действительно соответствовал всем требуемым ожиданиям и даже немного превосходил их, схватывая азы на лету. Дисциплина и подчинение, коими солдат обладал в совершенстве, плавно перетекали на всю команду под его предводительством: слепое следование и абсолютное доверие.

В последние годы устойчивая некогда позиция пошатнулась: никто не говорил напрямую, но чувствовал зарождающуюся неприязнь. Возможно, причиной была давняя смена обстановки. На этаже, где главным требованием было выжить среди себе подобных, лидер должен был перестроиться: пересмотреть манеру поведения и помочь адаптироваться остальным, но для седьмой словно ничего не изменилось. Изо дня в день для них тянулась армейская цензура без права послабления там, где теперь не было в ней необходимости. Не сдавать позиции — это неплохо, но едва ли оказываемое воздействие могло привести к успеху.

Негласно сместив Ако на вторую ступень, со всеми проблемами теперь шли к Эвану. В стороне держалась одна Саша, создавая видимость самодостаточной персоны. Тем не менее, её душевное равновесие неотложно требовало вмешательства со стороны. Такую помощь брат предложить ей не мог, понимая, что случай с этой девицей — единственный, где его вклад будет отвергнут ещё до огласки. Приходилось мириться и тайком поглядывать, как младшая из состава льнёт к Криту, притягиваемая чувством общей утраты. Девушка не стремилась перетянуть на себя внимание, которое получала Кейтлин, будучи живой; ей просто хотелось чувствовать, что кто-то ещё испытывает не менее сильную тоску и скучает по той, кого некем было заменить.

Когда Эв заметил движение в другом конце зала, было ещё темно. Крит под боком не спал, но, зажмурив глаза, был так сильно загружен мыслями, что едва ли ощутил слабый толчок. Поэтому покинуть койку оказалось не так сложно. До последнего хотелось верить, что замеченное — обман зрения, однако пустая постель Джонни говорила об обратном. У брата не было привычки вставать посреди ночи; скорее, он был из тех, кто до звонка не сдвинется с места ни под каким предлогом. В груди поселился плотный узелок беспокойства, и, сделав глубокий вдох, Эван на цыпочках проследовал за своим в сторону уборной.

Джон стоял возле одной из раковин, включив кран на полный напор. Лицо и концы русых волос уже были влажными. Будто пытаясь смыть с себя грязь, парнишка натирал руки под струёй ледяной воды, активно разминая немеющие пальцы.

— Это я, — выдавил из себя вошедший, чтобы хоть как-то обозначить присутствие.

Юноша в испуге наспех закончил с умывальником и сел на холодный кафель, дрожа от страха. В глазах читалась паника, вопящая: «Что же теперь делать?»

Сопереживающий блондин неспешно опустился на корточки рядом и молча, не дожидаясь согласия, потянулся к ладоням одногруппника. Результат налицо: и без того трясущиеся руки подёргивало сильнее от нахлынувших эмоций. Это были первые симптомы.

— Сожми, — попросил Эв в надежде, что проявлением может быть нечто иное.

Джонни послушно выполнил просьбу, но подтверждать очевидное уже не было никакого смысла.

— Тебе нужно успокоиться. Я посижу с тобой, пока не станет легче, — речь звучала на удивление бодро.

Эван накрыл свободной рукой дрожащие кисти состайника и прижался ближе, силясь не подавать вида, что и сам готов взвыть от бессилия. «Тревога и тремор — первые сигналы!» — вторил в голове голос теневого воспитателя, а перед глазами, точно наяву, вырисовывалась таблица под зазубривание:

Красным цветом на информационном табло были подсвечены фазы, опасные для контакта каждого из видов между собой. Таким образом, трансгенетик мог заразить себе подобного или человека только с четвёртой ступени через кожу, слюну и кровь. При этом от человека такой организм не мог получить мутацию, в то время как люди передавали её друг другу уже на первом этапе. Единственный нюанс — течение болезни у человека было более скоротечным.

Эв мотнул головой, чтобы выбить из мыслей справочный материал, и в тот же миг представил, что будет дальше. Порядок требовал известить о произошедшем сотрудников, что гарантировало бы скорое изъятие и отправку мутировавшего на разбор, дабы успеть получить те запчасти, которые вполне ещё могли послужить в научных целях. На первых двух стадиях такая практика была частым явлением. Если недуг выявлялся позднее, как правило, от смертников сразу избавлялись, чтобы не навлечь на себя охапку неприятностей.

