Kitabı oxu: «Созерцательница»

от автора

Эта история вымышленная. Все совпадения с реальными людьми и местами случайны. Автор не является врачом или лицом, как-либо причастным к медицине, поэтому наименования описанных недугов, способов их диагностики и лечения, проявления симптомов и осложнений могут не соответствовать действительности.

Книга рассказывает об испытаниях и преодолениях. О чудодейственной силе веры, о счастье обретения и боли утраты. Она создана с одной лишь целью: чтобы не забывать – надежда существует, и даже в самые тёмные времена ведёт нас к свету.

Главы писались впопыхах, надиктовывались в пробках, снились, приходили в горячечном помешательстве во время затяжной госпитализации и мучительного восстановления после. Рука не успевала записывать слова, льющиеся из вселенной в мир самостоятельно, вопреки стилистическим канонам, отрицая формы и жанровые тиски. Автор только записал, не добавив в текст от себя ровным счётом ничего.

И оказалось, что прежде всего прочего это история, как и все истории, данные нам в виде смутного порыва души или откровения редкого сорта, про любовь… которая сильнее смерти.

- И ветра воющего пыль,

и лепестков пыльца

спасутся. Коль запечатлит

их Созерцательница.

Не грянет гром судьбы,

Бессмертия не явит ночь,

Но в памяти ее воскреснет

Твоя душа. Точь-в-точь.

Интерлюдия. Сад души

Галя снова орала на отца в столовой. Тарелка полетела на кафель.

— Ты не видишь во мне человека! — кричала Галя с надрывом, добавив в голос немножечко слабины, будто ещё чуть-чуть — и расплачется. — Я для тебя пустое место!

— Бу-бу-бу, — отвечал отец. Стенам нравились тёплые глубины его голоса, и они его впитывали, в отличие от визгливого Галиного.

— А кто опять не брал трубку, когда я звонила днём?! Какое такое совещание?! На карте пусто! Я как дура стояла на кассе и хлопала глазами. На меня там все пальцами показывали! Нищенка! Стыдобище…

— Бу-бу-бу.

Очередная тарелка. И всё в таком духе, опять и опять. Зачем он на ней женился? Оставил бы в любовницах — спокойнее бы была.

Лиза вставила в ухо наушник, где дожидался XXXTentacion со своими самыми грустными треками. Грустными, как вся её жизнь. Взяла плед, кружку с кофе, сливками, зефирками и книжку. Лиза читала Грина. Одного из Гринов, того, что постарше. Однажды «согрешила» с молодым, и ей не понравилось.

Неслышно ступая, вышла в сад, стынущий после августовского зноя, медленно пошла по узкой вьющейся дорожке из разноцветной плитки. Приподняла руку с книгой, под которой, стоило ей приблизиться, один за другим вспыхивали тускло-золотым фонарики на земле. Если бы не она — фонарики простояли всю ночь тёмные, безжизненные, а так — воскресали. Дорожка, несколько раз изогнувшись вдоль кустов королевских гортензий, привела в уютный закуток в зарослях падуба с крышей из зелёного вьюнка, с «гнездом» — как они с мамой называли милое плетёное кресло — пружинистое и парящее на незаметной опоре в метре над плиткой. Лиза чуть-чуть не утонула в его мягких подушках.

Идеально.

Если вынуть наушник, ещё и полуночные сверчки спели бы ей, но увы, их страстные рулады то и дело нарушал бы вой турбированных и потому тоже отчаянных движков соседских спорткаров — МКАД слишком близко. Поэтому она не вынула. Положила книжку на кружку, а кружку на столик и занялась тем, ради чего, как была убеждена Лиза, она пришла в мир — созерцать.

Людей можно классифицировать как угодно. Самое простое: дураки и умные, мужчины и женщины. Сложнее — холерики, меланхолики и остальные. Или интроверты с экстравертами. Лиза предпочитала делить человечество на мыслителей и деятелей, добавив к ним третью касту — самую малочисленную — наблюдателей. Ведь если одни придумывают, другие воплощают, должен быть кто-то, кто просто станет за ними приглядывать, фиксировать их великие дела в памяти, а значит — сохранять для истории. Иначе всё бессмысленно.

