Kitabı oxu: «Собранье пёстрых глав. Том 1»
© Михаил Виноградов, 2026
ISBN 978-5-0070-9652-2 (т. 1)
ISBN 978-5-0070-9653-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Поэзия (избранное)
А***
Бывают в жизни каждого минуты,
Когда мы забываем обо всем,
Сознанье затуманивают путы,
Мы думаем о ней или о нем.
Не знаю я, что может быть дороже,
Ценней, чем близкий сердцу человек,
Того, кто постоянно ум тревожит,
С кем жизнь свою хочу связать навек?
Твои глаза, улыбка и движенья —
Все днем и ночью в памяти со мной.
Желанней счастья нет, чем те мгновенья,
Которые мы провели с тобой.
Пусть говорят: любовь не знает меры,
Она слепа. Я жить хочу любя,
Ведь для меня любовь — есть символ веры.
Нет смысла жизни, если нет тебя.
июль 1995
***
Вам не понять моей печали,
Моей улыбки хладность льда.
Унынья лунными ночами
Вы не поймете никогда.
Вам не понять моих сомнений,
Что душу мучают давно.
Меня терзающих сомнений
Вы не поймете все равно.
Как и заветной в жизни цели
Достичь не каждому дано,
Так и моей печальной трели
Расслышать вам не суждено.
Никто понять меня не сможет,
Ни друг, ни чуждый человек,
А потому придется, может,
Непонятым прожить свой век.
22 октября 1995
Россия
Твоих берез красу немую
И серебро могучих рек
Люблю всем сердцем, как могу я,
Как всякий русский человек.
Твоей истории страницы,
От древности до наших дней,
В моих глазах рождают лица
Прославленных богатырей.
Тебя не кинет твоя слава,
Ты будешь крепнуть и стоять.
Люблю тебя, моя держава,
Но не могу народ понять.
Народ твой, что орел двуглавый,
В две разных стороны глядит:
Одной законов пишет главы,
Другой нарушить их спешит.
2 ноября 1995
***
Любовь дается в наказанье
За неразумные дела.
Она несет с собой страданья
И сыпет в душу пепел зла.
В любви той радости — мгновенья,
Печали горькой — на года.
Дурманит разум сердца пенье,
А отрезвляет лишь беда.
Любовь сжигает людям души,
В костре любви горят умы.
Ее огонь ничто не тушит.
Ее огонь страшней чумы.
За что ж мучения такие,
Когда, вдруг, стынет в жилах кровь?
Пускай, пускай меня покинет
Та безответная любовь!
11 ноября 1995
***
С тобой мы никогда не будем,
Как ни печально сознавать.
Нас разлучат чужие люди
И будут все за нас решать.
Мы никогда не будем вместе,
Хоть в это верится с трудом.
Как жаль, что сердце не из жести —
Ему б все было нипочем.
Не суждено нам быть с тобою,
Нам не сойтись, не разойтись.
Ты — свет души моей, не скрою,
Какая же без света жизнь?
Прости, что чувств твоих не знаю,
Свои покоя не дают.
Я медленно, но умираю.
Часы мои вот-вот пробьют.
14 декабря 1995
***
Париж был от снега белым.
У Сены, на мостовой
Лежало немое тело
С простреленной головой.
Снежинки ложились на волос
И красились в алый цвет…
Навеки затих юный голос,
Навеки умолк поэт.
Читая его романы,
Ему смеялись в лицо.
Стихи его все туманны,
И сам он был подлецом.
Ветер то торопился,
То замедлял свой бег.
И на пальто ложился
Белый искристый снег.
Женщины мимо спешили,
Кутаясь в шаль, соболя,
С дрожью сугроб обходили.
Больно скрипела земля.
Остановилась карета,
Вышел маркиз молодой
И, закрываясь от света,
К трупу прильнул головой.
Где-то в соборе пели,
Птицы глядели с крыш,
Только не стал светлее
Белый, как снег, Париж.
3 января 1996
***
У самого берега моря,
Окутав подножие гор,
С ветрами холодными споря,
Сосновый раскинулся бор.
Деревья, стройны и высоки,
Стояли единой стеной
И пили единые соки
Из гористой почвы сухой.