— Мы никому не скажем об этом, Джон, — строго шепнул Эван, глядя в глаза брату. — Ни смотрящим, ни своим, ни Ако. Делай вид, что ты в норме, пока это возможно, и будь что будет, хотя бы до третьей...

Собравшись с силами, мальчики вышли в общий зал и разошлись по местам, с замиранием ожидая, пока горнист затрубит свою песнь в живой части этой зоны.

Глава одиннадцатая

— Ты хотел размяться? — надменно обронил Кир, подавляя волнение в голосе.

Тевиш лишь вопросительно окинул соратника взглядом снизу вверх и на полном спокойствии выдохнул.

— Ну и где мы?

В тёмном тоннеле было не продохнуть. Спёртый воздух будто пытался вырваться наружу через каждый сантиметр клетки, оседая при вдохе слоем пыли на лёгких. Если бы не самодельный фонарик пирокинетика, представляющий собой слабый язычок пламени на ладони, то к ощущению удушья в скором времени добавились бы первые толчки клаустрофобии.

— Это арена. Её устье.

Новость не обрадовала. Стоило насторожиться ещё до прибытия сюда, когда каждому вкололи по дозе, снимающей блок на пси-способность. Будучи на службе, Теву довелось принять участие в организации такого мероприятия с линии спонсоров. Тогда он выступал в качестве охраны, и всё, что от него требовалось, по факту сводилось к неподвижному наблюдению за верхушкой и удовлетворению любопытства через выборочный обзор на круглую площадку снизу, так что солдат прекрасно представлял, что собой являет процесс сражения.

— Сколько ждать до выпуска?

— Как повезёт, — интонация вожака почти ничего не выражала. — Наслаждайся, пока можешь.

Это напоминало подготовку перед усиленной тренировкой. Чтобы не тратить ограниченный ресурс, псионик погасил пламя, вынудив остальных отметиться касанием для сохранения чувства сплочённости. Сквозь выданную униформу сложно было не заметить, как рука сестры слегка подрагивала, крепко сжимая нижний край тонюсенькой рубахи Тевиша. Юноша коснулся её пальцев и задал вопрос, недоумевая, почему не интересовался этим до момента необходимости.

— Один момент. Кэти, а ты у нас чем заведуешь?

— Телекинез, — неуверенно отозвалась девушка.

— Очень слабый телекинез и ещё более слабая боевая практика, — подытожил Кирилл. — И я, если что, в этом вопросе тоже не подарок, поэтому в первую очередь заботься о себе.

Тева такой ответ не устроил.

— Быстро ты вычеркнул меня из команды.

— Ты прекрасно понял, что я имел в виду.

— Оттого и негодую. Пока у нас есть время, признаюсь, что в планах я полный ноль, но предложить всё-таки кое-что могу. Мы не знаем, с кем и в каком количестве имеем дело, но едва ли собрали троих ради единицы. Если только есть ещё пси, но о них ни вы, ни я не слышали... — прокрутив пару вариантов в голове, парень вздохнул. — Пока Кир пытается пролезть им в головы, мы... Или...

Стена со странным скрежетом дёрнулась и стала медленно отодвигаться в сторону, обнажая идеально ровный уклад площадки.

— Ладно, иногда отсутствие плана — тоже план, — шутка пришлась не к месту, но это было всяко лучше опьяняющей тишины.

Три овальных прожектора мгновенно набрали яркость, и в тот же миг место действия словно уменьшилось в размерах. Мрак давал ощущение размытости и обманывал сознание, иллюзорно расширяя пространство. Теперь было очевидно, что деваться особо некуда даже ради нескольких секунд покоя.

Про себя Тевиш отметил, что ожидал худшего. Как минимум, перед зачином сохранилась возможность осмотреть противников со стороны. Их было всего двое: измотанный на вид парень и рыжеволосая девушка, по состоянию идентичная напарнику. Кем бы они ни были, вступать в контакт тоже не спешили.