Лиза сидела тихо-тихо, настолько, что сад принял её, свыкся, подпустив к милым тайнам, которые обычно прятал. У рукотворного ручейка ожила земляная жабка — мерзкая, но если не приближаться, вполне себе забавная. В кустах промелькнул рыжий хвост — чей-то кот пробрался воришкой, даже не подозревая, как предательски выдаёт его в полутьме яркая шкурка. Вот бы прилетели светлячки! Лиза мечтала их увидеть всю жизнь, но светлячки не водятся в Подмосковье, а возможно, и нигде больше — экология ни к чёрту. Возможно, остались живые светлячки только в сказках да фильмах по сказкам. Но всё равно она сидела, слегка покачиваясь, в надежде на их появление, изредка забывая вздохнуть.

Воздух прел августом. Мерцал редкой звездочкой. Дурманил мёдом цветов.

Задумавшись, она не заметила, как плей-лист закончился. Жаль, XXXTentacion оставил после себя слишком мало песен. А может, и хорошо, что погиб молодым — страшно представить, сколько боли выпало на его долю, раз уж она так и сквозит в каждой ноте.

Всю свою жизнь Лиза провела с ощущением грядущего чего-то. Слов не подобрать, чтобы описать это чувство недозаполненности. Будто внутри отсутствовал какой-то орган, хотя тело знало — он должен быть, вот и местечко для него, но где же оно – чудесное нечто? Куда запропастилось? Будто голодная на банкете. Будто без бюстгальтера. Что-то должно быть в ней помимо всего остального, да только что?

Пустота сделалась обширнее три года назад, когда умерла мама. Лиза нахмурилась, запрещая себе вспоминать. Слишком долго залечивала шрамы, оставленные бедой. И всё равно в палисаднике её души будто выкорчевали самое любимое дерево — сакуру. Никогда впредь там не наступит весна, и облако лепестков не сорвётся под упрямым порывом маминого смеха. Искорки её добрых глаз догорели, осталась только яма от корневища, которая никак не желала зарастать травой времени.

Сморгнув печаль, Лиза вздохнула, накинула плед — холодало. Не успеешь оглянуться, как август кончится. Придётся вернуться в квартиру в Москве, ходить в университет за профессией, которая ей не интересна, улыбаться людям, которым нет до неё никакого дела (и это взаимно), толкаться в метро, которое бесит.

Вот бы отрастить крылья и улететь. Далеко-далеко, где ждут. Где её место. Где найдётся недостающий фрагмент. Существует ли такое место для неё? Лиза в последнее время сильно в этом сомневалась. Подумала было вернуться в дом за картами — раскинуть расклад на будущее. Вот уж в чём она действительно хороша, так это в картах. Однокурсницы, называющие себя её «подружками», вечно просили погадать — Лиза почти никогда не ошибалась. Гораздо чаще, чем ошибалась, отказывала, за что слыла «белой вороной» — как ей хотелось думать, ведь на самом деле подружки именовали её «овцой». Но кто нынче обижается на статусы? Вздор.

Сходить за картами Лиза не успела — судьба настигла раньше. Вполне конкретно, без тумана вероятностей.

По саду с фонариком в руках, в наспех накинутом халате бежал отец.

— Собирайся, дочь! Пришли результаты анализов. Мы срочно летим в Питер. Рейс через три часа.

В самолёте Лиза всё же добралась до карт. Вот уже третий расклад на будущее вёл её к червовому вальту. «Да ладно вам. Не собираюсь я влюбляться!» — но карты оставались неумолимы, к тому же из раза в раз окружали «молодого человека» россыпью обещаний: «счастье в любви», «сердечное приключение», «любовная любовь» и так далее. И всё бы ничего, да только ближайшее будущее прорицали не одни лишь черви. Карты жестоко подкидывали то пиковую девятку, то перевёрнутый туз – оба про недуги и большое горе. И спорить с этим было попросту глупо. Её давно беспокоило собственное самочувствие, теперь же анализы, срочный вызов в… Лиза не имела смелости даже мысленно целиком произнести ужасное название – сокращала до «онкодиспансера», словно это могло сократить страх, изрядно приправленный горьким соусом тревоги.