Отдельно от хвойного леса,
Как будто виденье из сна,
Колючие ветви развесив,
Стояла кривая сосна.
Она, в двух шагах от соседок,
Была далека от них, как
Звезда, что ночами из веток
Мерцает, и думала так:
«Пускай мои милые сосны
Единством своим дорожат,
Рассветы встречают и весны
И видеть меня не спешат.
Ведь я же совсем не такая,
Как сестры в шумящем бору.
Одна я на свете кривая,
Родилась одна и умру».
26 марта 1996
Песнь о страннике
По полю золотистому,
Сухой травой шурша,
Седой и неказистый
Шел старец, не спеша.
Держал рукой корявою
Он ветхую клюку,
Ей по земле карябая,
Нес сумку на боку.
За полем, у ольшаника
Раскинулось село,
Куда седого странника
Тотчас и понесло.
Пройдя строенья новые,
На площадь он пришел,
Где средь села торгового
Свой разговор повел.
«Услышьте, люди честные,
Мой искренний рассказ.
О том, что неизвестно вам,
Поведаю сейчас…»
Народ сбежался тучей
И, накормив отца,
Столпился плотной кучей
У красного крыльца.
«Я знаю, люд торговый, —
Вещал, меж тем, старик, —
Какой в сей час суровый
Вас страшный грех постиг.
Вас ослепил Всевышний.
Не видите вы то,
Что говорит вам ближний,
Ведь он для вас — никто.
Вы просто близоруки,
Ваш мир — не больше «я».
Он не расслышит стуки —
Тверды его края.
И если все вы глухи,
То сбудется беда —
Погибнут, точно мухи,
Деревни, города…»
От сих речей несладких
Народ негодовал
И старикашку гадкого
Он чуть не разорвал.
«Ах, ты, неблагодарный! —
Ему кричали вслед, —
Кудесник ты бездарный!
Управы на вас нет!»
Гонимый кем попало
Простился дед с селом
И двинулся устало
С недрогнувшим челом…
Прошло уж больше года,
Но то село стоит,
И много в нем народа —
Знать, обманул старик.
Какая же тут гибель
Селу, что все в цвету?…
А, может, дед погибель
Не ту имел ввиду?
12 июня 1996
***
Пробьет тот час, когда в пустыне,
Покинув отчие места,
И взяв сомненья непростые,
Ты примешь тяжкий крест Христа.
О жизни позабыв течении,
На перепутье двух дорог
Ты будешь принимать решенье,
Судья в котором только Бог!
И если сердце рвется вправо,
То влево тянет строгий ум.
Где свет и темень, лесть и слава?
Куда вести стремленье дум?
Нелегок путь. И в жизни нашей
Мы выбираем лишь одно.
К одной лишь руки тянем чаше:
Отравлено ли в ней вино?
13 июля 1996
***
В погоне за красивой фразой,
В мазке небрежном смысл ища.
Мы гениев находим сразу,
Их в водах почестей плеща.
Мы признаем их совершенство,
Считая, что искусства вязь
Таких мыслителей — блаженство,
Себя же втаптываем в грязь.
Или, рисуя в две минуты,
Квадратов черных ценим лик,
В спокойствии находим смуты,
Что просто, то ценнее вмиг.
Все очевидно в жизни бренной,
Да только в том и вся беда,
Что истинных творцов бесценных
Не разглядеть нам никогда.
30 июля 1996
***
Я на немецкий, как на эшафот
Иду и по дороге умираю,
И будь то пересказ иль перевод —
Я ни того, ни этого не знаю.
1997
***
Я помню город многолюдный,
Что словно сон явился мне
В переплетенье зданий чудных,
Игравших светом при луне.
Где что не улица — движенье,
Где каждый дом — отдельный мир,
Безумных гениев творенье
И всевозможных красок пир…
И точно камень преткновения,
Необработанный алмаз,
Как музыкант без вдохновенья,
Все рушил человека глаз.
Он различал всего два цвета —
Два разных полюса земли —
И блики плачущего лета
В нем отразиться не могли.
Скупыми, ровными шагами
Размерил путь свой человек,
Не замечая под ногами
Двух желтых листьев плавный бег.
