Kitabı oxu: «Спартак на английском языке с параллельным переводом на русский»

Глава

Хотите читать классику на английском, но боитесь, что не поймёте ни слова?

Эта книга — для тех, кто учит язык. После каждого предложения сразу идёт русский перевод. Вы просто читаете увлекательный текст и тут же понимаете смысл. Слова запоминаются сами, без зубрёжки и словаря.

«Спартак» — это история о восстании гладиаторов, о свободе и цене, которую за неё платят. Рим, арены, заговоры и человек, бросивший вызов великой империи. Сюжет держит в напряжении, а имена и события запоминаются сами — потому что интересно, а не потому что надо.

Хотите только понимать написанное — читайте про себя. Хотите слышать речь и говорить бегло — читайте вслух: именно так формируется произношение и уходит языковой барьер.

А если кто-то скажет, что без грамматики не заговорить, напомните: по-русски мы все заговорили задолго до того, как узнали, что «жи» и «ши» пишутся с буквой «и».

© Самойлов А.Г., 2026г.

Raffaello Giovagnoli Рафаэлло Джованьоли

Spartacus Спартак

Chapter I Глава I

The Generosity of Sulla Щедрость Суллы

At dawn on the fourth day before the Ides of November (November 10) in the year 675 of the Roman era, during the consulate of Publius Servilius Vatius Isauricus and Appius Claudius Pulcher, Rome was swarming with people who were pouring from all parts of the city to the Circus Maximus. На рассвете четвертого дня перед ноябрьскими идами (10 ноября) 675 года римской эры, в консульство Публия Сервилия Ватия Исаврика и Аппия Клавдия Пульхра, Рим кишел народом, который валил из всех частей города к Большому цирку.

From the narrow, crooked and crowded streets of Esquiline and Suburra, inhabited mainly by common people, the crowd, ever growing, rushed and seethed along the main streets - Tabernola, Goncharnaya, Novaya and others, heading in one direction - to the circus. От узких, кривых и многолюднейших улиц Эсквилина и Субурры, населенных преимущественно простым людом, толпа, все нарастая, стремилась и бурлила по главным улицам – Табернольской, Гончарной, Новой и другим, направляясь в одну сторону – к цирку.

Citizens, workers, capite censi, freedmen, old, crippled and scarred gladiators, beggars and crippled veterans of the proud legions - the victors of Asia, Africa and the Cimbri, commoners, jesters and buffoons, dancers and crowds of frisky, jumping children made up an endless procession of people. Граждане, рабочие, capite censi,отпущенники, старые, искалеченные и покрытые рубцами гладиаторы, нищие и изувеченные ветераны гордых легионов – победителей Азии, Африки и кимвров, простолюдинки, шуты и скоморохи, танцовщицы и толпы резвых, прыгающих детей составляли бесконечную вереницу людей. Joyful faces, cheerful looks, carefree speeches and light jokes on the lips undoubtedly testified to the fact that the people were going to some favorite spectacle. Радостные лица, веселые взгляды, беззаботные речи и легкие шутки на устах несомненно свидетельствовали о том, что народ шел на какое-то излюбленное зрелище.

All these numerous, impetuous, talkative crowds filled the streets of the great city with a chaotic, powerful hum, reminiscent of the buzzing of a thousand swarms of bees, and the sad appearance of the sky, completely covered with gloomy grayish clouds, which foreshadowed rain rather than clear weather, seemed unable to confuse the Quirites and darken the joy shining on their faces. Все эти многочисленные, стремительные, говорливые толпы наполняли улицы великого города хаотическим, мощным гулом, напоминавшим жужжание тысячи пчелиных роев, и печальный вид неба, сплошь затянутого хмурыми сероватыми тучами, которые предвещали скорее дождь, чем ясную погоду, казалось, не мог смутить квиритови омрачить веселья, сиявшего на их лицах.

The morning wind, blowing from the hills of Latium and Tusculum, was fresh and piercing. Утренний ветер, веявший с холмов Лациума и Тускулума, был свеж и пронзителен. Many of the townspeople walked carefully wrapped in the folds and hoods of their paenula; others covered their heads with petasus or pileus, and everyone tried to wrap themselves up as closely as possible - the men in their abolli and togas, the women in stola and palli. Очень многие горожане шли, тщательно закутавшись в складки и капюшоны своей пенулы; другие покрыли голову петазом или пилеем, и все старались закутаться поплотнее – мужчины в свои аболлы и тоги, женщины – в столы и паллы.

The Circus, built in 138 AD by the Emperor Tarquinius the Elder after the conquest of Apiola, then decorated and expanded by the last king, Tarquinius the Proud, began to be called the Great Circus in 533 AD, when the censor Quintus Flaminius built another circus named after him. Цирк, построенный в 138 году от основания Рима царем Тарквинием Древним после завоевания Апиолы, затем украшенный и расширенный последним царем, Тарквинием Гордым, начал называться Большим с 533 года от основания Рима, когда цензор Квинт Фламиний выстроил другой цирк, названный его именем.

The Circus Maximus, situated in the Murcian Valley, between the Palatine and Aventine Hills, had not yet, at the time of the events described in this book, attained the immense size and splendor which Julius Caesar and Octavian Augustus later gave it; nevertheless, it was a vast and majestic building, two thousand one hundred and eighty paces long and nine hundred and ninety-eight paces wide, and capable of accommodating over one hundred and twenty thousand spectators. Большой цирк, расположенный в Мурсийской долине, между Палатинским и Авентинским холмами, не достиг еще ко времени событий, описываемых в этой книге, тех необъятных размеров и того великолепия, которые придали ему впоследствии Юлий Цезарь и Октавиан Август; все же это было огромное, величественное здание длиною в две тысячи сто восемьдесят шагов и шириною в девятьсот девяносто восемь, могущее вместить свыше ста двадцати тысяч зрителей.

Almost oval in shape, it was cut off on the west in a straight line, while its eastern side was closed by a roundness. Имевшее почти овальную форму, оно было срезано с запада по прямой линии, восточная же его сторона замыкалась округлостью. In its western part there was a straight oppidum - a building with thirteen arches. В западной части его находился прямой оппидум – постройка с тринадцатью арками. In the middle of these arches was one of the two main entrances to the circus, called the Front Gate, since through it the procession with the images of the gods entered the arena, the appearance of which served as a signal for the beginning of the games. В средней из этих арок был один из двух главных входов в цирк, называемый Парадными воротами, так как через них на арену входила процессия с изображениями богов, появление которой служило знаком для начала игр. In the remaining twelve arches were located the stables, or "dungeons", where chariots and horses were kept when the circus served as a racetrack, gladiators and wild animals, when bloody competitions were to take place, giving the Roman people the greatest pleasure. В остальных двенадцати арках были расположены конюшни, или «темницы», где помещались колесницы и лошади, когда цирк служил для бегов, гладиаторы и хищные звери, когда должны были происходить кровопролитные состязания, доставлявшие римскому народу величайшее удовольствие.

From the oppidum, numerous rows of steps ran in complete circles, serving as seats for the spectators; for the purpose of more convenient access to them, they were crossed by passages; the latter gave rise to other, internal passages, which led to the numerous exits of the circus, called vomitoriums. От оппидума сбегали полными кругами многочисленные ряды ступенек, служивших сиденьями для зрителей; в целях более удобного доступа к ним они были пересечены проходами; последние давали начало другим, внутренним проходам, которые вели к многочисленным выходам цирка, называемым вомиториями.

The rows of seats ended in a portico, under arches, where there were seats for noble women. Ряды сидений оканчивались в портике, под арками, где были места для знатных женщин.

Opposite the Parade Gate were the Triumphal Gates. Напротив Парадных ворот находились Триумфальные ворота. They served as the entrance for victors. Они служили для входа победителей. To the right of the oppidum and closer to the Parade Gate were the Gates of Death. По правую сторону от оппидума и ближе к Парадным воротам находились Ворота смерти. Through this ominous door, special circus servants pulled out the mutilated and bloody bodies of slain or dying gladiators using long hooks. Через эту зловещую дверь особые служители цирка вытаскивали при помощи длинных крючьев изуродованные и окровавленные тела убитых или умирающих гладиаторов.

On the platform of the oppidum, special seats were fenced off with barriers, intended for consuls, magistrates, vestals and senators. На площадке оппидума были огорожены барьерами особые сиденья, предназначенные для консулов, магистратов, весталок и сенаторов. All the other seats had no barriers and were in no way different from each other. Все остальные сиденья не имели барьеров и ничем не отличались друг от друга.

Cutting across the arena, between the oppidum and the Triumphal Gate, there was a low wall, the so-called ridge, stretching for almost five hundred paces. Разрезая арену, между оппидумом и Триумфальными воротами тянулась почти на пятьсот шагов низкая стена, так называемый хребет. It served to determine the distance during the races and had at both ends a group of columns, called metas. Она служила для определения дистанции во время бегов и имела на обоих концах по группе колонок, называемых метами.

In the middle of the ridge rose an obelisk of the sun, and on its sides were towers, columns, altars and statues; between the latter were statues of Ceres and Venus of Mursia. Посредине хребта возвышался обелиск солнца, а по сторонам его – башенки, колонны, жертвенники и статуи; между последними – статуи Цереры и Венеры Мурсийской.

Around the arena rose a parapet, on which rested the seats of the amphitheater. Вокруг арены возвышался парапет, на который опирались сиденья амфитеатра. The parapet was eighteen paces high and was called the podium; along it ran a ditch filled with water, called the eurypus, and behind the ditch rose an iron grate: all these barriers served to protect the spectators from possible attacks by wild animals that roared and raged in the arena. Парапет был вышиной в восемнадцать шагов и назывался подиумом; вдоль него тянулся ров, наполненный водой, называемый эврипом, а за рвом подымалась железная решетка: все эти преграды служили для охраны зрителей от возможного нападения диких зверей, которые рычали и свирепствовали на арене.

Such was the appearance of this grandiose building, intended for spectacles in Rome, in the year 675 from the foundation of the city. Таков был вид этого грандиозного помещения, предназначенного для зрелищ в Риме, в 675 году от основания города. And into this enormous building, entirely worthy of the people, whose victorious eagles had already flown around the whole world, endless crowds of common people, and horsemen, patricians and matrons flocked every hour, every minute, filling the circus, in order to carefreely enjoy their favorite and pleasant spectacle. И в это громадное здание, вполне достойное народа, победоносные орлы которого облетели уже весь мир, стекались ежечасно, ежеминутно, заполняя цирк, и бесконечные толпы простого народа, и всадники, патриции и матроны, для того чтобы беззаботно насладиться излюбленным и приятным зрелищем.

So, what happened on this day? Итак, что же происходило в этот день? What holiday? Какой праздник? What spectacle attracted such a crowd of people to the circus? Какое зрелище привлекало такую массу народа в цирк?

Lucius Cornelius Sulla the Fortunate, ruler of Italy, the terror of Rome, perhaps to distract himself from the suffering caused to him by an incurable skin disease that had been tormenting him for two years, ordered a few weeks ago that he would entertain and entertain the Roman people with spectacles for three days in a row. Луций Корнелий Сулла Счастливый, властитель Италии, гроза Рима, быть может, чтобы отвлечься от страданий, которые причиняла ему неизлечимая кожная болезнь, мучившая его уже два года, приказал несколько недель тому назад оповестить, что три дня подряд он будет угощать и развлекать зрелищами римский народ.

And already on the eve of the spectacles in the circus, the entire Roman rabble sat on the Campus Martius and along the Tiber at tables prepared by order of the formidable dictator. И уже накануне зрелищ в цирке вся римская чернь восседала на Марсовом поле и вдоль Тибра за столами, приготовленными по приказанию грозного диктатора. They feasted noisily until nightfall, indulging in an unbridled orgy at the end. Она шумно пировала вплоть до наступления ночи, предавшись под конец разнузданной оргии. This feast, organized by the terrible enemy of Gaius Marius, was distinguished by royal luxury and splendor, an unprecedented abundance of food and the finest wines. Этот пир, устроенный страшным врагом Гая Мария, отличался царской роскошью и великолепием, неслыханным изобилием пищи и самых тонких вин. It took place in the triclinium, specially built for this celebration in honor of the Roman people. Происходил он в триклинии,специально сооруженном для данного празднества в честь римского народа.

The generosity of Sulla the Fortunate was such that he donated a tenth of his wealth for these festivals and games held in honor of Hercules. Щедрость Суллы Счастливого была такова, что для этих празднеств и игр, устроенных в честь Геркулеса, он пожертвовал десятую часть своих богатств. Forty-year-old and even older wines were destroyed daily and large quantities of food were thrown into the river. Ежедневно уничтожались сорокалетние и еще более старые вина и большое количество съестных припасов выбрасывалось в реку.

Thus, Sulla with his left hand gave the Romans part of the wealth that he had plundered with his rapacious right, and the sons of Quirinus, who in the depths of their souls mortally hated Lucius Cornelius Sulla, accepted from him with an outwardly cheerful air the spectacles and treats. Таким образом, Сулла левой рукой дарил римлянам часть богатств, которые он награбил хищной правой, и сыны Квирина, в глубине души смертельно ненавидевшие Луция Корнелия Суллу, принимали от него с наружно веселым видом зрелища и угощения.

Day had come. Наступил день. Bright rays of the sun, piercing the clouds, began to gild the tops of ten hills, temples, basilicas and the patrician palaces sparkling with the whiteness of precious marble. Яркие солнечные лучи, пронизывая тучи, начали золотить вершины десяти холмов, храмы, базилики и сверкающие белизной драгоценного мрамора дворцы патрициев. With their life-giving warmth they warmed the people seated on the benches of the Circus Maximus. Своей живительной теплотой они согревали людей, разместившихся на скамейках Большого цирка.

Over a hundred thousand citizens awaited the Roman people's favorite spectacle - the fights between gladiators and wild animals. Свыше ста тысяч граждан ожидали наиболее любимого римским народом зрелища – боев гладиаторов и диких зверей. Among these hundred thousand people, matrons, patricians, knights, tax collectors, argentarii (bankers) and wealthy foreigners, who flocked from all over Italy and the world to the Eternal City, were shown off in groups in the best places. Среди этой сотни тысяч людей красовались группами налучших местах матроны, патриции, всадники, сборщики податей, аргентарии (банкиры) и богатые иностранцы, стекавшиеся со всех концов Италии и всего мира в Вечный город.

Coming much later than the common people, these favorites of Fortune found suitable and comfortable places for themselves. Пришедшие много позже простого народа, эти любимцы Фортуны находили себе места подходящие и удобные. Among the various professions that did not require much labor, which many Romans were engaged in, often without bread and shelter, but never missing an opportunity to proudly exclaim: "Noli me tangere: civis romanus sum", there was also the trade of the Locarii: proud idlers came early in the morning to the building where a public spectacle was to take place, and occupied the best places for rich citizens and patricians. Среди разных профессий, не требующих особого труда, которыми занимались многие римляне, зачастую не имевшие хлеба и крова, но никогда не упускавшие случая с гордостью воскликнуть: «Noli me tangere: civis romanus sum»,был и промысел локариев:гордые бездельники приходили рано утром в здание, где должно было состояться публичное зрелище, и занимали лучшие места для богатых граждан и патрициев. The latter came to the circus when it was convenient for them, and, having paid two or three sesterces, received places from the Locarii. Последниеявлялись в цирк, когда им было удобно, и, заплатив два или три сестерция, получали от локариев места.

It is difficult to imagine the magnificent panorama presented by the circus, filled with more than one hundred thousand spectators of both sexes, of every age and status. Трудно себе представить ту великолепную панораму, которую представлял цирк, заполненный более чем ста тысячами зрителей обоего пола, разного возраста и положения. Laticlaves, angusticlaves, praetextas, stoles, tunics, palliums and peplums, changing and merging into the most varied combinations of colors, presented to the gaze all the shades of the rainbow. Латиклавы, ангустиклавы, претексты, столы, туники, паллы и пеплумы,меняясь и сливаясь в разнообразнейшие сочетания цветов, являли взору все оттенки радуги. The noise of this mass of people, terrible as the roar of a volcano, the flashing of heads and hands, reminiscent of the furious and menacing swell of the sea during a storm, were only details of the magnificent, incomparable picture that the Circus Maximus presented at that moment. Шум этой массы народа, страшный, как гул вулкана, мелькание голов и рук, напоминающее яростное и грозное волнение моря во время бури, были лишь деталями великолепной, ни с чем не сравнимой картины, которую представлял Большой цирк в этот момент.

In the amphitheater the common people ate the food they had brought with them. В амфитеатре простолюдины ели принесенную с собою пищу. They devoured with great appetite ham, cold beef, their favorite blood sausage, and cheese and honey pies or biscuits; the meal was accompanied by witty remarks, obscene jokes, carefree chatter, loud, incessant laughter, and frequent libations of Veliterna, Massican, or Tusculan wine. С большим аппетитом они уплетали ветчину, холодную говядину, излюбленную кровяную колбасу и сырные и медовые пирожки или сухари; еда сопровождалась острыми словечками, непристойными шутками, беззаботной болтовней, громким беспрерывным смехом и частыми возлияниями велитернского, массикского или тускуланского вина.

Sellers of fried beans and pies found customers among the plebeians, who, wanting to pamper their wives and children, bought these cheap dishes. Продавцы жареных бобов и пирожков находили покупателей среди плебеев, которые, желая побаловать своих жен и детей, покупали эти дешевые кушанья. Naturally, these complacent plebeians soon had to resort to wine sellers to quench the thirst caused by fried beans and to sip from jugs of the liquid that the sellers insolently called Tusculan wine. Естественно, что эти благодушные плебеи должны были вскоре прибегать к продавцам вина, чтобы заглушить жажду, вызванную жареными бобами, и тянуть из кувшинов жидкость, которую продавцы нагло называли тускуланским вином.