Спустя несколько часов Лиза узнала, что карты, которые никогда ей не лгали, не солгали.

Проклятие

«Глупость несусветная. Чепуха неимоверная. Бредятина».

— Вы уверены, что мы можем говорить прямо? — спрашивает врач у отца, но смотрит при этом на меня пустым, отстранённым взглядом.

— Конечно, говорите! Ей девятнадцать — она взрослый человек.

Врач слишком молод, чтобы ему верить. Слишком неопытен, чтобы сходу огласить приговор, а потом спокойно пойти пить чай с медсёстрами, будто только что не раздавил чью-то жизнь одним предложением. Его профессия — онколог. Мог бы просто молча выдать справку. Но он говорит. С ним что-то не так.

- …

Я смотрю на него во все глаза и понимаю: то, что он произносит, — не на человеческом языке. Люди недостаточно безумны, чтобы придумывать такие сложные, «кусачие» слова, сплетать их в ещё более витиеватые, страшные, невозможные конструкции. Врач повторяет длинно, нараспев, с гортанными модуляциями. Формула наливается силой, падает в уши и не рассеивается — воздух после неё продолжает вибрировать и гудеть, как струна, которую перетянули. Отец хватается за сердце, бледнеет, покрывается испариной.

Это магия. Не знаю, какая, но совершенно точно — чёрная. Дурная. Новая.

Врач встаёт, подходит к графину, возвращается со стаканом воды. Я отодвигаюсь от него на стуле — ножки противно, по-крысиному визжат о керамогранит. Глаза мои расширены. Отец не заметил — его смутил морок. Но я-то, я видела, как из-под штанины, из-под идеально отглаженной брючной стрелки, на миг показался хвост. Чёрный, чешуйчатый, глянцевый, как змея, и с утолщением на кончике — точь-в-точь карточный символ «пик».

Врач вздрагивает и бросает на меня резкий косой взгляд через плечо. Его глаза сужаются, и на самый-самый краткий миг я замечаю - моргает третьим веком — прозрачной, гадкой плёнкой. По его лицу пробегает едва заметная волна, словно лицо ему не принадлежит, словно это маска, которую надели второпях. Губы на маске расплываются в усмешке, готовясь повторить формулу. Он знает, что я знаю, что я разглядела его доподлинную суть. Слегка недоумевает, почему заклятие не сработало с первого раза.

Говорит:

— Высокодифференци….

Я затыкаю уши. Зажмуриваюсь. Замуровываюсь. Замираю. Не слышу. Внутри меня немое беззвучие визжит громче, чем те ножки стула. Но это спасает.

— Вы же говорили, она у вас взрослый человек, а тут детский сад какой-то! — злится доктор. В его голосе сквозит не столько обида, сколько звериная досада — жертва не хочет идти на заклание.

Меня трясёт. Отца трясёт. Хочется сбежать отсюда как можно быстрей. Дурное место. Отвратительное, как жертвенник на капище, где на закланье черному духу — я.

— Папа…

— Нам требуется время, — говорит отец, придерживая одну ладонь другой, но дрожь не унимается. – Мы… Мы пойдем…

— Времени у вас как раз практически нет! — режет по живому доктор, кем бы он ни был на самом деле — человеком или чем-то, что лишь притворяется им. — Если вы надеетесь на благоприятный исход, поспешите.

— Да-да, конечно.

Барри и дар Богини ночи

Они медленно брели по гулкому холлу. Лучший центр в России, как сказали Лизе. И врач лучший в России. А он оказался редким. Кем? Чёртом? Дьяволом? Демоном?

Отец споткнулся дважды — растерянный, как мальчишка в торговом центре. Она взяла его под руку. Теперь прохожие принимали за пациента его, а Лизу — за образцовую дочку. Ай, какая молодец! Саму же Лизу словно отрезали от тела. Тело само шло, садилось в машину, ехало в гостиницу. Тело слушало Галю, которая зачем-то прилетела с ними.