И от того, вдруг, стало больно,
Что захотелось поскорей
Покинуть мне сей город вольный,
Проститься с светом фонарей,
И, расставаясь с этим дивом,
Тотчас отправился туда,
Где ни людей, ни град красивый
Я не увижу никогда.
9 октября 1996
***
Пусть текут по щекам слезы,
Пусть сливается сон с былью.
Не смогу оживить розы,
Не смогу обрести крылья.
Все еще не моей тенью
Покидают лучи стены,
Наслаждаясь твоим пеньем
И декором твоей сцены.
Пусть над нами одно небо —
Не угаснут мои чувства,
Хоть корми лишь водой с хлебом,
Хоть от этой любви грустно.
Все ищу я к тебе брода.
Без тебя мне не жить вольно.
Пусть на это уйдут годы,
Пусть моим лепесткам больно.
30 января 1997
***
Родившись на свет непокорным,
Не веря учениям школ,
Считая все странным и спорным,
В конце концов, небо довел.
Я думал не так, как учили,
Желая моря осушить,
Дивился, как люди все жили,
Пытаясь по-своему жить.
Ни славы не знал, ни награды,
Я в истине видел лишь дым,
Любил не того, кого надо
И умер… совсем молодым.
Пусть кто-то решит, что наказан,
Вступив с Повелителем в спор,
Да только успел быть рассказан
Всей жизни моей разговор.
18 февраля 1997
***
В пучинах седых океана,
Куда не идут корабли,
Я островом маленьким стану —
Осколком могучей земли.
И горестно мне, что в широты,
Где я затерялся навек,
Не бриги плывут и не боты,
Не рыбы и не человек.
Лишь волны, да ветры лихие,
В чьей власти седой океан,
Приносят мне вести сухие
О жизни неведомых стран.
Я в дни непогод и несчастья
Оставлю пустые мечты
И землю представлю, где счастье
Там, может быть, счастлива ты.
20 февраля 1997
***
Не Вы ль, с чьим именем, поверьте,
Я на устах вставал и спал,
Клялись, что будете до смерти
Хранить высокий идеал?
В ком видел преданность искусствам,
Творца благих и честных дел,
В том человеческие чувства
Вершили полный беспредел.
Вмиг опрокинуты святыни
И пошатнулся веры храм,
Как будто посреди пустыни
Иду. Куда — не знаю сам.
Блажен, кто верует, конечно,
Ему хвала, ему почет,
А тот, кто в горе безутешном,
Пусть ищет свет и свет найдет.
23 апреля 1997
***
По залам старинного замка
Я как приведенье бродил
И в свете мерцающим рамкам
Портретов улыбки дарил.
Но гневно с полотен глядели,
Мне взоры даря свысока,
Те, что во мне вора узрели —
Граф М., маршал $., герцог А…
Скульптуры, стоявшие в нишах,
Им вторили: «Вот он, злодей!»
Едва их шипенье расслышав,
Я к лестнице прыгнул скорей.
Но были все заперты двери,
И окна закрылись навек,
Пока эти люди и звери
Глядели на мой вечный бег.
Не спрятаться мне, не укрыться
От гнева скульптур и картин,
И с мыслью пора бы смириться:
Вас много, а я — лишь один.
18 мая 1997
***
Январским утром, в лютые морозы,
Когда в разгаре будет жизни пир,
Оставлю я несбыточные грезы
И навсегда покину этот мир.
Уйду от вас, не хлопнув громко дверью,
Не стану я вниманья привлекать
И дряхлому не уподоблюсь зверю,
Что слишком долго будет умирать.
Меня друзья забудут и родные,
Лишь скроется с их глаз могильный крест,
Театр — мир останется как ныне,
Займут в нем столько же, как прежде мест.
А вы все также сядете в партере,
Держа в руках букет из алых роз,
Спокойны и печальны в высшей мере…
Не суждено мне видеть ваших слез.
18 августа 1997
***
Нам уже не поменять дороги —
Выбран был однажды жизни путь.
Мы теперь в стремительном потоке,
Там, где нужно плыть или тонуть.
Не сменить уже ориентира —
Светит нам с тобой один маяк,
Можно от людей уйти, от мира,
От себя лишь не уйти никак.