Here and there, exquisitely polite and important families of the rich, equestrians and patricians gathered in groups, chatting and laughing. Там и сям собирались в группы, болтали и смеялись изысканно вежливые и важные семьи богачей, всадников и патрициев. Elegant dandies covered the hard seats with mats and carpets and opened parasols to protect beautiful matrons and graceful girls from the scorching rays of the sun. Элегантные щеголи покрывали циновками и коврами твердые сиденья и открывали зонтики, чтобы защитить красивых матрон и грациозных девушек от палящих лучей солнца.

Near the Triumphal Gate, in the third row, sat a matron of extraordinary beauty between two horsemen. Близ Триумфальных ворот, в третьем ряду, сидела между двумя всадниками матрона необыкновенной красоты. This woman, with her rounded, slender and flexible figure and luxurious shoulders, at first glance gave the impression of being a true daughter of Rome. Эта женщина своим округлым, стройным и гибким станом и роскошными плечами с первого взгляда производила впечатление подлинной дочери Рима.

Regular facial features, a large forehead, a beautifully curved nose, a small mouth on the lips of which the desire for hot kisses seemed to live, large black, expressive eyes gave her an enchanting charm. Правильные черты лица, большой лоб, красиво изогнутый нос, маленький рот, на губах которого, казалось, живет желание горячих поцелуев, большие черные, выразительные глаза придавали ей чарующую прелесть. Soft and fine hair the color of a raven's wing, thick and uncurled, gathered on the forehead with a diadem of precious stones, fell on her shoulders. Мягкие и тонкие волосы цвета вороного крыла, густые и незавитые, собранные на лбу диадемой из драгоценных каменьев, ниспадали на плечи.

She wore a tunic of the finest white woolen material, trimmed at the bottom with an elegant gold stripe, allowing all the grace of her body to be seen; over the tunic fell a white palla with purple stripes in beautiful folds. На ней была туника из тончайшей белой шерстяной материи, отороченная внизу изящной золотой полосой, позволявшая видеть всю грацию ее тела; поверх туники ниспадалакрасивыми складками белая палла с пурпурными полосами.

This woman, so richly dressed and so beautiful, was probably not yet thirty years old; she was Valeria, the daughter of Lucius Valerius Messala, and half-sister of Quintus Hortensius, the famous orator and rival of Cicero, consul of 685. Этой женщине, так роскошно одетой и такой красивой, не было, вероятно, еще и тридцати лет; то была Валерия, дочь Луция Валерия Мессалы, единоутробная сестра Квинта Гортензия, знаменитого оратора, соперника Цицерона, консула 685 года. Only a few months before, Valeria had been rejected by her husband on the pretext of her barrenness. Всего несколько месяцев назад Валерия была отвергнута своим мужем под предлогом ее бесплодия. In reality, the reason for the divorce was her behavior, which had long been the subject of loud talk throughout Rome: rumor considered Valeria a dissolute woman, and thousands of voices gossiped about some of her not entirely pure affections. В действительности же причиной развода было ее поведение, о котором шли давно громкие толки по всему Риму: молва считала Валерию развратной женщиной, и тысячи голосов сплетничали о некоторых ее не совсем чистых привязанностях. Be that as it may, she separated from her husband in such a way that her honor remained sufficiently protected from such reproaches. Как бы то ни было, но она разошлась с мужем таким образом, что ее честь осталась достаточно защищенной от подобных нареканий.

Beside her sat Elvius Medullius, tall, pale, thin, sleek, perfumed. Возле нее сидел Эльвий Медуллий – длинный, бледный, худой, прилизанный, надушенный. His fingers were adorned with gold rings set with double precious stones; his neck was adorned with a gold chain studded with medals and gems. Его пальцы были унизаны золотыми кольцами с двойными драгоценными каменьями в оправе; шею его украшала золотая цепь с медалями и геммами. An ivory wand, with which he usually played as he walked, completed his elegant attire. Палочка из слоновой кости, которой он обычно развлекался на ходу, завершала его изящный наряд.

On the motionless and expressionless face of this man was the stamp of boredom and apathy, which already at the age of thirty-five had made life uninteresting for him. На неподвижном и невыразительном лице этого человека лежала печать скуки и апатии, которая уже в тридцать пять лет сделала для него жизнь неинтересной. Elvius Medullius was one of those noble Romans, revelers and sybarites, who left the right to sacrifice themselves for the fatherland and glory to the rabble of the Tunicates. Эльвий Медуллий был из тех благородных римлян, кутил и сибаритов, которые предоставляли право жертвовать собой за отечество и славу сброду туникатов. The oligarchs entrusted to the mob the mission of conquering kingdoms and subjugating peoples, while for themselves, unless they preferred to rapaciously rule the provinces entrusted to them, they left the labor of squandering their family estates in luxurious idleness. Олигархи возложили на чернь миссию завоевания царств и покорения народов, за собою же, если только не предпочитали хищнически управлять вверенными им провинциями, оставляли труд проматывать в роскошной праздности родовые имения.

On the other side of Valeria Messala sat Marcus Decius Caedicius, a patrician of about fifty, with a round, open face, cheerful, handsome, short, stocky, plump, for whom the greatest happiness consisted in staying as long as possible at the table in the triclinium. По другую сторону Валерии Мессалы сидел Марк Деций Цедиций, патриций лет пятидесяти, с круглым, открытым лицом, веселый, красивый, невысокого роста, коренастый, толстый, для которого высшее счастье заключалось в возможно более продолжительном пребывании за столом в триклинии. Marcus Decius Caedicius spent half his day savoring the exquisite dishes prepared for him by his cook, one of the most famous specialists, the pride of Rome. Марк Деций Цедиций тратил половину своего дня на смакование изысканных блюд, которые ему приготовлял его повар, один из известнейших специалистов, составлявших гордость Рима. The other half of the day he devoted to mentally enjoying the pleasant sensations that he would experience in the evening in the triclinium. Другую половину дня он посвящал мысленному наслаждению теми приятными ощущениями, которые он будет испытывать вечером в триклинии. In a word, Marcus Decius Caedicius, digesting his dinner, dreamed of the hour of supper. Одним словом, Марк Деций Цедиций, переваривая обед, мечтал о часе ужина.

Here also came Quintus Hortensius, who filled the whole world with the fame of his eloquence. Сюда же позже пришел Квинт Гортензий, наполнявший весь мир славой своего красноречия. Quintus Hortensius was not yet thirty-six years old. Квинту Гортензию еще не исполнилось тридцати шести лет. He had long studied the manner of moving and speaking, learned to control his every gesture, every word, so that in the Senate, in the triclinium, or elsewhere, his every movement revealed a striking nobility and grandeur that seemed innate. Он долго изучал манеру двигаться и говорить, научился управлять каждым своим жестом, каждым словом, так что в Сенате, в триклинии или в ином месте каждое его движение обнаруживало поразительное благородство и величие, казавшиеся врожденными. In clothing he recognized only dark colors, but the folds of his laticlava were arranged with refined grace and art, which further set off the beauty and majesty of his bearing. В одежде он признавал лишь темные цвета, но складки его латиклавы были расположены с утонченным изяществом и искусством, что еще более оттеняло красоту и величавость его осанки. At the time of our story, he had already served in the legions fighting against the Italian allies in the Marsic, or civil, war, and in two years became first a centurion and then a tribune. Ко времени нашего рассказа он уже прошел службу в легионах, сражавшихся против итальянских союзников в марсийской, или в гражданской, войне, и за два года сделался сперва центурионом,а затем трибуном.

A learned and eloquent orator, Hortensius was a very skilled artist and owed half of his triumphs to his melodious voice and all the tricks of the art of declamation, which he had mastered so well that even Aesop, the famous tragic actor, and the famous Roscius hastened to the Forum when Hortensius delivered his speeches in order to learn declamation from him. Ученый и красноречивый оратор, Гортензий был весьма искусный артист и половиной своих триумфов был обязан мелодичному голосу и всем приемам декламационного искусства, настолько хорошо усвоенным им, что даже Эзоп, известный трагический актер, и знаменитый Росций спешили на Форум,когда Гортензий произносил речи, для того чтобы учиться у него декламации.

While Hortensius, Valeria, Elvius and Caedicius were talking, and one of the freedmen, at Valeria's request, went to get the tablets on which the names of the fighting gladiators were inscribed, a procession of priests, carrying the images of the gods, walked around the ridge on top of which these images were usually placed. В то время как Гортензий, Валерия, Эльвий и Цедиций беседовали, а один отпущенник по желанию Валерии пошел за табличками, на которых были начертаны имена сражающихся гладиаторов, процессия жрецов, неся изображения богов, обошла вокруг хребта, на верх которого эти изображения обычно ставились.[end]

Not far from where Valeria and her companions were sitting, two boys were being looked after by a tutor. They belonged to the patrician class and were dressed in praetextas, white togas with purple stripes. Недалеко от места, где сидела Валерия и ее собеседники, находились под присмотром воспитателя два мальчика, принадлежавшие к классу патрициев и одетые в претексты– белые тоги с пурпурными полосами. These two boys, one fourteen years old, the other twelve, with broad, bony faces, with sharp and defined features, were a pure type of the Roman race. Эти два мальчика, один – четырнадцати лет, другой – двенадцати, с широкими костистыми лицами, с резкими и определенными чертами, являли собой чистый тип римской расы. They were Caepio and Cato, of the Porcian family, grandsons of Cato the Censor, who lived and became famous during the Second Punic War and at all costs sought the destruction of Carthage. Это были Цепион и Катон, из рода Порциев, внуки Катона Цензора, который жил и прославился во время Второй Пунической войны и во что бы то ни стало добивался уничтожения Карфагена.

Caepio, the younger of the brothers, seemed more talkative and affable, and while he often addressed Sarpedon (that was the name of their tutor), young Marcus Porcius Cato stood silent and sulky, with an angry, peevish look that was not at all suitable to his age. Цепион, младший из братьев, казался более разговорчивым и приветливым, и, в то время как он часто обращался к Сарпедону (так звали их воспитателя), юный Марк Порций Катон стоял молчаливый и надутый, с сердитым, брюзгливым видом, который вовсе не подходил к его возрасту. Even now the steadfastness and firmness of his character and the stubborn inflexibility of his convictions were visible. Уже теперь была видна стойкость и твердость его характера и упорная непреклонность убеждений. It was said of him that when he was eight years old, one of the leaders in the war of the Italian cities against Rome for the rights of citizenship, Marcus Pompedius Silo, seized him in the house of his uncle Drusus and, placing him on the windowsill, threatened in a stern and terrible voice to throw him out on the pavement if he did not ask his grandfather to provide support for the Italian cities; but no matter how Pompedius shook him and threatened him, he could not get from the boy either a word or an action that would reveal fear and compliance. О нем рассказывали, что, когда ему было восемь лет, один из предводителей в войне итальянских городов против Рима за права гражданства, Марк Помпедий Силон, схватил его в доме дяди его Друза и, поставив на подоконник, строгим и страшным голосом грозил выбросить на мостовую, если он не попросит деда об оказании поддержки италийским городам; но, как Помпедий его ни тряс и ни угрожал, он не мог добиться от мальчика ни слова, ни поступка, который обнаруживал бы страх и уступчивость. The innate hardness of soul, the study of Greek, in particular Stoic, philosophy and, finally, the persistent imitation of the traditions associated with the name of his stern grandfather, made a true citizen out of this fourteen-year-old boy. Врожденная закаленность души, изучение греческой, в частности стоической, философии и, наконец, упорное подражание традициям, связанным с именем его сурового деда, сделали из этого четырнадцатилетнего мальчика настоящего гражданина. Subsequently, he took his own life in Utica and took with him to the grave the last shred of the banner of Latin freedom, wrapping himself in it like a shroud. Впоследствии он лишил себя жизни в Утике и взял с собою в могилу последний клочок знамени латинской свободы, завернувшись в него, как в саван.

Just above the Triumphal Gate, on a bench near one of the exits, sat another boy of patrician descent, also with a tutor; he was absorbed in conversation with a youth who was a little over seventeen years old. Как раз над Триумфальными воротами, на скамье близ одного из выходов, сидел, также с воспитателем, еще один мальчик патрицианского рода; он был поглощен беседой с юношей, которому было немногим более семнадцати лет. Although the latter was dressed in the much-coveted toga, a sign of adulthood, the first down was barely visible on his face. Хотя последний был одет в столь желанную тогу – признак совершеннолетия, на лице его едва-едва пробивался первый пушок. He was short, sickly and weak. Он был невысокого роста, болезненный и слабый. On his pale face, framed by shiny black hair, large black eyes sparkled, in which sparks of great intelligence flashed. На бледном лице его, обрамленном блестящими черными волосами, сверкали большие черные глаза, в которых вспыхивали искры великого ума.

This youth was Titus Lucretius Carus, from a noble Roman family, who later immortalized his name with his poem "On the Nature of Things." Этот юноша был Тит Лукреций Кар, из знатной римской семьи, обессмертивший впоследствии свое имя поэмой «О природе вещей». His interlocutor, the twelve-year-old boy Gaius Longinus Cassius, also of patrician descent, the son of the former consul Cassius, brave and strong, later took one of the most prominent places in the history of the events that took place before and after the fall of the Roman Republic. Его собеседник, двенадцатилетний мальчикГай Лонгин Кассий, тоже патрицианского рода, сын бывшего консула Кассия, смелый и крепкий, занял впоследствии одно из самых видных мест в истории событий, происходивших до и после падения Римской республики.

Lucretius and Cassius were in animated conversation with each other; the future great poet, having already been visiting Cassius's house for two or three years, was filled with admiration for the lively mind and noble soul of the young Longinus and became very attached to the boy. Лукреций и Кассий оживленно беседовали друг с другом; будущий великий поэт, посещая уже два-три года дом Кассия, проникся восхищением к живому уму и благородной душе юного Лонгина и сильно привязался к мальчику. Cassius loved Lucretius no less, with whom he was connected by an almost complete identity of feelings and aspirations, the same contempt for life and the same views on people and gods. Кассий не меньше любил Лукреция, с которым его связывало почти полное тождество чувств и стремлений, одинаковое презрение к жизни и одинаковые взгляды на людей и богов.

Not far from Lucretius and Cassius sat Faustus, the son of Sulla, frail, thin, with a pale, very dented face, bearing traces of recent bruises; red-haired, with blue eyes, a vain and cunning look - it seemed he was proud of the fact that he was marked by the finger of fate as the happy son of a happy dictator. Недалеко от Лукреция и Кассия сидел Фауст, сын Суллы, хилый, худой, с бледным, очень помятым лицом, носившим следы недавних ушибов; рыжеволосый, с голубыми глазами, стщеславным и хитрым видом, – казалось, он гордился тем, что он отмечен перстом судьбы как счастливый сын счастливого диктатора.

At this time, the gladiator students, the tyrones, were fencing in the arena, fighting with commendable ardor, but without harm to themselves, with fake clubs and wooden swords, awaiting the arrival of the consuls and their leader, who had arranged for the Romans today's entertainment. В это время ученики-гладиаторы – тироны – фехтовали на арене, сражаясь с похвальным пылом, но без вреда для себя, ненастоящими палицами и деревянными мечами, в ожидании прибытия консулов и их главы, устроившего для римлян сегодняшнее развлечение.

While this bloodless battle was going on, which brought no pleasure to any of the spectators, with the exception of the old legionaries and the freed gladiators - the rudiarii, who had participated in hundreds of competitions, noisy and rather friendly applause was heard throughout the amphitheater. Пока шло это бескровное сражение, которое никому из зрителей, за исключением старых легионеров и отпущенных на волю гладиаторов – рудиариев, участвовавших в сотнях состязаний, не доставляло никакого удовольствия, по всему амфитеатру раздались шумные и довольно дружные рукоплескания.

– Long live Pompey! – Да здравствует Помпей!. .. . Long live Gnaeus Pompey! Да здравствует Гней Помпей!. .. . Long live Pompey the Great! Да здравствует Помпей Великий!. .. . – cried thousands of voices. – восклицали тысячи голосов.

Entering the circus, Pompey took his place on the platform of the oppidum, near the Vestals, who were already seated in their places, awaiting the bloody spectacle, pleasing to these virgins who had dedicated themselves to the cult of the immaculate goddess. Войдя в цирк, Помпей занял место на площадке оппидума, близ весталок, сидевших уже на своих местах в ожидании кровавого зрелища, приятного этим девственницам, посвятившим себя культу непорочной богини. He greeted the people with an elegant bow and, raising his hands to his lips, sent kisses as a sign of gratitude. Он приветствовал народ изящным поклоном и, поднося руки к губам, посылал поцелуи в знак благодарности.

Gnaeus Pompey was about twenty-eight years old; he was tall, of strong, Herculean build; his unusually thick hair almost grew to his eyebrows, from under which looked large, almond-shaped black eyes, motionless and expressionless. Гнею Помпею было около двадцати восьми лет; он был высокого роста, крепкого, геркулесовского телосложения; необыкновенно густые волосы его почти срослись с бровями, из-под которых глядели большие миндалевидные черные глаза, малоподвижные и невыразительные. The stern and sharp features of his face and the powerful forms of his body gave the impression of a masculine, warlike beauty. Суровые и резкие черты лица и могучие формы его тела производили впечатление мужественной, воинственной красоты.