Галя выпроводила отца в бар — выпить коньяк, «полезный для сердца и нервов». Он ушёл, такой же бледный, но теперь ещё и с тяжёлой жалостью во взгляде, стоило ему глянуть на дочь.

— Ну ты как? — Галя деловито поставила перед Лизой бокал с вином. — Держишься?

Галя Лизе в общем-то нравилась. Не набивалась в матери или подруги. С первых дней в доме между ними возникло негласное соглашение: не мешать друг другу и держаться на расстоянии. Соглашение работало без сбоев уже год. Хотя на вкус падчерицы Галя была слишком простовата. Хорошо хоть «гэ» исправила. Платиновая блондинка. Вне сомнений — червонная дама.

Лиза пожала плечами.

— Знаешь, сейчас врачи чудеса творят, всякие лазерные технологии! — Галя плюхнулась в кресло напротив. — У меня подружка тоже вышла… э-э-э, в смысле просто вышла замуж…

— Я поняла, не переживай.

— Так вот, у неё после родов пошёл жуткий варикоз! Вены на ногах вот такие! — она показала на своё запястье. — И что ты думаешь? Одна операция — и всё исправили!

— Как? — не поняла Лиза.

— Ну как-как? Разрезали, вытянули вену, отмотали лишнее — полметра или около того, отрезали, зашили. Откуда я знаю? Но результат — матерь божья, хоть снова на… м-м-м, подиум!

Лиза схватила маленькую подушку, прижала к груди, как щит. Не понимая, что происходит. То есть понимая, но как это выговорить? Выговорить — значит согласиться.

Неоспоримый Галин плюс: она не ходит вокруг да около. За это, наверное, и приглянулась отцу. Рубит с плеча правду-матку.

— Ты же понимаешь, что тебе там… всё вырежут?

Лиза моргнула, всё ещё не понимая.

— Ну, матку. Рак, всё такое.

— Галя, спасибо, но мне надо побыть одной. — Лиза пошла в свою комнату, всё ещё сжимая подушку.

— Ты обиделась, что ли? — крикнула та вслед. — Если захочешь поговорить, я здесь!

Как-то само собой получилось — она оказалась на балконе. Питер не то, чтобы далеко от Москвы, но отличается, как ложка от вилки. Поздний вечер, шумный город не спит, но под ногами — изломанные крыши старых кварталов, голуби летят стаями по небу, которое ещё хранит остатки заката. В воздухе знакомые выхлопы, но пахнет свободой. Всё по-другому.

Теперь по-другому стало всё.

Лиза залезла на стульчик для курильщиков с ногами, положила голову на колени, вглядываясь в далёкие тёплые прямоугольники окон. За дымкой занавесок жили люди. Готовили, смотрели телевизор, читали книги. А за занавесками поплотнее — наверняка любили друг друга. Люди кричали, задыхаясь от счастья. Стонали так сладко. Дышали так часто. Ей же хотелось замедлиться — как можно сильней, почувствовать пульс города, где люди ночами делают новых людей.

Вместо тех, которые «вышли в тираж». Вроде неё.

Странно, но никакой грусти, никакой тоски Лиза не испытывала. Что-то упрямое сопротивлялось внутри. Что-то знало: произошла ошибка. Нет, она не воздушная наивница, чтобы не верить фактам. Просто неувязочка. Ну какой рак в девятнадцать? Откуда рак у человека, который толком никогда не болел? Даже ковид перенёс, будто обычную простуду. И доктор с этим своим хвостом, третьим веком и маской. Не привиделось же!

«Божечки, а ведь я размышляю, как самая настоящая пациентка онкологии. Здравствуй, первая стадия. "Отрицание", полагаю? Неужели мне проще поверить в магию, чем в диагноз?»

— Привет, — сказала тьма у стены справа и подмигнула алым угольком. — У тебя всё в порядке?

Лиза заморгала — оказывается, глаза в слезах. Вот и нет чёткости. А она даже не заметила, как заплакала.

— Здравствуйте, — голос надломился. Потом разглядела: парень из соседнего номера курит. Заглянул через стену. — То есть привет.

Первым порывом было сбежать в номер. Но, собственно, какого чёрта? Она встала и подошла к перегородке.