Не вернуть ушедшие мгновенья,
Радость встреч вовек не воскресить —
Значит с легкостью морского дуновенья
Нужно дальше жить, дышать, любить,
Не терять напрасно ни минуты,
Не бояться, не идти в обход,
А порвав сомнений тяжких путы,
Надо плыть и плыть нам лишь вперед!
30 июля 1998
***
Я — птица, что гордо реет
Под сводом седым небосвода.
Ничто мою душу не греет —
Ведь имя мое — свобода.
Я — лань, что без устали скачет
По гористым склонам земли,
А это одно только значит —
Свободой меня нарекли.
Я — рыба, что запросто может
Ложиться на самое дно.
Ничто мою душу не гложет —
Мне имя свободы дано.
Ни радости, ни печали
Меня не заботят ничуть.
Пусть сердце мое из стали —
Зато из воздуха грудь.
1 апреля 1999
***
Я уже никогда не заплачу
Ни по Вам, ни по вашей любви.
Я не верю в судьбу и удачу,
Как к себе ты ее не зови.
Пусть с тобой мы всегда были рядом
И как будто считались близки,
Холод все ж овладел твоим взглядом,
Твоим сердцем, движеньем руки.
июль 1999
***
Мы с тобою опять разминулись
На коротком отрезке земли,
Лишь деревья под снегом проснулись,
Лишь дороги едва замели.
Мы блуждали в одном лабиринте,
Слыша только свои голоса,
Что сливались водой в гиацинте,
На котором пылала роса.
Мы искали друг друга глазами,
Просыпаясь от стука колес,
Но едва лишь увиделись сами —
В ночь тебя скорый поезд увез.
Мы ложимся в чужие постели,
Вновь встаем и ложимся опять,
Ненавидя всех тех, что посмели
Нас с тобой другу друга отнять…
Дней ненастных минует немало,
Прежде чем мы не сможем простить,
Что звезда нам когда-то сияла,
Что вдвоем мы должны были быть,
И что встретиться мы могли раньше,
Чтобы вечно друг друга любить,
Чтоб играл наш оркестр без фальши,
И что все-таки стоило жить…
19 ноября 2001
***
Три фразы на открытке у меня,
Три фразы, точно тройка синих птиц,
Летящих из заснеженных столиц
На яркий свет душевного огня.
Три фразы на знакомом языке
Дороже сотен тысяч прочих слов,
И пусть их слог уже совсем не нов,
Они принадлежат твоей руке.
27 ноября 2001
О***
Как мимолетна встреча наша
На этом сумрачном пути!
Но взглядом теплых глаз украшен
Он только нас манил идти.
Сквозь желтизну опавших листьев,
Сквозь мерный сон под стук колес
В страну отвергнутых мной истин,
В край несбывающихся грез.
Вдыхая запах сигареты,
Внимая ласке ясных глаз,
Могли ли знать, что встреча эта
Бывает в жизни только раз?
Как мы смотрели друг на друга,
Стыдливо взор свой отводя!
Ах, этот блеск в глазах и руки
Я не забуду никогда!..
Как холодно мы распрощались!
И разошлись, как корабли,
Но только в памяти остались
И образ, и слова твои.
18 октября 2003
М.Б.
За все, что сказано со зла,
За слезы, муки и сомненья,
Грехи, которым несть числа.
Прости мое непониманье,
Моих насмешек горький яд,
За то, что наше расставанье
Идет уж третий год подряд.
Я у тебя прошу прощенья
За все, что сказано не так,
За то, что нет порой терпенья,
Чтоб не цепляться за пустяк,
За то, что прожитые годы
Не разожгли любви огня,
Прости за боль и за невзгоды —
За все, за все прости меня.
22 февраля 2004 (прощеное воскресенье)
***
Я помню все до самой сути
Какой бы ни было порой.
Прошу одно: вы только будьте,
Мои стихи, всегда со мной.
Любви моей воспоминанья
Вы воскрешаете опять.
Какие новые признанья
От вас еще могу принять?
В разлуках вы не виноваты,
Хоть я на вас срываю зло,
И в вас за все ищу расплаты —
Стихов иное ремесло.