Of course, anyone who looked closely at Pompey's motionless face would hardly have discovered in it any signs of the lofty thoughts and exploits of a man who had been the leading figure in the Roman state for twenty years. Конечно, тот, кто внимательно всмотрелся бы в неподвижное лицо Помпея, вряд ли открыл бы в нем признаки возвышенных мыслей и подвигов человека, который в течение двадцати лет был первым лицом в Римском государстве. However, already at the age of twenty-five, this young man had earned a triumph for the war in Africa and at the same time received from Sulla himself, probably in a moment of inexplicable good mood, the nickname of the Great. Однако уже в двадцать пять лет этот юноша заслужил триумф за войну в Африке и одновременно получил от самого Суллы, вероятно в минуту необъяснимо хорошего настроения, прозвище Великого.

In any case, whatever the opinions about the merits, deeds and fate of Pompey, it is certain that at the moment when he entered the Circus Maximus on November 10, 675, the sympathies of the Roman people were entirely on his side; at the age of twenty-five, he had already achieved a triumph and won the love of all the legions, which were made up of veterans, seasoned in the labors and dangers of thirty battles, and who proclaimed him emperor. Во всяком случае, каковы бы ни были мнения о заслугах, делах и судьбе Помпея, несомненно, что в момент, когда он 10 ноября 675 года вошел в Большой цирк, симпатии римского народа были всецело на его стороне; двадцати пяти лет от роду он успел получить триумф и завоевать любовь всех легионов, состоявших из ветеранов, закаленных в трудах и опасностях тридцати сражений и провозгласивших его императором.

Perhaps this popular disposition towards Pompey was partly due to their hatred of Sulla. Быть может, это расположение народа к Помпею отчасти объяснялось ненавистью к Сулле. Unable to express this hatred in any other way, the people showed it in applause and praise for Pompey, although he was a friend of the dictator, as the only man capable of performing feats equal to those of Sulla. Не имея возможности выразить эту ненависть иным способом, народ проявлял ее в рукоплесканиях и похвалах Помпею, хотя он и был другом диктатора, как единственному человеку, способному совершать подвиги, равные подвигам Суллы.

Soon after Pompey's arrival, the consuls appeared: Publius Servilius Vatia Isauricus and Appius Claudius Pulcher, who were to leave their posts on the first of January of the following year. Вскоре после прибытия Помпея появились консулы – Публий Сервилий Ватия Исаврик и Аппий Клавдий Пульхр, которые должны были оставить свои посты первого января следующего года. In front of Servilius, who was serving in the current month, walked the lictors. Впереди Сервилия, несшего службу в текущем месяце, шли ликторы. Behind Claudius, who had served as consul in the previous month, also walked the lictors, carrying the fasces. Позади Клавдия, исполнявшего обязанности консула в прошлом месяце, также шли ликторы, неся фасции.

When the consuls appeared on the platform of the oppidum, all the spectators rose as one in respect to the supreme authority of the republic. Когда консулы появились на площадке оппидума, все зрители поднялись как один в знак уважения к высшей власти республики.

Servilius and Claudius took their seats, and the spectators sat down at the same moment when the consul candidates, that is, those who had been elected consuls for the following year in the September comitia of the current year, sat down together with the consuls: Marcus Aemilius Lepidus and Quintus Lutatius Catulus. Сервилий и Клавдий заняли свои места, и зрители сели в тот момент, когда вместе с консулами уселись консулы-кандидаты, то есть те, которые в сентябрьских комицияхтекущего года были избраны в консулы на следующий год: Марк Эмилий Лепид и Квинт Лутаций Катул.

Pompey greeted Servilius and Claudius. Помпей приветствовал Сервилия и Клавдия. They responded to him kindly and almost obsequiously. Они ответили ему любезно и почти подобострастно. Then Pompey rose from his seat and went to shake hands with Marcus Lepidus, who owed his election to the energy with which Gnaeus Pompey used his wide popularity in his favor, contrary to the wishes of Sulla. Затем Помпей поднялся со своего места и пошел пожать руку Марку Лепиду, обязанному своим избранием той энергии, с которой Гней Помпей использовал свою широкую популярность в его пользу, наперекор желаниям Суллы. Lepidus greeted the young emperor with an expression of respect and love and entered into conversation with him. Лепид с выражением почтения и любви встретил молодого императора и вступил с ним в беседу. The second future consul, Lutatius Catulus, Pompey greeted coldly and haughtily. Второго же будущего консула, Лутация Катула, Помпей приветствовал холодно и надменно.

Sulla, despite the fact that he had already renounced the title of dictator, used all his influence during the election of these consuls against the candidacy of Lepidus, whom he, not without reason, considered his opponent and a supporter of Gaius Marius. Сулла, несмотря на то что он уже отказался от звания диктатора, при избрании этих консулов все свое влияние употребил против кандидатуры Лепида, которого он не без основания считал своим противником и сторонником Гая Мария. It was precisely this opposition on the part of Sulla and the support of Pompey that ensured that in the comitia the candidacy of Lepidus not only triumphed, but even attracted more votes than the candidacy of Lutatius Catulus, supported by Sulla's party (the oligarchy). Именно эта оппозиция со стороны Суллы и поддержка Помпея сделали то, что в комициях кандидатура Лепида не только восторжествовала, но даже привлекла больше голосов, чем кандидатура Лутация Катула, поддерживаемая партией Суллы (олигархией). For this, Sulla even reproached Pompey, telling him that he had acted badly by supporting the election of the worst of the citizens as consuls and opposing the election of the best. За это Сулла даже упрекнул Помпея, сказав ему, что он скверно поступил, поддерживая избрание в консулы худшего из граждан и противодействуя избранию лучшего.

With the arrival of the consuls, the bloodless battle of the students ceased, and the crowd of gladiators who were to take part in the battles was already ready to emerge from the dungeons and was only waiting for the signal to parade before the authorities, as usual. С прибытием консулов бескровное сражение учеников прекратилось, и толпа гладиаторов, которым предстояло участвовать в сражениях, была уже готова выйти из темниц и ожидала только сигнала, чтобы по обычаю продефилировать перед властями. Everyone's eyes were fixed on the oppidum, expecting the consuls to give the signal to begin the competitions; but the consuls cast their gaze around the rows of the amphitheater, as if looking for someone to ask permission from. Взгляды всех были устремлены на оппидум в ожидании, что консулы дадут знак начинать состязания; но консулы окидывали взглядом ряды амфитеатра, как бы ища кого-то, чтобы испросить у него позволения. Indeed, they were expecting Lucius Cornelius Sulla, who, although he had resigned the title of dictator, remained the supreme ruler of everything and everyone in Rome. Действительно, они ожидали Луция Корнелия Суллу, которыйхотя и сложил с себя звание диктатора, но оставался верховным повелителем всего и всех в Риме.

At last the applause, at first faint and sparse, and then more and more noisy and general, resounded throughout the circus. Наконец рукоплескания, сперва слабые и редкие, а затем все более шумные и общие, раздались по всему цирку. All eyes turned to the Triumphal Gate, through which at that moment Lucius Cornelius Sulla entered the circus, accompanied by many senators, friends and clients. Все взгляды обратились к Триумфальным воротам, через которые в эту минуту вошел в цирк, в сопровождении многих сенаторов, друзей и клиентов, Луций Корнелий Сулла.

This extraordinary man was fifty-nine years old. Этому необыкновенному человеку было пятьдесят девять лет. He was quite tall, well built and strongly built; and if, upon his appearance at the circus, he walked slowly and sluggishly, like a man whose strength was broken, this was a consequence of those indecent orgies to which he had always indulged, and now more than ever. Он был довольно высок ростом, хорошо и крепко сложен; и если в момент появления в цирке шел медленно и вяло, подобно человеку с разбитыми силами, то это было последствием тех непристойных оргий, которым он предавался всегда, а теперь больше, чем когда-либо. But the main reason for this sluggish gait must be considered a debilitating, incurable disease, which had left on his face and his whole figure the stamp of severe, premature old age. Но главной причиной этой вялой походки надо считать изнурительную неизлечимую болезнь, наложившую на его лицо и на всю фигуру печать тяжелой, преждевременной старости.

Sulla's face was truly terrifying: not that his perfectly harmonious and regular features were coarse; on the contrary, his large forehead, his protruding nose, somewhat resembling a lion's nostrils, his rather large mouth, his prominent and powerful lips even made him handsome; these regular features were framed by a thick, light, reddish head of hair and illuminated by a pair of gray-blue eyes, lively, deep, and penetrating, possessing at once the sparkle of an eagle's pupils and the slanting, hidden gaze of a hyena. Лицо Суллы было действительно ужасно: не то чтобы вполне гармонические и правильные черты его лица были грубы; напротив, его большой лоб, выступающий вперед нос, несколько похожий ноздрями на львиный, довольно большой рот, выдающиеся и властные губы делали его даже красивым; эти правильные черты лица были обрамлены светлой рыжеватой густой шевелюрой и освещены парой серо-голубых глаз, живых, глубоких и проницательных, имевших одновременно и блеск орлиных зениц, и косой, скрытый взгляд гиены. In every movement of these eyes, always cruel and powerful, one could read the desire to command or the thirst for blood. В каждом движении этих глаз, всегда жестоких и властных, можно было прочесть стремление повелевать или жажду крови.

When he, fighting in Asia against Mithridates, was invited to settle a quarrel that had arisen between Ariobarzanes, king of Cappadocia, and the Parthian king, the latter sent his representative Orobazes to Sulla. Когда он, воюя в Азии против Митридата,был приглашен уладить ссору, возникшую между Ариобарзаном, царем Каппадокии, и царем парфянским, последний отправил к Сулле своего уполномоченного Оробаза. Arriving at the meeting, Sulla, although only a proconsul, in the consciousness of the power of the Roman people and his own, did not for a moment doubt that of the three seats prepared, the middle one was for him. Явившись на собрание, Сулла, хотя был только проконсулом, в сознании могущества римского народа и своего личного, ни на минуту не усомнился, что из трех приготовленных сидений среднее было для него. He calmly sat down on it, placing Orobazes, the representative of the most powerful and formidable king of Asia, on his right hand, and Ariobarzanes on his left. Он спокойно сел на него, посадив по правую руку от себя Оробаза, представителя самого могущественного и грозного царя Азии, а по левую – Ариобарзана. The Parthian king felt so insulted and humiliated that on Orobazes' return he executed him. Парфянский царь почувствовал себя настолько оскорбленным и униженным, что по возвращении Оробаза предал его смертной казни.

During this incident, there was a Chalcedonian in the retinue of the embassy of Orobazus, who was engaged in magic and knew how to guess the character of people by their appearance. Во время этого происшествия в свите посольства Оробаза был один халкедонянин, занимавшийся магией и умевший по наружности людей разгадывать их характер. And so, looking at the face of Sulla, he was so struck by the sparkle of his bestial eyes that he said: “Such a man must undoubtedly become great, and I am only surprised how he endures the fact that he has not yet become the first among all people! И вот он, рассматривая физиономию Суллы, был так сильно поражен блеском его звериных глаз, что сказал: «Несомненно такой человек должен стать великим, и я только удивляюсь, как он переносит то, что до сих пор не стал первым среди всех людей!” »

But the true portrait of Sulla which we have drawn would not justify the epithet "horrible" which we have used in speaking of his face: and it was truly terrible, for it was covered with some kind of disgusting dirty-red rash, with white spots scattered here and there, which made it very similar (as an Athenian jester expressed it with Attic sarcasm) to the face of a Moor sprinkled with flour. Но верный портрет Суллы, изображенный нами, не оправдывал бы эпитета «ужасный», который мы употребили, говоря о его лице: а оно было действительно ужасно, потому что было покрыто какой-то отвратительной грязновато-красной сыпью, с рассеянными там и сям белыми пятнами, что делало его очень похожим (как выразился о нем с аттическим сарказмом один афинский шут) на лицо мавра, осыпанное мукой.

If Sulla's face was already so ugly in his youth, it is easy to imagine how much his ugliness increased with age. Если лицо Суллы было так безобразно уже в молодости, то легко представить, насколько увеличилось его безобразие с годами. His intemperance and depraved life resulted in the poisonous scrofulous fluid flowing in his veins increasingly poisoning his blood and not only increasing the number of spots and scabs on his face, but also covering his entire body with purulent pimples and ulcers. Неумеренность и развратная жизнь имели своим последствием то, что ядовитая золотушная жидкость, текущая в его жилах, все сильнее отравляла его кровь и не только увеличила количество пятен и струпьев на лице, но и все тело покрыла гнойными прыщами и язвами.

When Sulla, walking slowly and with the air of a man satiated with life, entered the circus, over a tunic of snow-white wool, embroidered all around with gold ornaments and patterns, he wore, instead of the national palla or traditional toga, a most elegant chlamys of bright purple, trimmed with gold and pinned on the right shoulder with a gold clasp, in which were set the most precious stones, sparkling in the rays of the sun. Когда Сулла, медленно ступая, с видом пресыщенного жизнью человека входил в цирк, на нем сверх туники из белоснежной шерсти, вышитой кругом золотыми украшениями и узорами, была надета, вместо национальной паллы или традиционной тоги, изящнейшая хламидаиз яркого пурпура, отороченная золотом и приколотая на правом плече золотой застежкой, в которую были вправлены драгоценнейшие камни, сверкавшие под лучами солнца. As a man who treated all humanity with contempt, and his fellow citizens in particular, Sulla was the first of the few who began to wear the Greek chlamys. Как человек, с презрением относящийся ко всему человечеству, а к своим согражданам в особенности, Сулла был первым из тех немногих, которые начали носить греческую хламиду. In his hands he held a staff with a golden knob in the shape of an apple, on which, with rare art and amazing patience, an episode from the battle of Orchomenus in Boeotia was engraved, where Sulla defeated Archelaus, the governor of Mithridates. В руках у него была палка с золотым набалдашником в виде яблока, на котором с редким искусством и поразительным терпением был выгравирован эпизод из битвы при Орхомене в Беотии, где Сулла разбил Архелая, наместника Митридата. This carving depicted Archelaus, bending on one knee, surrendering to Sulla. В этой резьбе было изображено, как Архелай, склонившись на одно колено, сдается Сулле. On the little finger of his right hand, Sulla wore a large ring with a blood-red jasper, on which was engraved the act of surrender of King Jugurtha by Bocchus to Sulla. На мизинце правой руки Сулла носил большой перстень с кроваво-красной яшмой, на которой был выгравирован акт выдачи Бокхом царя Югурты Сулле. Sulla always wore this ring on his finger from the day of the triumph of Gaius Marius and spoke very much, freely and boastfully about it. Этот перстень Сулла всегда носил на пальце со дня триумфа Гая Мария и очень много, развязно и хвастливо говорил о нем. This ring was partly the first spark that ignited the huge fire of the disastrous war between Sulla and Marius. Это кольцо было отчасти первой искрой, которая зажгла огромный пожар пагубной войны между Суллой и Марием.

As the crowd applauded, a sardonic smile twisted Sulla's lips and he whispered: "Clap, clap, you stupid sheep!" При рукоплесканиях толпы сардоническая усмешка искривила губы Суллы и он прошептал: «Хлопайте, хлопайте, глупые бараны! »

Meanwhile, the consuls gave the signal to begin the performance, and the gladiators, a hundred in number, came out of their dungeons and began to walk in rows around the arena. Между тем консулы дали сигнал начинать представление, и гладиаторы, числом сто человек, вышли из темниц и стали рядами обходить арену.

In the front rank came the retiarius and the myrmillo, who were to be the first to fight each other, and although the moment when both would try to kill each other was very close, they walked along, calmly conversing with each other. В первом ряду выступали ретиарий и мирмиллон, которые должны были первыми сразиться друг с другом, и, хотя момент, когда оба будут стараться убить друг друга, был очень близок, они шли, спокойно беседуя между собою. Behind these two followed nine laqueators, armed only with tridents and nets, with which they were to try to catch nine secutores, armed with shields and swords; the secutores were to avoid the nets and pursue the laqueators. За этими двумя следовали девять лаквеаторов, вооруженные только трезубцами и сетями, которыми они должны были стараться поймать девять секуторов, вооруженных щитами и мечами; секуторы должны были, избегая сетей, преследовать лаквеаторов.

Following these nine pairs, thirty pairs of gladiators came forward. Вслед за этими девятью парами выступали тридцать пар гладиаторов. They were to fight each other, thirty fighters on each side, and thus reproduce a real battle on a small scale. Им предстояло сразиться друг с другом по тридцать бойцов с каждой стороны и воспроизвести таким образом в малых размерах настоящее сражение.

Thirty of them were Thracians, and the other thirty were Samnites, tall and strong youths, distinguished by their handsome and warlike appearance. Тридцать из них были фракийцы, а другие тридцать – самниты, рослые и крепкие юноши, отличавшиеся красивой и воинственной наружностью.

The Thracians were armed with short swords curved at the end and small shields of a square shape, with a convex surface; on their heads they wore small helmets without visors - in a word, this was the armament of the people whose name they bore. Фракийцы были вооружены короткими, искривленными на конце мечами и маленькими щитами четырехугольной формы, с выпуклой поверхностью; на голове у них были небольшие шлемы без забрала, – словом, это было вооружение того народа, имя которого они носили. Moreover, the proud Thracians were dressed in short tunics of bright red purple, and from their helmets two black plumes fluttered. Кроме того, гордые фракийцы были одеты в короткие туники из ярко-красного пурпура, а поверх их шлемов развевались два черных пера. In turn, thirty Samnites wore the armament of the warriors of Samnium, that is, short straight swords, closed helmets with wings, small square shields, iron manacles that covered the right hand, not protected by the shield, and, finally, greaves that protected the left leg. В свою очередь, тридцать самнитов носили вооружение воинов Самниума,то есть короткие прямые мечи, закрытые шлемы с крыльями, небольшие квадратные щиты, железные наручники, которые прикрывали правую руку, не защищенную щитом, и, наконец, поножи, защищавшие левую ногу. The Samnites were dressed in blue tunics, and their helmets were decorated with two white plumes. Одеты были самниты в голубые туники, а шлемы их были украшены двумя белыми перьями.