— Сегодня красиво, — задумчиво сказал он, чтобы завязать разговор, бросив на неё оценивающий взгляд. — В Питере всегда красиво. Люблю здесь бывать. У тебя что-то случилось?

— Я так скверно выгляжу, что ты спрашиваешь?

— Вовсе не скверно. Просто какая-то потерянная… Но, как видишь, я тебя нашёл! Борис.

«Какой примитивный подкат, Борис».

Однако, изобразив улыбку одними губами, сказала:

— Угостишь сигареткой Алину?

Он вскинул бровь, как взводят курок.

— Конечно. Одну секундочку.

И следом перевалился из-за стены, протягивая пачку с зажигалкой. Рубашки на нём не было. Мышцы на руках, плечах, груди — без перебора, а как надо. Красивый торс. И… пожалуй, ничего больше про него не скажешь. Обычный русый парень с правильными, но совершенно тривиальными чертами, с глазами, так и не определившимися — голубые они или серые. Показал ровные зубы в улыбке. Ровные — это важно.

— Вообще-то я не курю, — пожала она плечами, создавая уголек на краю сигареты. — Просто такой день. Понимаешь?

— Понимаю, — серьёзно кивнул он, делая последнюю затяжку. А когда затушил, изобразил рукой рыбку от себя к ней. — Не возражаешь?

— Даже не знаю… Не уверена, что это хорошая идея. У меня в номере отец и Галя…

— Мы им не помешаем.

Он скрылся за стеной, а в следующее мгновение уже стоял над пропастью между балконами на узеньком ограждении.

Лиза ахнула, в ужасе отшатнувшись:

— Ты что?! Это же восьмой этаж!

— Так ты меня пригласишь? — замер он спиной над пустотой, ухмыляясь. — Хотя могу и здесь остаться. Правда, не уверен, как надолго.

— Конечно! Приглашаю! Только слезь, ради бога. На тебя смотреть страшно.

Ей и впрямь сделалось дурно, когда глянула вниз — на очень-очень далёкую улицу, всю в огнях, с маленькими, словно игрушечными, машинками. Борису же было мало просто спуститься. Он ловко развернулся в воздухе, как акробат, спрыгнул, оказавшись чуть ли не в полупоклоне.

— Мадам, — неожиданно схватив, поцеловал руку. — Рад с вами познакомиться!

Ох уж эти парни. Из-за таких вот кульбитов мужчины и живут меньше.

То ли от сигареты — первой в году, то ли от неожиданного страха за незнакомца, наверняка не от его поцелуя — ноги стали ватными. От падения на стул удержала только его рука. Борис приобнял аккуратно, почти не нарушив границ. Их нарушил его запах: древесный, с горькими нотками — «Шанель», а сквозь него, еле уловимый, мужской, его собственный. Аромат обнял тоже, защекотал нос. Лиза слегка напряглась.

«Будь начеку. Этот полуголый парень нырнул к тебе не просто так. Ты прекрасно знаешь, чего ему хочется».

Но Борис будто услышал мысли — отступил на шаг.

— Мне кажется, этому вечеру не хватает немного магии. Хочешь увидеть настоящее волшебство? — И, не дожидаясь ответа, хлопнул себя по карманам брюк. — Абракадабра!

В следующее мгновение в его ладонях оказались две крошечные бутылочки виски из мини-бара.

Она улыбнулась:

— Какой полезной бывает бытовая магия.

Он открыл себе и ей. «За знакомство». Сел на пол спиной к стене, уставившись на ночной город. Лизе показалось, его глаза полыхнули в тенях, как у зверя. Вгляделась — нет, привиделось.

Помолчали.

— Мне почему-то кажется, — начал Борис, — у нас обоих что-то стряслось. Знаешь такое ощущение… Шестое чувство подсказывает.

— Бывает.

— Так вот. И ещё ты же в курсе, как говорят: открыться проще незнакомому, — он сделал паузу, — человеку. Поболтаем? У меня, например, сегодня бизнес отжали. Представляешь? Я из зала суда недавно вернулся. Партнёры подставили, а адвокат — скотина, не подготовил базу. В договоре одиннадцать лишних пунктов, и, конечно, их обошли…

Он принялся ходить по балкону туда-сюда, дымя новой сигаретой. Лиза сделала глоток. Вовсе не этого она ожидала.