Из личного опыта трансгенетик подметил, что все знакомые ему бойцы выглядели и вели себя иначе. Вне зависимости от того, будь объект из строя физподготовки или из группы псиоников, каждого выдавала внутренняя агрессия, бившая струёй через зрачки. Они никогда не стояли на месте во вражеской среде, всё время перемещаясь для успешного выпада, и уж тем более не закрывали собой других участников, а этим ребятам было страшно, и они очень плохо маскировали чувство собственной уязвимости.

Опомнившись, юноша оглянулся на сестру, но не приметил в ней ни тени той дрожи, которая сковывала несколькими минутами ранее. Кейт была собрана и держалась уверенно — такой он видел её впервые.

Медлить больше было ни к чему, если желание сохранить милость зрителей оставалось превыше. Любой застой расценивался как скука, а где скука, там и новые методы стимулировать мишени к движению.

Кирилл уже начал выполнять свою часть работы, осторожно подкрадываясь к внутренней чаше весов незнакомки. Он направил поток эмпатической энергии в её сознание, чтобы ослабить стойкость, но к удивлению для себя обнаружил, что эмоциональный барьер и без того почти прозрачен. Первые ниточки попали в руки кукольника ещё до полноценной атаки. Чтобы полностью сбить с толку, требовалось время, поэтому вначале смертница лишь мирилась с толчками едва различимой неуверенности.

— Джен, твоя справа, — противник буквально дал команду состайнице и сделал шаг вперёд, бросая вызов псионику.

— Вот и познакомились, — отмалчиваться пирокинетик не любил.

С охотой вступая в схватку, Тевиш успел подумать о том, что выплеснуть скопившийся гнев всё-таки было неплохо. Ровно как и получить пару раз по шее. Стараясь приглядывать за неплохо справляющейся Кэти, парень успешно отражал удары нападающего, не забывая отвечать взаимностью.

Когда течение первого раунда шло к разрешению, Дженни, не сумев дать отпор, упала на каменную кладку. Побеждённую уже трясло от уровня подскочившей тревоги, и, стоя на коленях, она судорожно пыталась сделать вдох.

Член её команды, недолго думая, ловким движением задел Кейт, вызвав этим вспышку гнева у Тева, и всё пошло наперекосяк.

Разъярённый псионик щелчком зажёг в ладонях по паре плотных искр и, внимая чутью, замахнулся. Пламя не успело достигнуть перепуганной цели, поскольку звук бьющегося стекла застал всех врасплох. В один миг стало темно, и то, что Тевиш проецировал руками, осталось единственным источником света.

— Пожалуйста, две минуты, — взмолился белесый юноша, подбегая к своей.

Огонь, созданный представителем сторонней группы, метко ударил по строке уверенности и активировал всплески вкрадчивого волнения. Контроль стихий чудился двухкратным превосходством, и оттого все надежды на благоприятный исход призрачно таяли на глазах.

— Хоть три, разве я похож на зверя? — недовольно отчеканил Тев. — Этого освещения недостаточно.

Кирилл сделал шаг вперёд, всё ещё держа контроль над эмоциями противницы, но уже явно сбавив обороты.

— Хочешь сказать, им нас не видно?

— Не видно, — подтвердил Кир.

Кэти подалась к своим и едва слышно произнесла:

— Кажется, моя работа. Им следовало учесть, что хлипкие лампочки — не лучший вариант...

Трансгенетики разместились в темноте строго напротив друг друга. Смысла продолжать всю эту пляску не было. Теперь оставалось только ждать, пока люди сверху придумают, как восстановить себе полноценный обзор.

— Бить стёкла, значит, тоже по твоей части? — вся эта сцена стала больше напоминать вырезку из непризнанной комедии.

Кейт решила не напрягать голос, вместо этого бросив в качестве ответа томный взгляд на спросившего. Ей не хотелось излагать вслух причины внутреннего беспокойства: по неведомому стечению обстоятельств те двое с момента появления возымели над девушкой слепое преобладание. От одной мысли, что она или её близкие способны причинить им боль свыше базовой, внутри всё сжималось.

Иногда Кэти слишком сильно циклилась на мелочах и внутренних голосах морали: этого не трожь, того не задень, здесь пережди. Это вовсе не было плохо, но в такой обстановке далеко не всегда шло на руку. Сегодня всем просто повезло.