The procession was closed by ten pairs of andabates, dressed in short white tunics and armed only with short blades, more like simple knives than swords; each head was covered with a helmet, on the lowered and fastened visor of which there were irregular, very small holes for the eyes. Шествие заключали десять пар андабатов, одетые в короткие белые туники и вооруженные только короткими клинками, более похожими на простые ножи, чем на мечи; головау каждого была покрыта шлемом, на опущенном и закрепленном забрале которого находились неправильные, очень маленькие отверстия для глаз. These twenty unfortunates, driven into the arena, had to fight with each other, as if playing blind man's buff, until, having caused enough laughter and joy among the spectators, the lorairi - circus servants specially assigned for this - drove them close together with red-hot iron bars so that they would kill each other. Эти двадцать несчастных, выгнанные на арену, должны были сражаться друг с другом, точно играя в жмурки, до тех пор пока их, вызвавших достаточно смеха и веселья у зрителей, лорарии – служители цирка, специально для этого приставленные, – подгоняя раскаленными железными прутьями, не сталкивали вплотную, чтобы они убивали друг друга.

These one hundred gladiators walked around the arena to the applause and shouts of the spectators, and when they came to the place where Sulla was, they raised their heads and, in accordance with the instructions given to them by the lance Actianus, cried out in chorus: Эти сто гладиаторов обходили вокруг арены под рукоплескания и крики зрителей и, когда подошли к месту, где находился Сулла, подняли голову и, согласно наставлению, данному им ланистойАкцианом, воскликнули хором:

- Greetings to you, dictator! – Привет тебе, диктатор!

“Not bad, not bad!” – Недурно, недурно! said Sulla, turning to those around him and examining the passing gladiators with the experienced eye of a winner tested in many battles. – сказал Сулла, обращаясь к окружающим и осматривая проходивших гладиаторов опытным взглядом победителя, испытанного во многих сражениях. “These brave and strong youths promise a beautiful spectacle. –Эти смелые и сильные юноши обещают красивое зрелище. Woe to Actianus, if it turns out differently! Горе Акциану, если будет иначе! For these fifty pairs of gladiators, he took two hundred and twenty thousand sesterces from me, the swindler. За эти пятьдесят пар гладиаторов он взял с меня двести двадцать тысяч сестерций, мошенник.

The procession of gladiators made a full circle around the arena and, having greeted the consuls, returned to their dungeons. Процессия гладиаторов сделала полный круг вдоль арены и, приветствовав консулов, вернулась в свои темницы. In the arena, which sparkled like silver, only two men remained face to face – the myrmillo and the retiarius. На арене, сверкавшей, как серебро, остались лицом к лицу только два человека – мирмиллон и ретиарий.

A deep silence fell, and all eyes were fixed on the two gladiators standing in the arena, ready to fight. Настала глубокая тишина, и все взгляды устремились на этих двух гладиаторов, стоявших на арене и готовых к схватке.

Myrmillo, a Gaul by birth, was a handsome youth, fair-haired, tall, agile and strong; he wore a helmet with a silver fish on top, and held a small shield in one hand and a short, broad sword in the other. Мирмиллон, по происхождению галл, был красивый юноша, белокурый, высокого роста, ловкий и сильный; на голове у него был шлем с серебряной рыбой наверху, в одной руке он держал небольшой щит, а в другой – короткий широкий меч. The retiarius, armed only with a trident and a net, and dressed in a simple blue tunic, stood twenty paces from the myrmillo and seemed to be considering how best to catch him in the net. Ретиарий, вооруженный только одним трезубцем и сетью, одетый в простую голубую тунику, стоял в двадцати шагах от мирмиллона и, казалось, обдумывал, как лучше поймать его в сеть.

Myrmillo stood with his left leg extended forward and his whole body resting on his knees, which were slightly bent outward. Мирмиллон стоял, вытянув вперед левую ногу и опираясь всем корпусом на несколько согнутые кнаружи колени. He held his sword almost lowered to his right hip and awaited the retiarius' attack. Он держал меч почти опущенным к правому бедру и ожидал нападения ретиария.

Suddenly the retiarius made a huge leap towards the myrmillo and, at a distance of a few steps, with the speed of lightning threw a net at him. Внезапно ретиарий сделал огромный прыжок в сторону мирмиллона и на расстоянии нескольких шагов с быстротой молнии бросил на него сеть. But the myrmillo at the same moment, with a quick leap to the right, bending almost to the ground, avoided the net and rushed at the retiarius. Но мирмиллон в тот же миг быстрым скачком вправо, пригнувшись почти до самой земли, избежал сети и кинулся на ретиария. The latter, seeing that he had missed, began to run at full speed. Тот, увидя, что дал промах, пустился стремительно бежать.

Myrmillo began to pursue him, but the much more dexterous and agile retiarius, having made a full circle around the arena, ran to the place where his net remained and picked it up. Мирмиллон стал его преследовать, но гораздо более ловкий и расторопный ретиарий, сделав полный круг вдоль арены, добежал до того места, где осталась его сеть, и подобрал ее.

However, at the moment when he grabbed it, the myrmillo almost caught up with him. Однако в тот момент, когда он ее схватил, мирмиллон почти настиг его. The retiarius, suddenly turning around, while his opponent was ready to fall on him, threw the net at him. Ретиарий, внезапно повернувшись, в то время как его противник готов был на него обрушиться, кинул на него сеть. But the myrmillo, falling face down on the ground, managed to save himself again. Но мирмиллон, упав ничком на землю, снова успел спастись. With a quick jump he was already on his feet, and the retiarius, striking him with his trident, only touched the tip of the Gaul's shield. Быстрым прыжком он уже поднялся на ноги, и ретиарий, ударив его трезубцем, задел острием лишь щит галла.

Then the retiarius again rushed to run, amidst the murmurs of the indignant crowd, which felt insulted by the inexperience of the gladiator, who dared to perform in the circus without knowing how to use the net properly. Тогда ретиарий снова бросился бежать под ропот негодующей толпы, которая чувствовала себя оскорбленной неопытностью гладиатора, осмелившегося выступить в цирке,не умея как следует владеть сетью.

This time, the myrmillo, instead of running after the retiarius, turned in the direction from which his opponent wanted to approach him and stopped a few steps from the net. На этот раз мирмиллон, вместо того чтобы бежать за ретиарием, повернул в ту сторону, откуда его противник хотел приблизиться к нему, и остановился в нескольких шагах от сети. The retiarius, understanding the myrmillo's maneuver, turned back, keeping all the time near the ridge of the arena. Ретиарий, поняв маневр мирмиллона, повернул обратно, держась все время около хребта арены. Having reached the point at the Triumphal Gate, he jumped over the ridge and found himself in the other half of the circus, very close to the net. Добежав до меты у Триумфальных ворот, он перескочил хребет и очутился в другой половине цирка, совсем близко от сети. The myrmillo, who had been waiting for him, rushed to meet him. Поджидавший его мирмиллон бросился к нему навстречу.

Thousands of voices shouted furiously: Тысячи голосов яростно кричали:

– Give it to him! – Задай ему! Give it to him! Задай!. .. . Kill the retiarius! Убей ретиария!. .. . Kill the oaf! Убей увальня!. .. . Kill this coward! Убей этого труса!. .. . Cut it! Режь!. .. . Cut him! Зарежь его!. .. . Send him to catch frogs on the banks of Acheron! Пошли его ловить лягушек на берегах Ахерона!. .. .

Encouraged by the shouts of the crowd, the myrmillo advanced ever more strongly on the retiarius, who, terribly pale, tried to keep his enemy at a distance, waving his trident, and at the same time circled around the myrmillo, straining with all his strength to seize his net. Ободренный криками толпы, мирмиллон все сильнее наступал на ретиария, который, страшно побледнев, старался держать противника в отдалении, размахивая трезубцем, ив то же время кружил вокруг мирмиллона, напрягая все силы, чтобы схватить свою сеть. Suddenly the myrmillo, having parried the enemy’s trident with his shield, slipped under him, raising his left hand and forcing the retiarius’s trident to slide along the shield. Внезапно мирмиллон, отбив щитом трезубец противника, проскользнул под ним, подняв левую руку и заставив трезубец ретиария скользнуть по щиту. His sword was already ready to strike the enemy’s chest, when suddenly the latter, leaving the trident on the myrmillo’s shield, rushed swiftly towards the net, but still not fast enough to avoid the sword: the retiarius was wounded in the left shoulder, from which a strong stream of blood spurted, and yet he quickly ran away with his net. Меч его уже готов был поразить грудь врага, как вдруг последний, оставив трезубец на щите мирмиллона, стремительно бросился к сети, но все же не настолько быстро, чтоб избежать меча: ретиарий был ранен в левое плечо, из которого брызнула сильной струей кровь, и все же он быстро убежал со своей сетью. Having run about thirty steps, he turned to the enemy and cried out loudly voice: Отбежав шагов на тридцать, он повернулся к противнику и вскричал громким голосом:

- A minor wound! – Легкая рана! Nonsense! Пустяки!. .. .

And a minute later he began to sing: И спустя минуту начал петь:

– Come, come, my handsome Gaul, it’s not you I’m looking for, but your fish, I’m looking for your fish! – Приди, приди, мой красавец-галл, не тебя я ищу, а твою рыбу, ищу твою рыбу!. .. . Come, come, my handsome Gaul! Приди, приди, мой красавец-галл!. .. .

A loud burst of laughter greeted this song of the retiarius, who had quite successfully regained the sympathy of the audience: thunderous applause was directed at this man who, being unarmed and wounded, bleeding, instinctively clung to life and found the courage to joke and laugh. Сильнейший взрыв смеха встретил эту песенку ретиария, которому вполне удалось вернуть симпатии зрителей: гром аплодисментов раздался по адресу этого человека, который, будучи безоружным и раненным, истекающим кровью, инстинктивно цеплялся за жизнь и нашел в себе мужество шутить и смеяться.

Myrmillo, infuriated by the mockery of his adversary and excited by envy at the sympathy which the crowd had apparently transferred from him to the retiarius, rushed furiously at him. Мирмиллон, взбешенный насмешками противника и возбужденный завистью к симпатиям, которые толпа, по-видимому, перенесла с него на ретиария, яростно бросился на него. But the retiarius, retreating in leaps and cleverly avoiding his blows, shouted: Но ретиарий, отступая прыжками и ловко избегая его ударов, крикнул:

– Come, Gaul! – Приди, галл! This evening I will send fried fish to good Charon! Сегодня вечером я пошлю жареную рыбу доброму Харону!

This new joke made a tremendous impression on the crowd and provoked a new attack from the myrmillo, on whom the retiarius threw his net, this time so cleverly that the enemy was completely entangled in it. Эта новая шутка произвела громадное впечатление на толпу и вызвала новое нападение со стороны мирмиллона, на которого ретиарий бросил свою сеть, на этот раз так ловко, что противник оказался совершенно запутанным в ней. The crowd applauded loudly. Толпа шумно рукоплескала.

Myrmillo made incredible efforts to free himself from the net, but he became more and more entangled, accompanied by the noisy laughter of the spectators. Мирмиллон делал неимоверные усилия, чтобы освободиться из сети, но все более запутывался под шумный смех зрителей. At this time, the retiarius rushed to the place where his trident lay. В это время ретиарий бросился к тому месту, где лежал его трезубец. Having quickly reached it, he picked it up and, running back to the myrmillo, shouted as he ran: Быстро добежав, он поднял его и, возвращаясь бегом к мирмиллону, кричал на ходу:

– Charon will get the fish! – Харон получит рыбу! Charon will get the fish! Харон получит рыбу!

But when he came very close to his opponent, he, with a desperate, Herculean effort of his athletic arms, tore the net, and it, sliding down to his feet, although it did not give him the opportunity to move from the spot, freed his hands, and he could meet the attack of the retiarius. Но когда он вплотную приблизился к своему противнику, тот отчаянным, геркулесовским усилием своих атлетических рук разорвал сеть, и она, соскользнув к его ногам, хотя и не давала ему возможности двинуться с места, но освободила руки, и он мог встретить нападение ретиария.

Again applause rang out from the crowd, which was tensely following every movement, every technique of the opponents. Снова раздались рукоплескания в толпе, которая напряженно следила за всеми движениями, за всеми приемами противников. After all, the outcome of the duel depended on the slightest chance. Ведь от малейшего случая зависел исход поединка. And indeed, the retiarius, approaching the myrmillo at the moment when the latter broke the net, crouched with his whole body and dealt a powerful blow to the enemy with his trident. И действительно, ретиарий, приблизившись к мирмиллону в ту минуту, когда последний разорвал сеть, сжавшись всем корпусом, нанес врагу сильный удар трезубцем. The myrmillo parried the blow with his shield, which shattered into pieces from the blow, but the trident wounded the gladiator, and blood spurted from three wounds on his bare arm. Мирмиллон отразил удар щитом, разлетевшимся от удара вдребезги, но трезубец ранил гладиатора, и из трех ран его обнаженной руки брызнула кровь. Almost at the same moment, the myrmillo quickly grabbed the trident with his left hand and, throwing himself with all the weight of his body at the enemy, plunged the blade of his sword halfway into his right thigh. Почти в тот же момент мирмиллон быстро схватил трезубец левой рукой и, бросившись всей тяжестью своего тела на противника, вонзил ему до половины лезвие меча в правое бедро.

The wounded retiarius, leaving his trident in the hands of his opponent, ran away, staining the arena with blood, but after taking about forty steps, he fell to his knees and then collapsed onto the ground. Раненый ретиарий, оставив трезубец в руках противника, убежал, обагряя кровью арену, но, сделав шагов сорок, упал на колено, а потом опрокинулся на землю. Meanwhile, the myrmillo, who had also fallen from the weight of his body and the force of the blow, rose, freed his legs from the net with his hands and quickly rushed at the fallen enemy. Тем временем мирмиллон, упавший тоже от тяжести своего тела и силы удара, поднялся, высвободил при помощи рук ноги из сети и быстро бросился на упавшего врага.

Stormy applause greeted these last moments of the struggle and continued even when the retiarius, turning to the spectators and leaning on his left elbow, showed the crowd his face, covered with deathly pallor; then, prepared to meet death fearlessly and with dignity, he, according to custom, and not because he hoped to save his life, turned to the spectators with a request to grant him life. Бурные рукоплескания встретили эти последние минуты борьбы и продолжались еще и тогда, когда ретиарий, обернувшись к зрителям и опираясь на локоть левой руки, показал толпе свое лицо, покрытое мертвенной бледностью; затем, приготовившись бесстрашно и достойно встретить смерть, он по обычаю, а не потому, что надеялся спасти свою жизнь, обратился к зрителям с просьбой даровать ему жизнь.

Myrmillo, placing his foot on the body of his opponent, placed his sword on his chest, raised his head and began to look around the rows of spectators to find out their decision. Мирмиллон, поставив ногу на тело противника, приложил меч к его груди, поднял голову и стал обводить глазами ряды зрителей, чтобы узнать их решение.

More than ninety thousand men, women and children lowered the thumb of their right hand downwards – as a sign of death, and less than fifteen thousand merciful ones raised it up between the index and middle fingers – as a sign of granting life to the defeated gladiator. Свыше девяноста тысяч мужчин, женщин и детей опустили большой палец правой руки книзу – в знак смерти, и менее пятнадцати тысяч милосердных подняли его вверх между указательным и средним пальцами – в знак дарования жизни побежденному гладиатору.

Of the ninety thousand fingers pointing downwards, a considerable number belonged to the immaculate and merciful Vestal Virgins, who wished to give themselves the unprecedented pleasure of witnessing the death of the unfortunate gladiator. К девяноста тысячам пальцев, опущенных книзу, немалое число принадлежало непорочным и милосердным весталкам, пожелавшим доставить себе невиданное удовольствие зрелищем смерти несчастного гладиатора.

Myrmillo was about to pierce the retiarius, when suddenly the latter, snatching the sword from his opponent, thrust it with great force into his own left chest, so that almost the entire blade disappeared into his body. Мирмиллон приготовился уже проколоть ретиария, как вдруг тот, выхватив меч у противника, с огромной силой сам вонзил его себе в левую сторону груди так, что почти все лезвие исчезло в теле. Myrmillo quickly pulled out the sword, covered in smoking blood, and the retiarius, rising in excruciating agony, cried out in a terrible voice, in which there was nothing human: Мирмиллон быстро вытащил меч, покрытый дымящейся кровью, а ретиарий, приподнявшись в мучительной агонии, воскликнул страшным голосом, в котором не было уже ничего человеческого:

– Be damned! – Будьте прокляты!. .. . – he fell on his back and died. – упал на спину и умер.

Chapter II Глава II

Spartacus in the Arena Спартак на арене

The crowd applauded wildly and discussed what had happened, filling the circus with the roar of a hundred thousand voices. Толпа бешено аплодировала и обсуждала происшедшее, наполняя цирк бурным гулом ста тысяч голосов.

Myrmillo withdrew to the dungeons from which Pluto, Mercury and Loranius had emerged, in order to drag the corpse of the retiarius out of the arena through the Gates of Death with hooks, having first verified that he was truly dead by touching his body with a red-hot rod. Мирмиллон удалился в темницы, откуда вышли Плутон, Меркурий и лорарий,для того чтобы крючьями вытащить с арены через Ворота смерти труп ретиария, прикосновением раскаленного прута к его телу удостоверившись предварительно в том, что он действительно мертв. The place where the dead gladiator had left a large pool of blood was sprinkled with the glittering and finest powder of marble, brought in small sacks from the neighboring Tivoli quarries, and it again sparkled in the sun like silver. Место, где умерший гладиатор оставил большую лужу крови, было посыпано блестящим и тончайшим порошком мрамора, принесенным в небольших мешках из соседних тиволийских карьеров, и оно снова засверкало на солнце, как серебро.