Без вас не написать портрета,
Любая живопись — мазня,
Вы — сердце каждого поэта,
Без вас мне не прожить и дня.
В долгу всегда я перед вами,
Не видя участи иной,
Как жить и верить со словами —
«Мои стихи всегда со мной!»
24 февраля 2004
***
Из бесконечных взоров, взглядов,
Тех, что встречались мне порой
Или незримо были рядом
Я не забуду только твой.
Твои глаза звучат набатом
Ста тысяч пленных голосов,
Как будто раскаленный атом
Пронзил пучину холодов.
В них кроется вся боль Вселенной,
Что принял на себя Христос.
Они взирают вдохновенно,
Коля шипами алых роз.
Твои глаза глядят с укором,
В них обвинений жгучий яд,
Звучащий смертным приговором
За все, что в жизни сделал я…
За то, что в бурном океане
Тебя от бед не уберег,
За то, что в голубом тумане
Другой мерещился мне бог,
За то, что поздно повстречались,
В других морях вели бои,
Не в тех и не тогда влюблялись…
Но я люблю глаза твои!
17 ноября 2004
***
Не оставляйте мне надежду,
Когда любовь уже прошла,
То не вернуть ее, как прежде,
И вновь пленяет сердце мгла.
Не убивайте ожиданьем,
И не к чему того жалеть,
Кто бестолковым изваяньем
Отныне вечно будет тлеть.
Не заставляйте меня верить,
Что в вашей жизни есть другой,
Что вам любви открылись двери,
А мой удел теперь — покой.
Не мучайте меня собою,
Своим незримым бытием…
Я буду вас любить, не скрою,
Сильнее с каждым новым днем.
23 ноября 2004
Учитель истории
Никто не может видеть поверх себя… Всякий усматривает в другом лишь то, что содержится в нем самом… Ибо никакой ум не виден тому, у кого ума нет, а всякая оценка есть произведение из стоимости ценимого на познавательный кругозор ценящего.
А. Шопенгауэр
«Школьные годы чудесные, с дружбою, с книгою, с песнею… Странно, но почему-то именно эти слова из старой доброй песни первое, что приходит на ум, когда вспоминаешь школу. Нет, конечно, можно вспомнить и любимых учителей (впрочем, какие учителя нелюбимые, если ты учился на одни „пятерки“? ), и молодого энергичного директора, и своих одноклассников, и много чего еще… Хотя со времени памятного выпускного в одиннадцатом классе прошло не так-то много — меньше трех лет, какими далекими кажутся теперь эти годы. Только теперь понимаешь, что чем меньше остается в тебе беззаботного детского веселья, тем больше появляется мудрости и спокойствия… Эх, школа, школа! Все течет, все изменяется. Не стоишь же и ты на месте?..»
Так думал я, торопясь по заснеженной дороге к знакомому до боли зданию школы, где мне впервые в жизни предстояло почувствовать себя в качестве учителя. Дело в том, что несколько дней назад заболел один из преподавателей истории, и мне предложили его заменить. Я, недолго думая, согласился, так как еще с первого курса хотел преподавать в школе. Впрочем, кому из нас хотя бы однажды не захотелось побывать в роли учителя: скрупулезно объяснять учебный материал, деловито водить мелом по доске и выставлять оценки в журнал? Однако тогда я даже и не подозревал, сколь трудна окажется работа учителя, и как сильно она повлияет на всю мою дальнейшую жизнь.
На своем первом уроке истории в пятом классе я появился вместе со своей бывшей учительницей, которая была и моим классным руководителем тоже. Это была опытная тридцатилетняя женщина-педагог с пышными волосами и пронзительным взором.
— Дети, — сказала она звонким хорошо поставленным голосом, — это ваш новый учитель истории, Михаил Витальевич.
Ученики, выстроившиеся со звонком на урок возле своих парт, отреагировали на слова педагога гробовым молчанием. Они с любопытством разглядывали меня с ног до головы, не зная еще чего от меня можно ожидать — хорошее или плохое.
— Не стану тебе мешать. Если что, то я буду в учительской, — шепнула мне моя наставница, тактично удаляясь из класса.