— Эв... — невнятно пролепетал незнакомый голос с противоположной стороны. — Мне очень жарко. Не выходит снять...

Молодой человек помог стянуть верхнюю часть формы, повязав на талии одногруппницы мешающуюся кофту.

— Мутирует? — поинтересовался Кир и, толкнув Тевиша, потянул брата с собой поближе.

— Не понимаю, о чём ты, — Эван напрягся и преградил собой путь к совсем поникшей союзнице.

— Я лишь усилил то, что уже было у неё в голове. Вся мокрая и трясётся. У смертницы обострение?

— Чего ты хочешь? — отрицать трансгенетик не стал.

— Пусть покажет руки, живот, любые участки тела. Хочу быть уверен, что мои не подцепят от твоей путёвки на стол. Ничего личного.

Джен спокойно выполнила просьбу под вновь зажжённым язычком пламени и подметила, что дальше второго этапа ситуация пока не усугубилась, а общее самочувствие в большей степени занижено из-за адской усталости: едва ли это могло быть поводом для переживаний.

Успокоившись, Кирилл выразил сочувствие и заверил, что не сообщит о том сотрудникам, если, конечно, те сами не поймут, чем вызвана реакция. Если новым знакомым и суждено вынести разлуку ввиду проявления симптомов, то пусть то будет вынужденный ход свыше, нежели неловкий доклад пешки с последующей ношей до конца срока.

— Раз уж мы нашли общий язык и не шибко хотим травмировать друг друга... — начал издалека Тевиш. — Предлагаю придерживаться следующих действий.

В своём предложении парень озвучил два варианта развития событий. В первом случае всё было слишком просто и заканчивалось расформированием ввиду неполадок. Во втором — основной мишенью должна была стать Джен, чтобы изрядно её измотать и снять подозрения на заразу.

— Поэтому, когда спонсоры сверху добьются своего, все должны стоять по позициям и изображать увлекательное шоу. Три поражения — и расходимся.

Глава двенадцатая

В такие моменты Эван жалел, что нельзя смыть вместе с грязью весь, терзающий душу, груз. Размышления о том, как лучше поступить, буквально сдавливали лобную часть, чтобы от попытки найти выход не осталось и следа. Та безысходность, которая сковывала движения, лишала права голоса и вынуждала промывать глаза солью, была ничуть не лучше любой зависимости. Подобно яду, она отравляла организм, меняя настройки местами, и тогда то, что казалось единственно правильным, могло не быть таковым на самом деле.

Как вырваться из этого плена? Где найти глоток свежего воздуха, когда ты сам — сплошной дурман во плоти? Память о прошлом была настолько подробной, что огрызки пережитого в течение жизни сливались воедино, нарушая хрупкую грань душевного равновесия. Хранилище ломилось от давления, но продолжало впускать новое, словно лимит не был на пределе. От боли хотелось вопить, но вместо крика наружу вырывались только сдавленные хрипы.

Внутренний ребёнок хотел спрятаться за спиной старшего брата, переждать там грозу и поутру, словно вечерняя буря — мираж, выйти как ни в чём не бывало с улыбкой до ушей и мощным зарядом энергии, чтобы хватило и себе, и младшим. Но стоило Ангелам или обстоятельствам зажать в тиски, как старшие испарялись, уступая меньшим познание ответственности через одиночество. Единственным спасением было взять удар на себя и, без страха перед падением, начать рулить, представляя себя ещё больше, чем есть на самом деле. Таким большим и сильным, что никакие невзгоды не смогли бы пошатнуть выросшую из хрупкой семечки фигуру.

Горячие струйки воды приятно обволакивали тело, пока Эван пытался выплыть из прилегающего омута. В душевой то и дело мелькали прохожие, глазами впивающиеся в плоть обнажённых, чтобы усмирить собственное любопытство: чистая кожа — залог общего спокойствия. Юношу раздражали такие зрители, и первым желанием всегда было направить поток воды на скрывающихся под людскими масками крыс, чтобы они пищали и извивались, пока не покажут истинное лицо. Это были лишь мысли.

— Планируешь расправу? — усмехнулся за спиной Ако, стягивая с себя рубаху. — Спешу огорчить.