The crowd, applauding, filled the circus with prolonged shouts: Толпа, аплодируя, наполняла цирк продолжительными криками:

– Long live Sulla! – Да здравствует Сулла!

And Sulla, turning to Gnaeus Cornelius Dolabella, who had been consul two years before and was sitting next to him, said: И Сулла, обратившись к Гнею Корнелию Долабелле, бывшему два года тому назад консулом и сидевшему рядом с ним, сказал:

– By Apollo Delphi, my patron, what a vile people! – Клянусь Аполлоном Дельфийским, моим покровителем, вот подлый народ! Do they applaud me? Разве он мне аплодирует? Not at all! Ничуть не бывало! They applaud my cooks, who prepared for him exquisite and abundant dishes yesterday. Он аплодирует моим поварам, приготовившим ему вчера изысканные и обильные блюда.

“Why didn’t you choose a place for yourself on the oppidum?” – Почему ты не выбрал себе место на оппидуме? – Gnaeus Dolabella asked Sulla. – спросил Суллу Гней Долабелла.

“Do you think this place would make me more famous?” – Думаешь, это место сделало бы меня более знаменитым? Sulla objected and added a minute later: “It seems that the lanista Accian sold me some pretty good goods?” – возразил Сулла и через минуту прибавил: – Кажется, недурной товар продал мне ланиста Акциан?

“Oh, you are generous, you are great!” – О, ты щедр, ты велик! said Titus Aquicius, a senator sitting next to Sulla. – сказал Тит Аквиций, сенатор, сидевший возле Суллы.

“May Jupiter’s lightning strike all vile flatterers!” – Да поразит молния Юпитера всех подлых льстецов! – exclaimed the ex-dictator, furiously grabbing his shoulder with his right hand and scratching it vigorously to stop the itching caused by the disgusting parasites that tormented him with their bites. – воскликнул экс-диктатор, с яростью схватившись правой рукой за плечо и сильно почесывая его, чтобы прекратитьзуд, вызываемый отвратительными паразитами, которые изводили его своими укусами.

A minute later he added: Спустя минуту он добавил:

“I have renounced the dictatorship, returned to private life, and you still want to see me as a master. – Я отказался от диктатуры, вернулся к частной жизни, а вы по-прежнему хотите видеть во мне господина. Despicable! Презренные! You can only live in slavery. Вы только и можете жить в рабстве.

“Not all, O Sulla, are born for slavery,” one patrician from Sulla’s retinue, sitting not far from the latter, boldly objected. – Не все, о Сулла, рождены для рабства, – смело возразил один патриций из свиты Суллы, сидевший невдалеке от последнего.

This brave man was Lucius Sergius Catiline. Этот смелый человек был Луций Сергий Катилина.

He was at this time about twenty-seven years old. Ему было в это время около двадцати семи лет. He was tall, with a powerful, broad chest and shoulders, muscular arms, and a solid body on widely spaced legs. Он был высок ростом, обладал могучей, широкой грудью и плечами, мускулистыми руками и плотным телом на широко расставленных ногах. A mass of thick black hair covered his large head; his dark, manly face with energetic features widened towards the temples; on his broad forehead a large and always swollen with blood vein descended to the nose; his dark gray eyes always had a cruel and terrible expression, and the constant nervous spasms running through all the muscles of his powerful and sharp face revealed to an attentive observer the slightest movements of his soul. Масса густых черных волос покрывала его большую голову; смуглое, мужественное лицо его с энергичными чертами расширялось к вискам; на его широком лбу большая и всегда набухшая кровью вена спускалась к носу; темно-серые глаза всегда имели жестокое и страшное выражение, а пробегавшие по всем мускулам его властного ирезкого лица постоянные нервные судороги обнаруживали перед внимательным наблюдателем малейшие движения его души.

By the time our story begins, Lucius Sergius Catiline had acquired a reputation as a terrible man, frightening everyone with his terrible irascibility. Ко времени, когда начинается наш рассказ, Луций Сергий Катилина приобрел себе славу ужасного человека, пугая всех своей страшной вспыльчивостью. Thus, he had already killed the patrician Gratidianus, who was calmly passing along the banks of the Tiber, because he refused to give him a large sum of money on security of his property, which he, Catiline, needed to pay off his enormous debts; and without payment he could not receive any of the public office that he sought. Так, он уже убил патриция Гратидиана, спокойно проходившего по берегу Тибра, за то, что тот отказался дать ему под заклад его имущества большую сумму денег, в которой он, Катилина, нуждался для уплаты своих огромных долгов; а без уплаты он не мог получить ни одной государственной должности, чего он домогался.

It was the time of the proscriptions, that is, the time when the insatiable ferocity of Sulla flooded Rome with blood. То было время проскрипций, то есть время, когда ненасытная свирепость Суллы затопила Рим кровью. Gratidianus was not on the proscription lists, he was even from Sulla's party; but Gratidianus was terribly rich, and the property of those included in the proscription lists was confiscated, and when Catiline dragged the corpse of Gratidianus to Sulla, who was sitting in the curia, and threw it at the feet of the dictator, saying that he had killed Gratidianus as an enemy of Sulla and the fatherland, the dictator turned out to be not particularly scrupulous and closed his eyes to the corpse, but opened them wide to the enormous wealth of Gratidianus. Гратидиан не был в проскрипционных списках, он был даже из партии Суллы; но Гратидиан был страшно богат, а имущество занесенных в проскрипционные списки конфисковалось, и когда Катилина притащил труп Гратидиана к Сулле, заседавшему в курии,и бросил его к ногам диктатора со словами, что он убил Гратидиана как врага Суллы и отечества, то диктатор оказался не особенно щепетильным и закрыл глаза на труп, но зато широко раскрыл их на огромные богатства Гратидиана.

Soon after this, Catiline quarreled with his brother: both drew their swords, but Sergius Catiline, in addition to the extraordinary strength of his arms, mastered the art of fencing like no one else in Rome. Вскоре после этого Катилина поссорился со своим братом: оба обнажили мечи, но Сергий Катилина, кроме необыкновенной силы в руках, владел, как никто в Риме, искусством фехтования. Therefore, Sergius' brother was killed, and Sergius inherited his property, thereby saving himself from the ruin to which extravagance, revelry and debauchery had led him. Поэтому брат Сергия был убит, а Сергий наследовал его имущество, чем спас себя от разорения, к которому его привели расточительность, кутежи и разврат. Sulla once again turned a blind eye to the fratricide; therefore, the quaestors did not find fault with him. Сулла и на этот раз посмотрел сквозь пальцы на братоубийство; не стали придираться к нему поэтому и квесторы.

At Catiline's bold words, Lucius Cornelius Sulla calmly turned to him and asked: При смелых словах Катилины Луций Корнелий Сулла спокойно повернулся к нему и спросил:

- And how many do you think, Catiline, are there in Rome of citizens who are as brave as you, and who, like you, possess greatness of soul in both virtue and vice? – А сколько ты думаешь, Катилина, есть в Риме граждан смелых, как ты, и обладающих, подобно тебе, величием души как в добродетели, так и в пороках?

"I cannot, illustrious Sulla," replied Catiline, "consider men and things from the height of your power, but I confess that I feel myself born to love liberty and to hate tyranny, even if it is disguised as magnanimity or hypocritically acts in the name of the good of the fatherland; I must say that this good would be more secure under the rule of all than under the despotism of one. – Я не могу, славный Сулла, – ответил Катилина, – рассматривать людей и вещи с высоты твоего могущества, однако признаюсь, что я чувствую себя рожденным для любвик свободе и для ненависти к тирании, хотя бы прикрытой великодушием или лицемерно действующей во имя блага отечества; должен сказать, что это благо было бы более прочным под властью всех, чем при деспотизме одного. And I tell you sincerely that, without entering into an analysis of your actions, I openly blame, as I have previously blamed, your dictatorship. И искренно говорю тебе, что, не входя в разбор твоих действий, я открыто порицаю, как и раньше порицал, твою диктатуру. I believe and would like to believe that there are still many citizens in Rome who are ready to suffer rather than again fall under the dictatorship of one man, and especially if this man is not called Lucius Cornelius Sulla and if his brow is not crowned, like yours, with the laurels of victory won in a hundred battles; especially if his dictatorship does not find an excuse, which yours partly had, in the crimes committed by Marius, Carbo and Cinna. Я верю и хотел бы верить, что в Риме есть еще много граждан, готовых на муки, лишь бы снова не попасть под диктатуру одного человека, а тем более, если этот человек не будет называться Луцием Корнелием Суллой и если чело его не будет увенчано, как у тебя, победными лаврами, приобретенными в сотнях сражений; тем более, если его диктатура не найдет себе извинения, какое отчасти имела твоя, в преступлениях, совершенных Марием, Карбоном и Цинной.

“Then why,” Sulla asked calmly, but with a mocking smile on his lips, “don’t you summon me to trial before a free people?” – Так почему же, – спросил Сулла спокойно, но с насмешливой улыбкой на губах, – вы не вызовете меня на суд перед свободным народом? I renounced the dictatorship, so why wasn’t I charged and why didn’t you come to demand an account of my actions? Я отказался от диктатуры, так почему мне не было предъявлено обвинение и почему вы не явились требовать от меня отчета в моих действиях?

– So as not to see again the massacres and civil strife that tormented Rome for ten years... But let us not talk about this, since I have no intention of accusing you; You have performed many glorious deeds, the memory of which stirs my soul day and night, thirsting, like yours, Sulla, for glory and power. – Чтобы не видеть вновь резни и междоусобия, которые в течение десяти лет терзали Рим… Но не будем говорить об этом, так как у меня нет намерения обвинять тебя; ты совершил много славных подвигов, память о которых днем и ночью волнует мою душу, жаждущую, подобно твоей, Сулла, славы и могущества. But tell me, does it not seem to you that the blood of great and freedom-loving ancestors still flows in the veins of our people? Но скажи, не кажется ли тебе, что вжилах нашего народа еще течет кровь великих и свободолюбивых предков? Remember that young citizen who, a few months ago, when you voluntarily renounced the dictatorial power in the Curia, in the presence of the Senate, dismissing the lictors and guards, and were leaving from there with your friends for home, began to reproach you for taking away Rome’s freedom, filling the city with slaughter and plunder, and becoming its tyrant. Вспомни о том юном гражданине, который несколько месяцев тому назад, когда ты в курии, в присутствии Сената, добровольно отказался от диктаторской власти, отпустив ликторов и стражу, и уходил оттуда со своими друзьями домой, начал тебя порицать за то, что ты отнял у Рима свободу, наполнил город резней и грабежами и сделался его тираном. Agree that one must be a man of very strong character to act like that, since at one sign from you that young man could have paid with his life in an instant. Согласись, что нужно быть человеком очень твердого закала, чтобы так поступить, так как по одному твоему знаку этот юноша мог бы в один миг поплатиться жизнью. You have been magnanimous - and know that I do not speak out of flattery, since Catiline does not know how and does not want to flatter anyone, not even the almighty, great Jupiter - you were magnanimous and did nothing to him, but you must agree with me that if such a young man of unknown plebeian rank is found - it is a pity that I do not know his name - who is capable of such an act, then one can still hope for the salvation of the fatherland and the republic. Ты был великодушен – и знай, что я говорю не из лести, так как Катилина не умеет и не хочет льстить никому, даже всемогущему, великому Юпитеру, – ты был великодушен и ничего ему не сделал, но ты должен согласиться со мною, что если встречается такой юноша неизвестного плебейского звания – жаль, что я не знаю его имени, – способный на такой поступок, то можно еще надеяться на спасение отечества и республики.

- Yes, it was a brave act, and because of the courage shown by this young man, I, who always admired courage and loved the brave, did not want to avenge the insults inflicted on me and endured all his curses and abuse. – Да, это был смелый поступок, и ради смелости, проявленной этим юношей, я, всегда восхищавшийся мужеством и любивший храбрецов, не пожелал отомстить за нанесенныемне оскорбления и перенес все его ругательства и брань. But do you know, Catiline, what consequence the actions and words of this young man had? Но знаешь ли ты, Катилина, какое следствие имели поступок и слова этого юноши?

“What?” – Какое? asked Sergius, directing a curious and searching gaze of his half-closed eyes at the happy dictator. – спросил Сергий, устремив любопытный и испытующий взгляд своих полузакрытых в эту минуту глаз на счастливого диктатора.

“Now,” answered Sulla, “whoever succeeds in seizing power in the republic will no longer want to give it up.” – Теперь, – ответил Сулла, – тот, кому удастся захватить власть в республике, не захочет более от нее отказаться.

Catiline lowered his head in thought, but then, overcoming himself, he raised it and said with animation: Катилина в раздумье опустил голову, но затем, преодолев себя, поднял ее и с живостью сказал:

– Will there be anyone else who will be able or willing to seize the supreme power? – А найдется ли еще кто-нибудь, кто сумеет или захочет захватить высшую власть?

“Okay,” said Sulla, smiling ironically. – Ладно, – сказал, иронически улыбаясь, Сулла. “Okay… Here are the crowds of slaves.” – ладно… Вот толпы рабов. He pointed to the rows of the amphitheater, overflowing with people. – Он указал на ряды амфитеатра, переполненные народом. “There will be gentlemen too!” – Найдутся и господа!

This conversation took place amidst the roar of endless applause from the crowd, wholly occupied with the bloody battle that was taking place in the arena between the lancers and secutors, and which quickly ended with the death of seven lancers and five secutors. Эта беседа происходила среди гула нескончаемых аплодисментов толпы, всецело занятой кровопролитным сражением, происходившим на арене между лаквеаторами и секуторами и быстро закончившимся смертью семи лаквеаторов и пяти секуторов. The six survivors, covered with wounds, returned to prison in the most pitiable condition, and the people applauded with fervor. Шесть оставшихся в живых, покрытые ранами, в самом плачевном виде вернулись в темницы, а народ с жаром аплодировал. Then laughter arose, a general noise, witticisms, jokes and remarks rained down. Затем поднялся смех, общий шум, сыпались остроты, шутки и замечания.

While the Loranii were dragging twelve corpses from the arena and removing the traces of blood from it, Valeria, who had been looking at Sulla, who was sitting not far from her, stood up, came up to the dictator from behind and pulled a thread from his woolen chlamys. В то время как лорарии вытаскивали с арены двенадцать трупов и уничтожали на ней следы крови, Валерия, посматривавшая на Суллу, который сидел невдалеке от нее, встала, подошла сзади к диктатору и вырвала нитку из его шерстяной хламиды. Sulla, surprised, turned around, looking at her with the terrible gleam of his animal eyes. Удивленный Сулла обернулся, рассматривая ее со страшным блеском своих звериных глаз. She touched him and said with a charming smile: Она коснулась его и сказала с очаровательной улыбкой:

“Don’t interpret my actions in a bad way, dictator, I took this thread so that I could have a share in your happiness!” – Не истолкуй моего поступка в дурную сторону, диктатор, я взяла эту нитку, чтобы иметь долю в твоем счастье!

Having bowed respectfully and, according to custom, placed her hand to her lips, she went to her place. Почтительно поклонившись и приложив по обычаю руку к губам, она пошла на свое место. Sulla, pleasantly flattered by these kind words, turned to face her, and saw her off with a courteous bow and a long look, to which he tried to give an affectionate expression. Сулла, приятно польщенный этими любезными словами, повернувшись к ней лицом, проводил ее учтивым поклоном и долгим взглядом, которому постарался придать ласковое выражение.

“Who is this?” – Кто это? asked Sulla, as soon as he turned to the arena. – спросил Сулла, лишь только повернулся к арене.

“Valeria,” answered Gnaeus Cornelius Dolabella, “the daughter of Messala.” – Валерия, – ответил Гней Корнелий Долабелла, – дочь Мессалы.

- Ah! – А!. .. . - said Sulla. – сказал Сулла. - Quintus' sister Hortensia? – Сестра Квинта Гортензия?

- Exactly. – Именно.

And Sulla turned again to Valeria, who looked at him with loving eyes. И Сулла снова повернулся к Валерии, которая влюбленными глазами смотрела на него.

Hortensius left his seat to go to Marcus Crassus, a very rich patrician, known for his stinginess and ambition – qualities so opposed to each other, but which were combined in this man into a peculiar harmony. Гортензий ушел со своего места, чтобы пересесть к Марку Крассу, богатейшему патрицию, известному своей скупостью и честолюбием – качествами столь противоположными друг другу, однако сочетавшимися в этом человеке в своеобразную гармонию.

Marcus Crassus was sitting next to a Greek woman of rare beauty. Марк Красс сидел возле одной гречанки редкой красоты. Since this beauty will have to play a rather significant role in our story, we will linger a little on the description of her appearance. Так как эта красавица должна будет играть довольно значительную роль в нашем рассказе, то задержимся немногона описании ее наружности.