— Садитесь, пожалуйста! — робко сказал я детям, но меня никто не услышал.
— Садитесь, пожалуйста! — повторил я, но уже громче, и ученики шумно сели.
Урок начался. Первое, с чего я начал, и о чем вскоре сильно пожалел, было знакомство с классом. Я принялся зачитывать фамилию и имя ученика, который тут же вставал, но на первой же фамилии в списке запнулся, не зная, как ее правильно прочесть, в других не так ставил ударения. Все это вызвало естественный смех в классе, но зато смутило меня. Я, мило улыбаясь, стал извиняться, что с одной стороны позволило расположить к себе класс, но с другой способствовало появлению шума, который нужно было прекратить. Поначалу к своим ученикам я все время обращался только на «вы» (вот что значат три года учебы в университете!), что было бы вполне естественно в старших классах, но совершенно непонятно пятиклассникам.
После моего знакомства с классом, в ходе которого не удалось запомнить почти никого, я перешел к опросу домашнего задания и был приятно удивлен, увидев, что дети довольно хорошо знают содержание параграфа. Даже у нас на факультете такую активность проявляют не многие. На «четверки» и «пятерки» я старался не скупиться, заслуженно ставя их тем, кто отвечал. Спрашивал я лишь по желанию, благо желающие были, решив, что так буду поступать всегда. Таким образом, те, кто действительно хотел ответить — делали это без препятствий, те же, кто не хотел — могли спокойно сидеть и не дрожать, опасаясь, что их в любую минуту могут спросить. Впрочем, так продолжалось недолго, и мне вскоре пришлось прибегнуть к другой практике.
Больше всего на свете на своем первом уроке я боялся того, что мне не хватит времени для объяснения нужного материала, ведь сказать хотелось так много, да и тема к тому же была довольно сложной — «Наука в Древней Греции». Рассказав о трудах «отца истории» Геродота, о том, кто такой Гиппократ и что такое клятва Гиппократа, я плавно перешел к древнегреческой философии, ввернув еще в самом начале своей речи мудрое высказывание Протагора: «Человек — есть мера всех вещей».
— Древние философы всегда интересовались тем, откуда произошла жизнь на земле, — говорил я. — Так, первопричиной всех вещей древнегреческий философ Фалес считал воду, а Анаксимен — воздух.
— ???
— Ну, проще говоря, Фалес считал, что все, что нас окружает, взять хотя бы стол или стул, произошли из воды…
Ученики были явно не готовы к такому пониманию философии. Выпученными глазами они смотрели на меня как на человека либо говорившего на иностранном языке, либо лишившегося рассудка, и я понял, что вникать в тонкости древнегреческой философии в пятом классе еще рановато, тем более что сам я в ней мало что понимал.
До звонка оставалось целых пять минут, когда я рассказал ученикам все, что хотел. Оставалось лишь задать домашнее задание. Я назвал ученикам номер параграфа, объяснив при этом, что нужно знать и как рассказывать, и хотел было объявить об окончании урока, как какая-то девочка, по всей видимости, отличница, заявила.
— А нам Мария Григорьевна всегда задавала письменно отвечать на какой-нибудь вопрос.
— Что ж, в таком случае записываем вопрос, на который нужно будет ответить письменно, — не растерялся я, судорожно соображая, какой бы вопрос можно было задать.
Со всех сторон на девочку-отличницу зашипели одноклассники.
— Она врет! Нам никогда не задают на дом такие задания, — с детской наивностью уверяли меня некоторые. — Задайте лучше ей одной!
Но отступать уже было поздно, и я задал письменное задание всему классу. Едва прозвенел звонок, как дети с шумом стали собираться и покидать класс. Я же, прихватив с собой журнал и закрыв на ключ кабинет, спустился в учительскую, где любопытные учителя тут же осыпали меня градом вопросов.
— Ну, как тебе дети?
— Не устал еще?
— Справляешься?
Я довольно уклончиво отвечал на все их вопросы, ибо меня наполняли все еще противоречивые чувства, но стоило мне только заикнуться о том, что я, вероятно, слишком много улыбаюсь детям, как одна их педагогов сказала.
— Ты что?! Чем реже будешь им улыбаться, тем лучше, а не то они быстро тебе на голову сядут.