Виски пролился внутрь расплавленным оловом. Или зельем. Показалось, спутал, хотя на самом деле наоборот — расставил мысли по местам, придал им стройность. Слова Бориса точно играли в чехарду, вставали в предложениях вразнобой и как попало, путая смыслы. Нет, конечно, нет. Не мог он всерьёз говорить с ней о бизнесе. Всё не то и не так.

Она зажмурилась. Испытала чувство редкого сорта: ещё чуть-чуть и что-то произойдёт. Не хватает самой малости, щепотки, чтобы чудо случилось. А чуда ой как хотелось. Прямо здесь и сейчас, потому что иначе — только уныние, страх, да глупый разговор. Лизе не хватало волшебного слова. Но она напряглась, зажмурилась ещё крепче и изо всех сил пожелала… иного.

***

Когда же открыла глаза…

Я словно проснулась от долгого мучительного сна. Свежий ветерок, долетевший, должно быть, от самой Балтики, подействовал как компресс на лбу при горячке. Обманы спали. Иллюзии развеялись. Город преобразился. Петербург вспыхнул, воссиял королем ночи. Во мне шевельнулся дар, и я увидела истину.

Напротив меня стоял вампир. Древний, исполненный мерцанием кожи под бледным светом луны, которая в кои-то веки решила самолично взглянуть на ночную северную столицу. Уж не этот ли коварный хитрец приманил полноокую ночную богиню? Вампир почуял упавшую ширму реальности, взглянул прямо в мои глаза своими пугающе горящими во мраке. Я угадала – ночной охотник. Вот почему спрашивал позволения войти – без него бы не смог.

- «Случайная встреча — это ещё не жест судьбы, но уже улыбка на краешке ее губ», - вымолвил он, склонившись в поклоне. – Будьте моей госпожой этой ночью, мадам Созерцательница.

- О, ты цитируешь Макса Фрая, - не зная, как мне быть сказала я, отступая от его опасного образа. Руки сами принялись поправлять складки на домашней одежде, к случаю прискорбно не подходящей. – А как же твой бизнес?

- Бизнес и прочую ересь оставим за ширмой дня, моя госпожа, - он выпрямился и показался удивительно красивым. Словно все черты человека чуть сместились, в одночасье сделавшись идеальными. – Признаться, я никак не ожидал встретить кого-то из вашего славного племени сегодня и здесь – в юдоли дождей. Почтите же меня своим обществом, Созерцательница.

Я ничего не понимала. Какое такое племя? Откуда столько тонкого почтения в голосе? Почему нахальный парень вдруг обернулся бессмертным мифическим существом, к которому, стоит признать, удивительно влекло. И, хотя это было совершенно не в моих правилах - в последнее время всё шло не как полагается, поэтому, вздохнув, чувствуя себя оказавшейся на пороге в неизвестность, где с равным успехом сокрыто либо чудо, либо пропасть, — я шагнула. Приняла его руку.

Он улыбнулся криво и загадочно, обнажив острые клыки, принял руку и совершив неожиданно легкое, почти танцевальное движение, закружил меня. Оглянуться не успела, как оказалась прижатой к сильной груди. Однако, какой высокий! Как приятно от него пахнет, теперь ещё и опасностью. Я положила ладонь на крепкий торс – прохладный, не ледяной, совсем даже не мертвый – зря болтают про «нежить». Мёртвое не пахнет так, что хочется вдыхать и вдыхать.

- Так ты вампир? – сказала я, и прозвучало это до ужаса наивно, почти глупо. – Эм-м-м, прости.

Он засмеялся, не надменно, а как-то совсем по-простому, словно спросила его: «ты обрезан»?

- Давай-ка заново познакомимся. Меня зовут Барри Энгельстоун. Я и впрямь вампир. Скажу без ложной скромности – высший. Поэтому отринь страхи – пить тебя я не собираюсь. Не то чтобы мне этого не хотелось, просто зачем портить первое впечатление? И уж тем более, остаться в памяти Созерцательницы бесчестным кровопийцей. Сама понимаешь, какие последствия могут произойти.