Euthybida - such was the name of this girl, in whom one could recognize a Greek by the cut of her dress - had a tall, flexible, slender figure. Эвтибида – таково было имя этой девушки, в которой можно было узнать гречанку по покрою ее платья, – обладала высоким, гибким, стройным станом. Her waist was graceful and so thin that it seemed one could easily clasp it with one's fingers. Талия у нее была изящная и такая тонкая, что, казалось, ее легко можно было обхватить пальцами рук. The girl's face was charming: white, like alabaster, skin, barely touched by a light blush on the cheeks, a regular forehead, framed by the finest curly red hair, huge almond-shaped eyes, the color of sea water, shining and sparkling so that they immediately evoked a feeling of passionate and irresistible attraction. Лицо девушки было очаровательно: белая, как алебастр, кожа, едва тронутая легким румянцем на щеках, правильный лоб, обрамленный тончайшими вьющимися рыжими волосами, огромные глаза миндалевидной формы, цвета морской воды, блестевшие и сверкавшие так, что сразу вызывали чувство страстного и непреодолимого влечения. A small, beautifully outlined, slightly upturned nose seemed to enhance the expression of daring courage. Маленький, красиво очерченный, слегка вздернутый нос, казалось, усиливал выражение дерзкой смелости. The beauty of this face was completed by coral lips, plump and sensual, and two rows of pearl teeth, as if illuminating with the shine of their whiteness a graceful dimple on her elegant, rounded chin. Красоту этого лица завершали коралловые губы, пухлые и чувственные, и два ряда жемчужных зубов, как бы освещавших блеском своей белизны грациозную ямочку на изящном округлом подбородке. The girl's snow-white neck, set on shoulders worthy of Juno, above a full, voluptuous bosom, was as if sculpted; the shoulders and bosom formed a striking contrast with the slender waist and enhanced the overall charm. Белоснежная шея девушки, посаженная на плечи, достойные Юноны, над полной сладострастной грудью, была точно изваяна; плечи и грудь составляли поразительный контраст с тонкой талией и усиливали общее очарование. The girl's delicate, as if carved, bare arms and legs ended in small, childlike hands and feet. Нежные, словно выточенные, обнаженные руки и ноги девушки оканчивались маленькими, как уребенка, кистями и ступнями.

Over a short tunic of white, fine, transparent fabric, completely strewn with silver stars, through the light folds of which the sculptured forms of the beauty could be guessed and shone through, there was a cloak of blue wool, also completely strewn with stars. Сверх короткой туники из белой, тончайшей прозрачной ткани, сплошь усыпанной серебряными звездочками, сквозь легкие складки которой угадывались и просвечивали скульптурные формы красавицы, красовался плащ из голубой шерсти, тоже весь усыпанный звездами. The hair on her forehead was held in place by a small diadem; in her small ears hung two enormous pearls, attached to two magnificent sapphire stars; around her neck was a pearl necklace, from which hung down onto her half-naked chest a star, larger than the others, made of oblong sapphires; on her arms adorned four silver bracelets, completely decorated with carvings in the form of leaves and flowers; her waist was cinched in with a hoop of precious metal with pointed and angular edges. Волосы на лбу удерживались небольшой диадемой; в маленьких ушах висели две громадные жемчужины, прикрепленные к двум великолепным звездочкам из сапфира; вокруг шеи обвивалось жемчужное ожерелье, с которого свешивалась на полуобнаженную грудь более крупная, чем другие, звезда из продолговатых сапфиров; на руках красовались четыре серебряных браслета, сплошь отделанные резьбой в виде листьев и цветов; талия была стянута обручем из драгоценного металла с остроконечными и угловатыми краями. On her small, pink feet were worn very low buskins, called sandals; they consisted of only a sole, from which two bands of dark blue leather extended, intertwining and crossing each other right down to the ankle. На ее маленьких розовых ступнях были надеты очень низкие котурны, называвшиеся сандалиями; они состояли из одной только подошвы, от которой отходили две ленты темно-синей кожи, сплетаясь и пересекая друг друга вплоть до лодыжки. Finally, the legs were tied above the ankles with silver hoops of exquisite workmanship. Наконец, ноги были стянуты сверх лодыжек серебряными обручами изящной работы.

This girl, who was barely twenty-four years old, was a miracle of beauty and elegance, the personification of captivating grace and sensual charm; it seemed as if the Venus of Paphos had descended from Olympus to intoxicate mortals with the charm of her heavenly beauty. Эта девушка, которой едва исполнилось двадцать четыре года, была чудом красоты и изящества, олицетворением пленительной грации и чувственной прелести; казалось, Венера Пафосская сошла с Олимпа, чтобы опьянить смертных очарованием своей небесной красоты.

Such was the young Euthybida, not far from whom Marcus Crassus, who was delighted and intoxicated by her, took his place. Такова была юная Эвтибида, невдалеке от которой занял место восторгавшийся и упивавшийся ею Марк Красс.

When Hortensius approached him, he was completely absorbed in contemplating this charming creature. Когда Гортензий подошел к нему, он был всецело поглощен созерцанием этого очаровательного создания. Euthybida at that moment, obviously from boredom, yawned with her whole small mouth and played with the sapphire star hanging on her chest with her right hand. Эвтибида в эту минуту, очевидно от скуки, зевала во весь свой маленький ротик и правой рукой играла висевшей на груди сапфировой звездой.

Crassus was thirty-two years old; he was above the average height, strong, but inclined to corpulence. Крассу было тридцать два года; он был выше среднего роста, крепкого, но склонного к полноте телосложения. On his bull-like neck sat a rather large head, but proportionate to the body, but his face, bronze-yellow in color, was very thin. На его бычачьей шее сидела довольно большая, но пропорциональная телу голова, однако лицо его бронзово-желтого цвета было очень худощаво. His features were manly and strictly Roman: the nose was aquiline, the chin was sharply protruding. Черты лица были мужественные и строго римские: нос – орлиный, подбородок – резко выдающийся. His yellowish-gray eyes sometimes sparkled with unusual brightness, but at other times they were motionless, colorless and seemed extinguished. Желтовато-серые глаза временами необыкновенно ярко сверкали, временами же были неподвижны, бесцветны и казались угасшими.

His noble birth, remarkable oratorical talent, enormous wealth, affability and tact won him not only popularity, but also fame and influence: by the time of our story, he had already fought valiantly on the side of Sulla many times in civil strife, while holding various government posts. Благородство происхождения, замечательный ораторский талант, громадные богатства, приветливость и тактичность завоевали ему не только популярность, но славу и влияние: ко времени нашего рассказа он уже много раз доблестно воевал на стороне Суллы в гражданских междоусобиях, занимая при этом разные государственные посты.

“Good day, Marcus Crassus,” said Hortensius, calling him out of his stupor. – Здравствуй, Марк Красс, – сказал Гортензий, вызвав его из оцепенения. “So, you have become absorbed in contemplating the stars?” – Итак, ты углубился в созерцание звезд?

“By Hercules, you have guessed it,” answered Crassus, “this… – Клянусь Геркулесом, ты угадал, – ответил Красс, – эта…

- This... Which one? – Эта… Которая?

– That beautiful Greek woman… sitting there, nearby… two rows above us… – Эта красавица-гречанка… сидящая там, вблизи… двумя рядами выше нас…

- Ah! – А! I saw her... It's Euthybida. Я ее видел… Это Эвтибида.

- Euthybida? – Эвтибида?

“That is her name… Indeed, she is Greek… a courtesan…” said Hortensius, sitting down next to Crassus. – Таково ее имя… Действительно, она гречанка… куртизанка… – сказал Гортензий, усаживаясь рядом с Крассом.

– A courtesan! – Куртизанка!. .. . She has more of the appearance of a goddess! У нее скорее вид богини!. .. . A real Venus! Настоящая Венера!. .. . I cannot – by Hercules! Я не могу – клянусь Геркулесом! – imagine a more perfect embodiment of the beauty of the blessed daughter of Jupiter! – представить себе более совершенное воплощение красоты благословенной дочери Юпитера!

“You have spoken well,” Hortensius remarked, smiling. – Ты хорошо сказал, – заметил, улыбаясь, Гортензий. “Is Vulcan’s wife inaccessible? – Разве недоступна супруга Вулкана? Doesn’t she generously bestow her favor and the treasures of her beauty on gods, demigods, and sometimes even people who have the good fortune to please her?” Разве не одаряет она щедро своей благосклонностью и сокровищами своей красоты богов, полубогов, а иногда и людей, имеющих счастье ей понравиться?

- Where does she live? – А где она живет?

– On the Sacred Street… not far from the Temple of Janus the Superior. – На Священной улице… недалеко от храма Януса Верхнего.

And seeing that Crassus no longer paid attention to him and again began to admire the beautiful Euthybida, he added: И, видя, что Красс не обращает больше внимания на него и снова стал любоваться красавицей Эвтибидой, он прибавил:

“You have lost your head over this girl, but by spending only a thousandth of your wealth, you could have offered her the palace that she now has to rent!” – Ты потерял голову из-за этой девушки, а ведь, истратив лишь тысячную долю своих богатств, ты мог бы ей предложить в собственность дворец, который ей теперь приходится нанимать!

Crassus's eyes sparkled with a phosphorescent light; then they dimmed again, and he turned to Hortensius and asked: Глаза Красса засверкали фосфорическим блеском; затем они снова потускнели, и он, повернувшись к Гортензию, спросил:

- Do you need to talk to me? – Тебе нужно со мной поговорить?

- Yes, about the lawsuit with the banker Trabulo... – Да, о тяжбе с банкиром Трабулоном…

- I'm listening to you. – Я слушаю тебя.

While they were discussing this matter, and Sulla, at the age of fifty-nine, who had lost his fourth wife Caecilia Metella a few months earlier, was drawing an idyllic picture of his late love with the beautiful Valeria, the sound of a trumpet gave the signal for the battle, which was beginning at that moment between thirty Thracians and thirty Samnites, who were already lined up opposite each other. В то время как они беседовали об этом деле, а Сулла в свои пятьдесят девять лет, за несколько месяцев перед тем потерявший свою четвертую жену Цецилию Метеллу, рисовал себе идиллическую картину поздней любви с прекрасной Валерией, звук трубы подал сигнал к сражению, которое начиналось в этот момент между тридцатью фракийцами и тридцатью самнитами, уже выстроившимися друг против друга.

All conversation, noise and laughter ceased, and all eyes turned to the combatants. Прекратились все разговоры, шум и смех, и все взоры устремились на сражающихся.

The first clash was terrible: the metallic blows of shields and swords resounded sharply in the deep silence that reigned in the arena; soon feathers, fragments of helmets and pieces of broken shields flew across the arena; the gladiators, excited and breathing heavily, dealt and parried blows, furiously pressing and striking each other. Первое столкновение было ужасно: металлические удары щитов и мечей резко прозвучали среди глубокой тишины, царившей на арене; вскоре по арене полетели перья, осколки шлемов и куски разбитых щитов; гладиаторы, возбужденные и тяжело дышавшие, нанося и отражая удары, яростно теснили и поражали друг друга.

Before five minutes had passed, blood was already flowing across the arena; three dying gladiators lay there, condemned to a painful death throe under the feet of the fighters who trampled their bodies. Не прошло и пяти минут, как кровь уже текла по арене; на ней лежали три умирающих гладиатора, обреченные на мучительную агонию под ногами бойцов, топтавших их тела. The nervous tension with which the spectators watched the bloody vicissitudes of this battle is difficult not only to describe but even to imagine; one can only get a pale idea of it if we take into account that at least eighty thousand of the spectators were betting, some ten sesterces, others twenty and fifty talents, according to the fortune of each, on the purple-red Thracians or the blue Samnites. Нервное напряжение, с которым зрители следили за кровавыми перипетиями этого сражения, трудно не только описать, но и вообразить; можно получить о нем лишь бледное представление, если принять в соображение то, что по меньшей мере восемьдесят тысяч из числа всех зрителей держали пари, кто на десять сестерций, кто на двадцать и пятьдесят талантов, смотря по состоянию каждого, за пурпурно-красных фракийцев или за голубых самнитов.

As the ranks of the gladiators thinned, the applause, shouts and encouragement of the spectators became more and more frequent. По мере того как ряды гладиаторов редели, все чаще раздавались аплодисменты, крики и поощрительные возгласы зрителей.

An hour later the battle began to come to an end. Через час битва стала приходить к концу. Fifty gladiators, dead and dying, stained the arena with blood and lay here and there, uttering wild cries, in their death throes. Пятьдесят гладиаторов, мертвые и умирающие, обагряли кровью арену и лежали там и сям, испуская дикие крики, в предсмертных судорогах.

Those of the spectators who were on the side of the Samnites seemed to be already confident of victory. Те из зрителей, которые держали за самнитов, были уже, казалось, уверены в победе. Seven Samnites surrounded and pressed the three surviving Thracians, who, leaning their backs to each other, thus formed a small triangle and offered desperate, stubborn resistance to the superior numbers of the victors. Семеро самнитов окружили и теснили трех оставшихся в живых фракийцев, которые, прислонившись спиной друг к другу, образовали таким образом небольшой треугольник и оказывали отчаянное, упорное сопротивление превосходящим численностью победителям.

Among these three Thracians still living was Spartacus. В числе этих трех еще живых фракийцев был Спартак. His athletic figure, the amazing strength of his muscles, the striking harmony of all the forms of his body, his indomitable and indestructible courage were so outstanding that they undoubtedly must have raised him from the ranks of ordinary people precisely in this era, when the main qualities necessary for advancement were considered to be the strength of the arms and energy. Его атлетическая фигура, удивительная сила мускулов, поразительная гармония всех форм тела, неукротимая и несокрушимая храбрость настолько выделялись, что, несомненно, они должны были выдвинуть его из ряда обыкновенных людей именно в эту эпоху, когда главными достоинствами, необходимыми для того, чтобы выдвинуться, считались сила рук и энергия.

Spartacus was at that time about thirty years old, and with all the exceptional qualities that we have pointed out, he combined a culture that placed him above his position, an extraordinary loftiness of thought, nobility and greatness of soul. Спартаку было в то время около тридцати лет, и со всеми исключительными качествами, на которые мы указали, в нем соединялись культурность, ставившая его выше своего положения, необычайная возвышенность мыслей, благородство и величие души.

Spartacus was fair-haired; his long hair and thick beard served as a frame for a handsome, manly, regular face. Спартак был белокур; его длинные волосы и густая борода служили рамкой для прекрасного, мужественного, правильного лица. Large blue eyes, full of life, feeling and sparkle, gave his face, when he was calm, an expression of gentle kindness. Большие голубые глаза, полные жизни, чувства и блеска, придавали его лицу, когда он был спокоен, выражение мягкой доброты. But it was not so now, when he, full of anger, with sparkling eyes and a terrible appearance, fought in the circus. Но не таково оно было теперь, когда он, полный гнева, со сверкающими глазами и со страшным видом, сражался в цирке.

Spartacus was born in the Rhodope Mountains in Thrace. Спартак родился в Родопских горах во Фракии. He fought against the Romans when they attacked his homeland. Он сражался против римлян, когда они напали на его родину. After being captured, he was enrolled in the legion thanks to his strength and bravery, where he showed extraordinary valor and then distinguished himself so much in the war against Mithridates and his allies that he was appointed decan, that is, the commander of a detachment of ten men, and received an honorary reward - a civic crown. Попав в плен, он благодаря своей силе и храбрости был зачислен в легион, где проявил необыкновенную доблесть и затем так отличился в войне против Митридата и его союзников, что был назначен деканом, то есть начальником отряда в десять человек, и получил почетную награду – гражданский венок. But when the Romans again began the war against the Thracians, Spartacus deserted and began to fight against his former comrades in the ranks of his compatriots. Но когда римляне снова начали войну против фракийцев, Спартак дезертировал и стал сражаться против своих вчерашних соратников в рядах своих соотечественников. Wounded and again captured by the Romans, he, instead of the death penalty due to him, was condemned to serve as a gladiator and therefore sold to a lanista, from whom he was later bought by Actianus. Раненый и снова взятый в плен римлянами, он, вместо полагавшейся ему смертной казни, был осужден служить гладиатором и поэтому продан одному ланисте, у которого его потом купил Акциан.

Two years had passed since Spartacus had become a gladiator; with his first lanista, he had traveled to almost every city in Italy and had taken part in more than a hundred battles without ever being seriously wounded. Прошло два года с тех пор, как Спартак стал гладиатором; с первым ланистой он объездил почти все города Италии и принимал участие более чем в ста сражениях, не будучи ни разу тяжело ранен. No matter how strong and courageous the other gladiators were, Spartacus was so superior to them that he emerged victorious from every fight, creating for himself a great fame with his exploits in the amphitheaters and circuses of Italy. Как ни сильны и мужественны были другие гладиаторы, Спартак настолько превосходил их, что выходил из любой схватки победителем, создав себе громкую славу своими подвигами в амфитеатрах и цирках Италии.

Actianus bought him at a very high price, paying twelve thousand sesterces for him, and although he had already owned him for six months, he had never yet let him out in the amphitheaters of Rome: either because he valued him highly as a teacher of fencing, wrestling and gymnastics in his school, or because Spartacus had cost him too much to risk his life in battles, the price of which would not compensate him for the losses in case of Spartacus's death. Акциан купил его за очень высокую цену, заплатив за него двенадцать тысяч сестерций, и, хотя владел им уже шесть месяцев, еще ни разу не выпускал его в амфитеатрах Рима: потому ли, что очень ценил его как учителя фехтования, борьбы и гимнастики в своей школе, или же потому, что Спартак ему стоил слишком дорого, чтобы рисковать егожизнью в сражениях, плата за которые не возместила бы ему убытков в случае смерти Спартака.

On this day Actianus first sent Spartacus into a bloody battle in the circus: the generosity of Sulla, who paid the round sum of two hundred and twenty thousand sesterces for the hundred gladiators appointed to fight that day, covered the expenses of Spartacus, even if he had been killed. В этот день Акциан впервые выпустил Спартака в кровопролитном сражении в цирке: щедрость Суллы, который заплатил за сто гладиаторов, назначенных сразиться в этот день, круглую сумму в двести двадцать тысяч сестерций, покрывала расходы за Спартака, даже если бы он был убит.