Здесь, в учительской, я, кстати, отметил одну очень интересную деталь. С детьми учителя разговаривают совершенно иным тоном, нежели между собой. Можно подумать, что дети хуже понимают русский язык, и с ними обязательно нужно говорить на повышенных тонах.
Мой следующий урок, тоже в пятом классе, прошел довольно-таки хорошо. Собственно о том, как должен был проходить урок, я не знал и имел очень смутные представления о его структуре, основанные, прежде всего, на том, что я помнил еще со школьной скамьи. Тот класс, что пришел ко мне вторым, казалось, был более разговорчив и раскован. Не успел я во время походившей к концу перемены сесть за учительский стол, как дети тут же обступили меня и засыпали вопросами.
— Это вы у нас будете вести историю?
— А сколько вам лет?
— А как вас зовут?
На уроке в этом классе я постарался изложить ученикам древнегреческую науку, включая и философию, попроще, однако на этот раз не успел уложиться вовремя. Звонок с урока так сильно подействовал на детей, что они едва смогли получить домашнее задание.
Сложнее всего урок истории в тот день прошел в седьмом классе. Как выяснилось позже, в этом классе были собраны далеко не самые успевающие ученики. Уже на перемене двое ребят подошли ко мне с вопросом, облокотившись на учительский стол.
— Это ты у нас будешь заменять историю?
На что я им ответил.
— Во-первых, не «ты», а «вы», а во-вторых, нечего облокачиваться на учительский стол.
В начале урока, когда я проводил проверку домашнего задания, выяснилось, что класс готов к нему очень плохо. Добровольно отвечать не хотел никто, поэтому я стал спрашивать по журналу. Каждый, кого бы я ни спросил, находил свою отговорку: первый забыл записать домашнее задание, у второго не было учебника, третьего не было на прошлом уроке, а четвертый утверждал, что им вообще ничего не задавали. Безусловно, все их отговорки были «шиты белыми нитками», а улыбающиеся лица выдавали истинные причины незнания домашнего задания, однако портить отметками настроение в первый день своей работы я не хотел ни себе, ни людям. Собственно с этим классом хорошие отношения складывались у меня долго и непросто. Не теряя больше времени попусту, я перешел к объяснению нового материала, но ученики, игнорируя мое присутствие, принялись вполголоса разговаривать между собой и лишь делать вид, что они что-то записывают в тетрадь. Я принялся дефилировать между рядами, строго посматривая на болтавших. При моем непосредственном приближении разговоры тут же прекращались, зато возникали на другом конце класса. Были, конечно, и такие, кто внимательно слушал меня, и именно они просили меня говорить погромче, что я и делал, однако это ни к чему хорошему не приводило: разговоры в классе продолжались, и выявить их зачинщика не представлялось возможным, а наказывать первого попавшегося, причем, как всегда, самого невиновного, как это у нас часто делается, я не собирался.
Сразу же после урока я вновь спустился в учительскую, где и поделился с учителями своими нелестными впечатлениями о только что увиденном классе.
— Даже не знаю, что с ними делать, — сказал я.
— Да ты указкой им дай хорошенько, а то так они чего не поймут, — посоветовала мне одна из преподавателей, предложение которой почему-то никак не могло уложиться в моей голове.
На следующий день я попытался вести себя с детьми увереннее и смелее. Мой тихий голос, которым я разговаривал накануне, казалось, крепчал с каждым новым уроком. Я был просто поражен отличной подготовкой к уроку 6 «а» класса, где каждый ученик, кого ни возьми, был готов отвечать домашнее задание. Первое впечатление об этом классе оказалось настолько сильно, что я затем все время испытывал особые симпатии к этим ученикам. Я даже решил провести здесь некое подобие эксперимента, смысл которого сводился к тому, чтобы приложить все усилия для того, чтобы путем выставления исключительно положительных оценок стимулировать тягу детей к познанию истории. К сожалению, здесь мне не удалось избежать и одной серьезной педагогической ошибки, а именно: расхваливать этот класс перед учениками остальных шестых классов и сожалеть о том, что меня не назначили их классным руководителем. Впоследствии, правда, эту ошибку удалось исправить.