- Разумеется, последствия… - сощурилась я, словно и впрямь понимала, о чем он. – Честно говоря, мне несколько недостаёт опыта в общении с вашим… племенем, так что будь, пожалуйста, терпелив, если скажу какую-нибудь глупость.

- Обожаю глупости! – склонившись, шепнул он на ухо. Губы почти коснулись мочки, поцеловали дыханием.

Вдруг пол ушел из-под ног, мир обернулся вокруг своей оси, как перед обмороком, я ахнула и обнаружила себя на крыше. Не просто на крыше, на самом ее краешке – внизу пропасть, огни города, игрушечные машинки. Непременно бы упала, если бы сильные руки Барри не держали, не прижимали бережно и нежно, так крепко, так уверенно, что страх, на миг поглотивший сознание, треснул льдом, начал крошиться, уступая место восторгу.

- Это… Это невероятно! – воскликнула я, хотя голос чуть дрогнул. – Барри, что ты сделал?

- Перенес нас в очень красиво место, - сказал он едва ли громко и дыхание коснулось щеки. – Тебе нравится?

- Слушай, вообще-то я – знатная трусиха и не делай так больше, но тут невероятно! Словно мы на краю мира. Ты уверен, что крепко держишь?

- Уверен, - улыбка прорезалась в слове.

Поборов остатки страха, я с огромным трудом оторвала свои руки от его и расправив плечи, раскинула их в стороны. Как в «Титанике». Только вместо воды — город. Город под нами тек сияющим океаном магистралей, подмигивал светофорами, пялился глазами витрин, точно не веря – эких дураков повстречал! Я засмеялась, глядя на безумное великолепие внизу. Впервые за долгое, очень долгое время, испытала укол счастья. Короткий. Колкий. Как вакцина от всего, что случилось раньше днем.

Развернулась и прижалась к обнажённому торсу своего проводника в ночь. Словно не познакомилась с ним час назад. Словно знала давно. Словно мы не посторонние. Так оно и становилось: нас успела связать как минимум одна общая тайна — это приключение на краю. Там, где кончаются правила и начинается чувства.

Словно подслушав мысли, а может, и впрямь их услыхав, Барри, который глядел не отрывая глаз, попутно наматывая выпавший локон моих волос на указательный палец, спросил:

- А ведь ты мне пока не открыла своего имени, Созерцательница…

- Отчего же? – отстранилась я, взглянув на него снизу вверх. – Меня зовут Лиза.

- Хм, а мне послышалось Алина…

- Ой! – краска залила лицо, аж щеки полыхнули алым. – Прости! Я совершенно не умею врать, сам видишь – запуталась на ровном месте.

Он хохотал без злобы. Ему впрямь стало весело. И мне тоже, сквозь смущение.

— Но, послушай, Созерцательница, ты вольна назваться хоть Кариной, хоть Наташей, хоть Лизой. Это имена одного толка — шелуха. Имя-ширма, имена для всех прочих, но не для нас с тобой. Открой мне секрет: как тебя зовут на самом деле?

— Но... у меня нет другого имени, — расстроилась я. И вдруг поняла, что это снова неправда. Есть. Просто я его не знаю. Или забыла. Или никогда не слышала. — И что-то мне подсказывает, тебе это уже известно.

Он отступил. Помог спуститься с парапета на пологую поверхность. На крыше обнаружилось что-то вроде мансарды со столиком и тонкими стульчиками — будто сплетёнными из лоз, обращённых в металл. Руки мастера, который знал - красота должна быть хрупкой на вид.

— Ты права. Нечто в этом духе я и подозревал, — подмигнул Барри. — Не могу поверить собственному везению: встретить не просто Созерцательницу, но ещё и засвидетельствовать её имя перед ликом святой ночи.

Он отвел меня на другую сторону здания. Оттуда открылся вид на старый город – не слишком высокий, пропитанный историей, тайнами, воспоминаниями тысяч людей - заложников вековых зданий. Узкие высокие окна отбрасывали теплый желтый свет, словно не сговариваясь все обитатели квартир решили нынешней ночью зажечь свечи. Огоньки слабо мигали, как пламя на приветливом ветру. Как в храме.