But Actianus, leaning against one of the prison doors, stood with a pale and anxious face, completely absorbed in the last moments of the battle; and if anyone had watched him closely, he would certainly have noticed how anxious he was for Spartacus; he followed with the most lively interest every blow he dealt or parried, since the gladiators who survived the battles returned to the property of the lanistas, with the exception of those to whom the people spared their lives. Но все же Акциан, прислонившийся к одной из дверей темниц, стоял с бледным и тревожным лицом, весь поглощенный последними моментами битвы; и если бы кто внимательно наблюдал за ним, тот, наверно, заметил бы, как он тревожился за Спартака; за каждым ударом, нанесенным или отбитым им, он следил с живейшим участием, так как оставшиеся в живых после сражений гладиаторы возвращались в собственность ланисты, за исключением тех, которым народ дарил жизнь.

“Courage, courage, Samnites!” – Смелее, смелее, самниты! – shouted thousands of spectators who believed in the Samnites. – кричали тысячи зрителей, которые держали за самнитов.

“Beat them, chop down these three barbarians!” – Бейте их, рубите этих трех варваров! – others encouraged. – поощряли и другие.

“Give them a beating, Nebulian, beat them, Crixus, knock them down, knock them down, Porphyry!” – Задай им, Небулиан, бей их, Крикс, вали их, вали, Порфирий! – shouted the spectators, who had signs with the names of the gladiators written on them. – кричали зрители, имевшие в руках таблички с написанными на них именами гладиаторов.

But against these voices, no less loud cries were heard from the supporters of the Thracians, who had very little hope left and who nevertheless stubbornly clung to a single straw: Spartacus, not yet wounded, with his helmet and shield intact, at that very moment pierced through one of the seven Samnites surrounding him. Но против этих голосов раздавались не менее громкие возгласы сторонников фракийцев, у которых осталось уже очень мало надежды и которые тем не менее упорно цеплялись за единственную соломинку: Спартак, еще не раненный, с неповрежденным шлемом и щитом, как раз в этот момент проколол насквозь одного из семи окружавших его самнитов. Thunderous applause rang out in the circus, and thousands of loud cries followed: Громы рукоплесканий раздались в цирке, и за ними последовали тысячи громких возгласов:

– Be brave, Spartacus! – Смелее, Спартак! Bravo, Spartacus! Браво, Спартак! Long live Spartacus! Да здравствует Спартак!

The two Thracians who were still fighting alongside the former Roman soldier were both seriously wounded; they dealt blows slowly and sluggishly repelled them, as their strength was already exhausted. Два фракийца, выдерживавшие еще бой рядом с бывшим римским солдатом, были оба тяжело ранены; они медленно наносили удары и вяло их отражали, так как силы их уже былиисчерпаны.

“Protect my back!” – Защищайте мне спину! Spartacus shouted in a thunderous voice, swinging his small sword with lightning speed, with which he had to simultaneously deflect the blows of all the swords of the Samnites who were attacking him in unison. – крикнул Спартак громовым голосом, размахивая с быстротой молнии своим маленьким мечом, которым он должен был одновременно отражать удары всех мечей самнитов, дружно атаковавших его. “Protect my back… one more moment… and we will win. – Защищайте мне спину… еще момент… и мы победим.

His voice broke, his chest rose and fell violently, large drops of sweat rolled down his pale face, and in his sparkling eyes burned a thirst for victory, anger, and despair. Голос его прерывался, порывисто подымалась грудь, по бледному лицу катились крупные капли пота, а в сверкающих глазах горела жажда победы, гнева и отчаяния.

Soon another Samnite, having received a blow to the stomach, fell not far from Spartacus, covering the arena with blood and guts, emitting in his death throes a wild cry, terrible curses and curses. Вскоре другой самнит, получив удар в живот, упал недалеко от Спартака, покрывая арену кровью и кишками, испуская в предсмертной агонии дикий крик, страшную ругань ипроклятия. At the same moment, one of the two Thracians standing behind Spartacus fell with a broken skull and breathed his last. В ту же минуту один из двух фракийцев, стоявших за спиною Спартака, упал с разбитым черепом и испустил дух.

Applause, shouts and cries of encouragement filled the air with noise and hum; the eyes of the spectators were riveted on the combatants. Рукоплескания, крики и возгласы поощрения наполнили воздух шумом и гулом; глаза зрителей были прикованы к сражающимся. Lucius Sergius Catiline bet on the Thracian. Луций Сергий Катилина держал пари за фракийца. He, rising from his place near Sulla, did not breathe, saw nothing but this bloody battle, and did not take his eyes off Spartacus's sword - as if the thread of his existence was attached to this sword. Он, встав с места близ Суллы, не дышал, не видел ничего, кроме этой кровавой битвы, и не сводил глаз с меча Спартака – как будто к этому мечу была прикреплена нить его существования.

The third Samnite, struck by Spartacus in the carotid artery, joined his comrades lying in the arena, just at the moment when the Thracian, Spartacus's last and only support, pierced by several blows, fell dead without a groan. Третий самнит, пораженный Спартаком в сонную артерию, присоединился к своим товарищам, лежавшим на арене, как раз в тот момент, когда фракиец, последняя и единственная поддержка Спартака, пронзенный несколькими ударами, упал без стона мертвым.

A murmur, or rather a general roar, ran through the entire circus; then came a complete, profound silence, such that the heavy, intermittent breathing of the gladiators could be clearly heard. Ропот, скорее даже общий гул, похожий на рев, пробежал по всему цирку; затем настала полнейшая, глубокая тишина, такая, что можно было ясно слышать тяжелое, прерывистое дыхание гладиаторов. The nervous tension of all the spectators was so great that it could hardly have been greater if the fate of Rome had depended on this battle. Нервное напряжение всех зрителей было так велико, что едва ли оно могло быть сильнее, если бы от этой битвы зависела судьба Рима.

Spartacus, in this long battle that lasted more than an hour, received only three light wounds, more like scratches, thanks to his incomprehensible dexterity and skill in fencing; but now he found himself alone against four strong opponents, although they had received more or less serious wounds and were bleeding, but were still terrible precisely because there were four of them. Спартак в этом продолжительном, длившемся более часа сражении получил только три легкие раны, скорее даже царапины, благодаря непостижимой ловкости и искусству фехтования; но теперь он оказался один против четырех сильных противников, хотя и получивших более или менее тяжелые ранения и истекавших кровью, но все же страшных именно тем, что их было четверо.

No matter how strong and brave Spartacus was, when he saw his last comrade fall, he considered himself dead. Как ни силен и храбр был Спартак, однако при виде падения последнего своего товарища он счел себя погибшим.

But suddenly his eyes sparkled: an idea came to him – to apply in practice the ancient tactics of Horace against the Curiatii. Но внезапно его глаза засверкали: ему пришла в голову мысль – применить на деле старинную тактику Горация против Куриациев.

And he started running. И он бросился бежать.

The Samnites began to pursue him. Самниты стали его преследовать.

A long, menacing murmur arose from the crowd. В толпе раздался продолжительный грозный ропот.

Spartacus, having run less than fifty paces, suddenly turned, attacked the Samnite nearest to him, and plunged his curved sword into his chest. Спартак, не пробежав и пятидесяти шагов, внезапно повернулся, напал на ближайшего к нему самнита и вонзил ему в грудь кривой меч. The Samnite swayed, waved his arms as if seeking support, and fell; meanwhile, Spartacus, having overtaken the second enemy and parried the blow of his sword with his shield, laid him down on the spot. Самнит закачался, взмахнул руками, как бы ища опоры, и упал; между тем Спартак, настигнув второго врага и отразив щитом удар его меча, уложил его на месте. He was greeted by the enthusiastic shouts of the spectators, who were now almost all on the side of the Thracian. Его приветствовали восторженные крики зрителей, которые теперь почти все были на стороне фракийца.

At this moment a third Samnite, completely wounded, approached. В это время приблизился третий, весь израненный самнит. Spartacus struck him on the head with his shield, not considering it necessary to resort to the sword and obviously not wanting to kill him. Спартак ударил его щитом по голове, не считая нужным прибегнуть к мечу и не желая, очевидно, убить его. Stunned by the blow, the Samnite turned twice on the spot and fell. Оглушенный ударом, самнит дважды повернулся на месте и упал. The last of his comrades, exhausted, hastened to his aid. Последний из его товарищей, выбившийся из сил, поспешил к нему на помощь. Spartacus energetically attacked him, but, not wanting to kill his opponent, disarmed him with a few blows, knocking the sword out of his hands. Спартак энергично напал на него, но, не желая убивать противника, несколькими ударами обезоружил его, выбив у него из рук меч. Then he pressed him to himself and threw him to the ground, whispering in his ear: Затем прижал его к себе и повалил на землю, прошептав на ухо:

– Take courage, Crixus, I hope to save you. – Мужайся, Крикс, я надеюсь тебя спасти.

With these words he placed one foot on the chest of Crixus and the knee of the other on the chest of the Samnite, who had been stunned by the blow of the shield, and in this position he awaited the decision of the people. С этими словами он стал одной ногой на грудь Крикса, а коленом другой – на грудь самнита, оглушенного ударом щита, и в этой позе ожидал решения народа.

A prolonged round of applause, unanimous and deafening, like the roar of subterranean thunder, resounded throughout the circus; almost all the spectators raised their index and middle fingers, and the lives of both Samnites were saved. Продолжительные рукоплескания, единодушные и оглушительные, как гул подземного грома, раздались в цирке; почти все зрители подняли вверх указательный и средний пальцы, и жизнь обоих самнитов была спасена.

“What a strong man!” – Какой сильный человек! said Catiline to Sulla, large drops of sweat running down his forehead. – сказал Сулле Катилина, по лбу которого текли крупные капли пота. “He should have been born a Roman!” – Он должен был родиться римлянином!

Meanwhile, a hundred voices shouted: Между тем сотня голосов кричала:

– Freedom for brave Spartak! – Свободу храброму Спартаку!

The gladiator's eyes sparkled with an extraordinary brilliance; his face became even paler than it had been, and he pressed his hand to his heart, as if to restrain its furious beating, caused by these cries and hope. Глаза гладиатора засверкали необыкновенным блеском; его лицо стало еще бледнее, чем было, и он прижал руку к сердцу, как бы для того, чтобы сдержать его бешеное биение, вызванное этими криками и надеждой.

“Freedom, freedom!” – Свободу, свободу! – repeated thousands of voices. – повторяли тысячи голосов.

“Freedom,” the gladiator whispered in a strangled voice, “freedom!” – Свобода, – прошептал придушенным голосом гладиатор, – свобода!. .. . Oh gods of Olympus, don’t let this be a dream! О боги Олимпа, не допустите, чтобы это было сном! – And he felt his eyelashes wet with tears. – И он почувствовал, что ресницы его увлажнились слезами.

“He has deserted from our legions!” – Он дезертировал из наших легионов! – a loud voice rang out. – раздался громкий голос. “We cannot give freedom to a deserter!” – Нельзя давать свободу дезертиру!

And then many citizens, who had lost their bets thanks to Spartacus’ courage, cried out angrily: И тогда многие граждане, потерявшие благодаря мужеству Спартака свои ставки, закричали злобно:

- No, no, he is a deserter! – Нет, нет, он – дезертир!

The Thracian's face twitched terribly, and as if by a spring, he turned his head in the direction from which the first cry of accusation against him had come. Лицо фракийца страшно передернулось, и как бы силой пружины он повернул голову в ту сторону, откуда раздался первый крик обвинения против него. With eyes sparkling with hatred, he looked for the one who had uttered that cry. Глазами, сверкавшими ненавистью, он искал того, кто испустил этот крик.

But meanwhile thousands of voices were shouting: Но тем временем тысячи голосов кричали:

– Freedom, freedom, freedom to Spartak! – Свободу, свободу, свободу Спартаку!

It is impossible to describe the feeling that the poor gladiator experienced. Невозможно описать чувство, которое испытывал бедный гладиатор. For him, a question more serious than life itself was being decided, and a terrible anxiety was reflected at that moment on his pale face. Для него решался вопрос более серьезный, чем сама жизнь, и страшная тревога отражалась в этот момент на его бледном лице. The movement of his muscles and the sparkle of his eyes clearly revealed the struggle between fear and hope. Движение мускулов и блеск глаз ясно обнаруживали борьбу между страхом и надеждой. And this man, who had fought with death for an hour and a half, without experiencing a moment of weakness or despair of his salvation, left alone against four opponents, this man who had killed twelve or fifteen of his comrades in misfortune without showing the slightest sign of fear - this man felt his knees give way under him, and, to keep from falling unconscious in the middle of the circus, he leaned on the shoulders of one of the lonarii who had come to clear the arena of corpses. И этот человек, сражавшийся полтора часа со смертью, не испытавший ни на миг слабости и не отчаявшийся в своем спасении, оставшись один против четырех противников, этот человек, убивший двенадцать или пятнадцать своих товарищей по несчастью, не обнаружив ни малейшего признака страха, – этот человек почувствовал, что колени под ним подгибаются, и, чтобы не упасть без чувств среди цирка, он оперся о плечи одного из лорариев, пришедших для очистки арены от трупов.

– Freedom, freedom! – Свободу, свободу!. .. . – the crowd continued to shout. – продолжала кричать толпа.

“He is truly worthy of her,” Catiline said in Sulla’s ear. – Он ее действительно достоин, – сказал Катилина на ухо Сулле.

“And he will be worthy of her!” – И он будет ее достоин! exclaimed Valeria, whom Sulla was admiring at that moment. – воскликнула Валерия, которой Сулла в эту минуту восхищенно любовался.

“Okay,” said Sulla, looking questioningly into Valeria’s eyes, which seemed to be begging for mercy for the gladiator with tenderness, love and compassion, “Okay… let it be so!” – Хорошо, – сказал Сулла, вопросительно смотря в глаза Валерии, которые, казалось, с нежностью, любовью и состраданием молили о милости гладиатору, – хорошо… пусть будет так!. .. .

And Sulla nodded his head in agreement. И Сулла движением головы дал знак согласия. Spartacus was freed to the loud applause of the spectators. Спартак стал свободным под шумные рукоплескания зрителей.

“You are free,” said the loranius to Spartacus. – Ты свободен, – сказал лорарий Спартаку. “Sulla has granted you freedom.” – Сулла тебе даровал свободу.

Spartacus did not answer and did not move. Спартак не отвечал и не двигался. His eyes were closed, and he did not want to open them, fearing that the sweet dream that he cherished and in the fulfillment of which he did not dare believe would disappear. Глаза его были закрыты, и он не хотел их открывать, боясь, как бы не исчезла та сладкая греза, которую он лелеял и в осуществление которой он не решался поверить.

“You have ruined me with your bravery, villain!” – Своей храбростью ты разорил меня, злодей! – someone’s voice muttered in the gladiator’s ear. – пробормотал чей-то голос над ухом гладиатора.

At these words, Spartacus came to, opened his eyes and looked at the lanista Actianus. При этих словах Спартак очнулся, открыл глаза и посмотрел на ланисту Акциана. Indeed, the latter had come with the lorairi to the arena to congratulate Spartacus, since he still thought that Spartacus would remain his property. Действительно, последний пришел с лорариями на арену, чтобы поздравить Спартака, так как еще думал, что Спартак останется его собственностью. But now he was already cursing Spartacus's bravery. Но теперь он уже проклинал храбрость Спартака. In his opinion, the stupid pity of the people and the misplaced generosity of Sulla had robbed him of twelve thousand sesterces. По его мнению, глупая жалость народа и неуместное великодушие Суллы украли у него двенадцать тысяч сестерций.

The words of the lanista convinced the Thracian that he was not dreaming: he rose in all the majesty of his gigantic stature, bowed first to Sulla, then to the people, and left the arena through the prison door to a new burst of applause from the crowd. Слова ланисты убедили фракийца в том, что он не грезит: он поднялся во всем величии своего гигантского роста, поклонился сначала Сулле, затем народу и через дверь темницы ушел с арены под новый взрыв аплодисментов толпы.

“No, it was not the gods who created all things,” Titus Lucretius Carus said at that moment, resuming a long conversation he had had with little Cassius and young Gaius Memmius Gemellus, his best friend, a passionate admirer of literature, art and philosophy. – Нет, не боги создали все вещи, – говорил в эту минуту Тит Лукреций Кар, возобновляя продолжительную беседу, которую он вел с маленьким Кассием и юным Гаем Меммием Гемеллом, своим лучшим другом, страстным поклонником литературы, искусства и философии. Lucretius later dedicated his poem “On the Nature of Things” to him, which he had already conceived at that time. Ему Лукреций посвятил впоследствии свою поэму «О природе вещей», которую он уже в это время задумал.

“And who created the world?” – А кто же создал мир? asked Cassius. – спросил Кассий.

– The eternal movement of matter and the combination of invisible molecular bodies. – Вечное движение материи и сочетание невидимых молекулярных тел. You see on earth and in the sky a mass of emerging bodies and, not understanding the hidden productive causes, you believe that they were created by the gods. Ты видишь на земле и на небе массу возникающих тел и, не понимая скрытых производящих причин, считаешь, что их создали боги. Nothing could and will never be able to come from nothing. Ничто не могло и не сможет никогда произойти из ничего.

“But what about Jupiter, Juno, Saturn?” – А как же Юпитер, Юнона, Сатурн?. .. . asked the stunned Cassius, who found great pleasure in talking with Lucretius. – спросил ошеломленный Кассий, находивший большое удовольствие в беседе с Лукрецием.