Эв выдавил встречное подобие усмешки и подвинулся, чтобы вожак мог встать рядом. Старший был статным и рослым, рядом с ним даже громила из шестой немного терялся, при этом настоящий дискомфорт можно было словить только в те минуты, когда Ако раскрывал рот.

— Долго стоишь. От тебя уже химозой несёт — аж выворачивает, — недовольно плевался брат, настраивая температуру на нужный лад.

От воды действительно пахло химикатами. Чтобы сократить потребление запасов, Ангелы еженедельно запускали по трубам водяной аналог из отдельного хранилища: выработки годились только для очищения поверхностей и обработки живых объектов — единственная роскошь для смертников.

Уловив интонацию, Эван потянулся к выключателю, но брат внезапно перехватил его руку.

— Составь компанию, давно не виделись.

Этот жест не был ни братским, ни дружеским. Напротив, в нём читалась молчаливая угроза без прямого оглашения. Парень послушно отступил и, не подав виду, продолжил разминать плечи, как будто на них ещё осталась какая-то гадость.

Ако дождался, пока кроме них с Эвом в помещении никого не останется, и издалека начал свой допрос:

— Видел вас утром с Джоном. О чём болтали?

— Да так, скелетами делились, — уклончивая стратегия с одержимым почти не работала.

— Если его скелеты такие же, как у Кейтлин, то не завидую.

— О чём ты? — в груди что-то неприятно заклокотало.

— Сестру не помнишь?

— Помню, но при чём здесь она?

Трансгенетик выдержал паузу и скучающим тоном продолжил:

— Мутировала. И её не стало.

Эван, не веря услышанному, постарался ответить, сдерживая порывы злости.

— Она НЕ мутировала, я точно помню.

— Но мне виднее, брат. Ты же помнишь, что безопасность чистых превыше всего?

Ответить было нечего.

— Ты должен докладывать мне обо всех подозрениях на брак. Мы — эксперимент, надежда человечества, и единственная наша задача — служить под крылом Ангелов покорно. До могилы. Спрошу ещё раз. О чём вы говорили с Джонни?

— О Ниле, — соврал Эв, переваривая всё, что услышал за последнюю минуту.

Ако словно призадумался.

— И что о нём говорить?

— Он не вернулся.

— Велика потеря? Ты не знаешь, откуда не возвращаются?

Безумец имел в виду арену, о которой говорить прямым текстом было запрещено.

— Я был с ним там однажды, — продолжил высокий юноша. — Ты видел его в деле? Поверь, не много потеряли. Своей кончиной он принёс куда больше пользы лаборатории, если, конечно, от него что-то осталось, а то с такими успехами...

Состайник похлопал Эвана по спине и, выключив воду у обоих, направился к выходу, по пути натягивая одежду на мокрое туловище.

— Я догоню, — тихо произнёс вслед удаляющемуся трансгенетик и, медленно скатившись по стене, вдруг понял, что сил больше нет.

На очереди были сразу двое: Дженни и Джон. Если картина с сестрой пока была более сносной, не внимая опережению по стадии, то брата уже подозревали. Скрывать вечно проявление было нельзя, поэтому вариантов не осталось. Он должен это сделать. Каким бы ни был исход.

Взваливать на свои плечи такую ношу было тяжелее всего. На протяжении многих лет Эван был самым близким смертником для каждого из своей группы: к нему шли по поводу и без, потому что полностью доверяли. Смогут ли доверять и дальше, если он позволит себе предательство?

Глаза устремились к подножию крайнего умывальника.

Двумя годами ранее у парня была странная привычка просиживать отбойные часы в душевой. Там царила повышенная влажность, и дышалось в разы легче, даже с острыми нотками химии. Помещение стало местом, где можно было уединиться и помечтать, не озираясь по сторонам на соседей. Иной раз кто-то забегал отлить в смежную зону, но смертника никогда не замечали. В темноте, рядом с невысоким выступом, его едва ли можно было разглядеть, не напоровшись. Примерно тогда Эв и нашёл отходящую от пола плитку, идеально лежащую при дневном освещении. Он надавил на неё ступнёй, и краешек приподнялся, держа вторую сторону вплотную к коренным элементам кладки. В голове проскользнула забавная мысль: «Было бы здорово использовать это как тайник», но прятать было нечего.