— Юная леди, посмотри внимательно на то, что ты видишь. И, не думая излишне долго — дабы не смутить истину сомнениями — назови имя, которое придёт на ум первым. Произнеси его достаточно громко, чтобы город услышал, чтобы ночь забыла обо всех остальных, приняв тебя в свои объятия точно любимую дочь.

Вот опять. Глупость несусветная! Но… Хватит с меня злой обыденности. Раз предлагают – включайся в игру! Я забыла обо всём и подчинилась напутствиям вампира. Зажмурилась, чувствуя в груди невероятное волнение, точно это не шутка, не просто так, а и впрямь – таинство. Рождение. Начало чего-то большего, чем я сама. Волна тепла поднялась от кончиков пальцев босых ног, достигла горла, губ, кольнув кончик языка.

— Эльза, — шепнула я беззвучно. А потом, без подсказок, по наитию, закричала в ночь: — Эльза! Моё имя Эльза! Эй, слышишь, богиня-ночь? Я — твоя дочь, Эльза!

Ночь ответила мякнувшей кошкой. Кошка испуганно удрала, а я засмеялась.

- Барри, Барри – это прекрасно! Как же мне сейчас хорошо!

Он стоял в стороне тоже босой, со скрещенными на груди руками. Глядел в прищуре наставника как на ученицу, что не подвела возложенных надежд. Или на чудо, которому помог состояться.

— Кто бы мог подумать, — сказал он. — Мне посчастливилось встретить красавицу с именем самой Снежной королевы.

— Ах, как-то даже не подумала про ту Эльзу, — засмеялась я. — Неужели это подсознательное? Выбрала имя диснеевской принцессы — вот растяпа! Это ты виноват — поторапливал! Но я и сама хороша: могла бы подольше подумать. Постой, а можно всё переиграть? Стать, например, Ариэль? Ариэль больше подходит — я ведь, как и она, рыжая...

- Боюсь, уже поздно, - Барри притворился расстроенным, и это было видно в приподнятом уголке губ. – Взгляни на небо во-о-н там…

Я проследила за направлением его руки и обомлела.

Питер вновь обложили облака. Невидимые в ночи — их выдавала только исключительная прожорливость. Все звёзды они уже подъели, кроме ровного круглого пятачка прямо над головой. Там точно невидимый столб поднялся от земли прямиком в космос. В круглое отверстие с идеально ровными краями на меня кучно глядели звёзды. Сколько же их было! Тьма. Должно быть, отпихивали подружек, лишь бы пролезть поближе к краю, хотя бы одним глазком взглянуть на новоявленную... кого? Неужто меня? Меня?!

Голова закружилась от игры в «гляделки» со звездами.

Барри шагнул, обнял и рука соскользнула по спине на талию, дальше, ниже. Так непринуждённо легко, выдав опытного соблазнителя.

- Ночь и я засвидетельствовали твое новое имя, Созерцательница. Ты – особенная и нету такой другой. Носи его с гордостью, помни, где обрела. Сохрани в сердце и памяти, ибо только это имеет значение, ведь в этом вся ты.

Он склонил голову и коснулся лбом моего лба. Терпкий аромат кожи смешивался с теплом дыхания — его и моего. Граница между «я» и «ты» истончилась. Ничего более волнительного со мной прежде не случалось.

- К тому же, будь ты Ариэль, - спустя минуту сказал Барри, добавив в голос сахар. - Ума не приложу, чем бы мы занялись дальше. У нее же хвост.

Я прыснула, прижимаясь к нему плотнее. Фразочка вышла на «троечку». Не слишком-то высокопарно для высшего вампира, больше подходит Борису, но, с другой стороны… Он хотя бы остался честен. Озвучил свои желания. Когда же в молчании различил согласие, легко поднял на руки. Я обняла вампира за шею. Думала, мы полетим над неспящим городом. Но нет. Вновь волна головокружения, и мы на балконе. Теперь уже его.