- These are the creations of human ignorance and human fear. – Это создания человеческого невежества и человеческого страха. I will introduce you, my dear boy, to the only true teaching, the teaching of the great Epicurus, who, fearing neither the thundering sky, nor the earthquakes that strike terror into the earth, nor the power of the gods and their imaginary lightning, amidst the obstacles that were placed before him by deep-rooted human prejudices, with inhuman courage dared to penetrate the most hidden secrets of nature and thus discovered the origin and cause of things. Я познакомлю тебя, милый мальчик, с учением, единственно верным, учением великого Эпикура, который, не страшась ни гремящего неба, ни землетрясений, наводящих ужас на землю, ни могущества богов и их воображаемых молний, среди препятствий, которые ему ставили закоренелые людские предрассудки, с нечеловеческим мужеством осмелился проникнуть в наиболее сокровенные тайны природы и таким образом открыл происхождение и причину вещей.

At this moment Cassius's tutor, reminding him that his father had ordered him to return home before dark, began to persuade him to leave the circus. В эту минуту воспитатель Кассия, напомнив последнему, что отец приказал ему вернуться домой прежде, чем стемнеет, стал убеждать его уйти из цирка. The boy agreed and stood up; Lucretius and Memmius followed him. Мальчик согласился и встал; за ним поднялись Лукреций и Меммий. They walked through the rows of benches, heading for the exit that was not far from them. Они пошли через ряды скамеек, направляясь к находящемуся недалеко от них выходу. But to reach it, Cassius and his friends had to pass by the place where Sulla's son Faustus was sitting, before whom Pompey the Great stood, talking kindly with him, having left the oppidum to see his familiar matrons and friends. Но чтобы дойти до него, Кассий и его друзья должны были пройти мимо места, где сидел сын Суллы Фауст, перед которым стоял, ласково беседуя с ним, Помпей Великий, ушедший с оппидума, чтобы повидаться со знакомыми матронами и друзьями.

Noticing him, Cassius stopped and said, turning to Faustus: Заметив его, Кассий остановился и сказал, обращаясь к Фаусту:

"I would like you, Faustus, before such a famous citizen as Pompey the Great, to repeat the mad words you uttered three days ago in school, namely, that your father did well in taking away the freedom of the Romans and becoming the tyrant of our fatherland; I would like this because, just as three days ago I smashed your face with my fists, the marks of which you still bear, so now, in his presence, I would beat you again." – Я хотел бы, чтобы ты, Фауст, перед столь знаменитым гражданином, как Помпей Великий, повторил безумные слова, произнесенные тобою третьего дня в школе, а именно что твой отец хорошо поступил, отняв свободу у римлян и сделавшись тираном нашего отечества; я хотел бы этого потому, что как я тебе третьего дня расшиб лицо кулаками, следы которых еще теперь ты носишь, так и теперь, в его присутствии, я побил бы тебя еще раз.

In vain would we look in our time, among the emaciated and puny adults with whom our century is so rich, for the steel-hardened words and deeds characteristic of this twelve-year-old boy. Напрасно искали бы мы в наше время, среди худосочных и тщедушных взрослых людей, которыми так богат наш век, слов и поступков стального закала, свойственных этому двенадцатилетнему мальчику.

Cassius waited in vain for an answer from Faustus. Кассий тщетно ожидал ответа от Фауста. He bowed his head before the astonishing courage of the boy who, out of a fiery love of freedom that warmed his strong chest, was not afraid to beat and scold the son of the ruler of Rome. Тот склонил голову перед удивительным мужеством мальчика, который из пламенной любви к свободе, согревавшей его крепкую грудь, не побоялся бить и ругать сына властителя Рима.

And Cassius, having respectfully bowed to Pompey, left the circus with Memmius, Lucretius and the tutor. И Кассий, почтительно поклонившись Помпею, ушел из цирка с Меммием, Лукрецием и воспитателем.

At the same time, a young man of about twenty-six years of age rose from his seat in the row above the Gate of Death. В это же время из ряда, что находился над Воротами смерти, встал со своего места молодой человек лет двадцати шести. He was dressed in a toga that was longer than usual to hide his excessively thin legs. Он был одет в более длинную, чем обычно, тогу, чтобы скрыть свои чрезмерно худые ноги. At the same time, he stood out for his tall stature and had a majestic, respectable appearance, despite his delicate, sickly face. Вместе с тем он выделялся высоким ростом и обладал величественной, внушающей уважение внешностью, несмотря на нежное, болезненное лицо. The young man said goodbye to the matron sitting next to him, surrounded by young patricians and elegant dandies. Молодой человек попрощался с сидевшей рядом с ним матроной, окруженной юными патрициями и изящными щеголями.

“Farewell, Galeria,” he said, kissing the hand of this very beautiful young woman. – Прощай, Галерия, – сказал он, целуя руку этой очень красивой молодой женщины.

“Farewell, Marcus Tullius,” replied the young woman, “and remember that I am expecting you the day after tomorrow at the Apollo Theatre for a performance of Sophocles’ Electra with my participation.” – Прощай, Марк Туллий, – ответила молодая женщина, – и помни, что я тебя жду послезавтра в театре Аполлона на представление «Электры» Софокла с моим участием.

- I'll be there, rest assured. – Я буду там, будь уверена.

“Farewell, Tullius!” – Будь здоров, прощай, Туллий! – many voices cried out at once. – воскликнули сразу много голосов.

“Farewell, Cicero,” said a handsome man of about fifty-five, very serious, with gentle manners, rouged and perfumed, shaking the young man’s hand. – Прощай, Цицерон, – пожимая руку молодого человека, сказал красивый мужчина лет пятидесяти пяти, очень серьезный, с мягкими манерами, нарумяненный и надушенный.

“May Thalia, the most skilled Aesop, protect you,” replied Cicero, shaking the great actor’s hand. – Да покровительствует тебе Талия, искуснейший Эзоп, – ответил Цицерон, пожимая руку великого актера.

Approaching a very handsome man of about forty who was sitting on a bench near Galerius, Cicero extended his hand and said: Приблизившись к очень красивому человеку лет сорока, сидевшему на скамейке близ Галерии, Цицерон протянул руку и сказал:

– May the nine muses hover over you, inimitable Quintus Roscius, my beloved friend. – Пусть реют над тобой девять муз, неподражаемый Квинт Росций, мой любимый друг.

Cicero made his way quietly and politely through the crowd that littered the benches, heading towards the place where the two grandsons of Marcus Porcius Cato the Censor were sitting near the Triumphal Gate. Цицерон тихо и вежливо пробирался среди толпы, усеявшей скамьи, направляясь к месту, где близ Триумфальных ворот сидели два внука Марка Порция Катона Цензора.

Among the group of spectators from which the twenty-six-year-old Marcus Tullius Cicero left were: twenty-three-year-old Galeria Embolaria, a very beautiful and talented actress who performed only tragic roles; the fifty-five-year-old, always dressed up and rouged, great tragedian Aesop; and his rival Quintus Roscius, an artist of immortal fame, whose performances made all the citizens of Rome weep, laugh, and tremble. В группе зрителей, от которой ушел двадцатишестилетний Марк Туллий Цицерон, были: двадцатитрехлетняя Галерия Эмболария – очень красивая даровитая артистка, исполнявшая только трагические роли; пятидесятипятилетний, всегда разодетый и нарумяненный великий трагик Эзоп и его соперник Квинт Росций – стяжавший себе бессмертную славу артист, от игры которого плакали, смеялись, трепетали все граждане Рима. It was to him that Cicero sent his heartfelt greetings as he left. Ему-то, уходя, и послал свой сердечный привет Цицерон.

Roscius was a little over forty years old. Росцию было немногим более сорока лет. He was in the prime of his powers and genius, and was already very rich. Он был в расцвете своих сил и гения и был уже очень богат. He was so beloved in Rome that all the most distinguished citizens were proud of their friendship with him. Его настолько любили в Риме, что все самые выдающиеся граждане гордились дружбой с ним. Sulla, Hortensius, Cicero, Pompey, Lucullus, Quintus Caecilius Metellus Pius, Servilius Vatia Isauricus, Marcus Crassus, Gaius Scribonianus, Curio, P. Сулла, Гортензий, Цицерон, Помпей, Лукулл, Квинт Цецилий Метелл Пий, Сервилий Ватия Исаврик, Марк Красс, Г. Скрибониан Курион, П. Cornelius Scipio Asiaticus vied with each other in their efforts to attract him to themselves; they admired him, caressed him, and extolled him not only as a most skilled artist, but also as an excellent man, and this enthusiastic enthusiasm was the more astonishing because it deeply captivated men so great and superior to the common people in soul and mind. Корнелий Сципион Азиатский наперерыв старались залучить его к себе; они восторгались им, ласкали его и превозносили его не только как искуснейшего артиста, но и как превосходного человека, и этот восторженный энтузиазм был тем более удивителен, что он глубоко захватывал мужей столь великих и превосходящих простой народ душой и умом.

Around these three famous artists were gathered all the minor luminaries of the artistic constellation, which in those days attracted the population of Rome, who flocked in huge crowds to the theatres to enjoy the tragedies of Aeschylus, Sophocles, Euripides and Pacuvius and the comedies of Aristophanes, Menander, Philemon and Plautus. Вокруг трех знаменитых артистов сгруппировались все второстепенные светила артистической плеяды, привлекавшей в эти дни население Рима, которое огромными толпами валило в театры, чтоб наслаждаться трагедиями Эсхила, Софокла, Еврипида и Пакувия и комедиями Аристофана, Менандра, Филемона и Плавта.

Embolarius, Aesop, Roscius and their fellow artists were surrounded by a crowd of importunate women, vulgar parasites, passionately eager to be pointed at, driven by stupid vanity, fashion, idleness and the hope of experiencing some new and powerful sensation. Эмболарию, Эзопа, Росция и их товарищей по искусству окружала толпа назойливых волокит, пошлых тунеядцев, страстно жаждавших, чтобы на них показывали пальцами, побуждаемых глупым тщеславием, модой, праздностью и надеждой испытать какое-нибудь новое сильное ощущение.

However, the extent to which the admiration for theatrical actors reached in Rome at this time can easily be inferred from the fabulous fees they received and the wealth they accumulated; it is enough to point out that Roscius received a thousand denarii per appearance, and one hundred and forty-six thousand denarii per year. Впрочем, до чего доходило в это время в Риме преклонение перед артистами театра, можно легко заключить по тем сказочным гонорарам, которые они получали, и по тем богатствам, которые они накопляли; достаточно указать, что Росций получал тысячу денариев за выход, а в год сто сорок шесть тысяч денариев.

Marcus Tullius Cicero, having passed the ranks that separated him from Cato and Caepio, approached them and, after a cordial greeting, sat down between them and began to converse with Cato, for whom he had a very deep sympathy. Марк Туллий Цицерон, пройдя ряды, отделявшие его от Катона и Цепиона, подошел к ним и после сердечного приветствия сел между ними и начал беседовать с Катоном, к которому питал весьма глубокую симпатию.

Marcus Tullius Cicero, at the time of our story, was, as we have already said, twenty-six years old; he was handsome and tall in stature, despite a weak and sickly constitution. Марку Туллию Цицерону во время нашего рассказа, как мы уже сказали, было двадцать шесть лет; он был красив и высок ростом, несмотря на слабое и болезненное телосложение. On an overly long neck rose a manly head with sharp and strong outlines; a very broad forehead fully corresponded to his powerful mind; his face was distinguished by regular features; his eyebrows were very thick and disheveled, and from under them the large pupils of his nearsighted eyes faintly shone. На слишком длинной шее возвышалась мужественная голова с резкими и сильными очертаниями; очень широкий лоб вполне соответствовал его могучему уму; лицо отличалось правильными чертами; брови были очень густые и растрепанные, и из-под них слабо блестели большие зрачки близоруких глаз. A smile almost always wandered over his perfectly shaped lips, often ironic, but always, even in the most ironic, full of gentle kindness. На его губах идеальной формы почти всегда блуждала улыбка, часто ироническая, но всегда, даже в самой иронии, полная мягкой доброты.

Gifted with a most penetrating mind, an amazing memory and an innate eloquence, by the age of twenty-six he achieved, through diligent, passionate and persistent work, enormous fame as a philosopher, an orator, and as a renowned poet who always drew applause. Одаренный проницательнейшим умом, поразительной памятью и врожденным красноречием, он усидчивым, страстным и упорным трудом достиг к двадцати шести годам огромной славы и как философ, и как оратор, и как известнейший, всегда срывающий аплодисменты поэт.

He studied poetry as a boy under the Greek poet Archias, whom he later defended in one of his famous speeches. Поэзию он изучил еще мальчиком у греческого поэта Архия, которого впоследствии защищал в одной из своих знаменитых речей. Archias was renowned for his talent and virtues, and at that time he was living in the house of Lucullus, the great Lucullus, who later defeated Mithridates and Tigranes. Архий был известен своим талантом и добродетелями и в это время жил в доме Лукулла, великого Лукулла, одержавшего впоследствии победу над Митридатом и Тиграном. Archias, while teaching poetry to the sons of Lucullus, at the same time had an open public school in Rome, which was attended by young patricians who wished to learn. Архий, обучая поэзии сыновей Лукулла, в то же время имел открытую публичную школу в Риме, которую посещали юные патриции, желавшие учиться. This Archias, at the time with which our story begins, had composed and published a poem entitled "On the War with the Cimbri"; In it he praised the exploits of the valiant Gaius Marius, the first and only Roman during the republic to be elected consul seven times in a row. Этот Архий ко времени, с которого начинается наша повесть, сочинил и опубликовал поэму «О войне с кимврами»; в ней он восхвалял подвиги доблестного Гая Мария, первого и единственного средиримлян времен республики, семь раз подряд избиравшегося в консулы. The glorious exploits of Gaius Marius, in addition to bringing him a triumph over Jugurtha, saved the republic from the terrible onslaught of the Teutones and Cimbri and deservedly earned him the title of the third founder of Rome. Славные подвиги Гая Мария, помимо того, что доставили ему триумф над Югуртой, спасли республику от страшного натиска тевтонов и кимвров и дали ему по заслугам прозвание третьего основателя Рима.

While still attending the school of Archias, Cicero, being a boy of fifteen, published a short poem, "Glaucus Pontius"; this poem acquired great fame, since it struck with its ease, ease of verse and beauty of style. Еще посещая школу Архия, Цицерон, будучи пятнадцатилетним мальчиком, издал небольшую поэму «Главк Понтий»; поэма эта приобрела громкую славу, так как поражала непринужденностью, легкостью стиха и красотой слога. At this time there was neither Lucretius, nor Catullus, nor Virgil, nor Ovid, nor Horace, who later enriched the Latin language with their magnificent poetic works. В это время не было еще ни Лукреция, ни Катулла, ни Вергилия, ни Овидия, ни Горация, которые впоследствии обогатили латинский язык своими великолепными поэтическими творениями.

It must be said that attending the school of Archias did not prevent Cicero from diligently listening to the lectures first of the Epicurean philosopher Phaedrus, then of Diodotus the Stoic and Philo the academician, who had fled from Athens when Mithridates captured that city, and, finally, from attending the remarkable lectures on eloquence, which the famous Molon from Rhodes had been giving for four years in Rome, having arrived on the banks of the Tiber to ask the Senate for compensation for the costs incurred by the city of Rhodes in the war against Mithridates: this city had fought on the side of the Romans. Надо сказать, что посещение школы Архия не помешало Цицерону прилежно слушать лекции сначала философа-эпикурейца Федра, затем Диодота – стоика и Филона – академика, бежавших из Афин, когда этим городом завладел Митридат, и, наконец, посещать замечательные лекции по красноречию, которые читал уже в течение четырех лет в Риме знаменитый Молон из Родоса, прибывший на берега Тибра, чтобы просить у Сената возмещения издержек, понесенных городом Родосом в войне против Митридата: этот город выступал на стороне римлян. Molon's eloquence was so amazing that he was the first to be allowed to speak in the Senate in Greek without an interpreter. Красноречие Молона было настолько изумительно, что ему первому позволено было говорить в Сенате по-гречески без переводчика.

Cicero studied the science of law with zeal under the guidance of two senators, the most learned lawyers, the elder of whom was an augur, and the younger a high priest; these two persons taught him all the hidden secrets of their profession and legal subtleties. Науку о законах Цицерон с рвением изучал под руководством двух сенаторов, ученейших юристов, старший из которых был авгуром,а младший – верховным жрецом; эти два лица обучили его всем сокровенным тайнам своей профессии и юридическим тонкостям.

At the age of eighteen, Cicero fought for a whole year in the Marsian, or civil, war under Pompey Strabo, the father of the great Pompey, and from that time, according to his own words, he began to admire the courage and good fortune of Sulla. В восемнадцать лет Цицерон целый год сражался в марсийской, или гражданской, войне под начальством Помпея Страбона, отца великого Помпея, и с этого времени, по его собственным словам, стал восхищаться смелостью и счастьем Суллы.

Two years before the events we are describing, Marcus Tullius spoke for the first time at the Forum in defense of Quintius, whom a creditor, who had the famous Hortensius as his lawyer, wanted to force to cede all his property to him. За два года до описываемых нами событий Марк Туллий выступил впервые на Форуме с речью в защиту Квинция, которого один кредитор, имевший своим адвокатом знаменитого Гортензия, хотел вынудить уступить ему все имущество. Cicero did not at all want to measure his strength with the formidable Hortensius at the very first steps of his career, but the requests of his best friend, the artist Roscius, to whom Quintius was related, forced him to agree: he delivered a defensive speech and so convinced and charmed the judges that he emerged victorious. Цицерон вовсе не хотел на первых же шагах своей карьеры мериться силами со страшным Гортензием, но просьбы его лучшего друга, артиста Росция, с которым Квинций был в родстве, заставили его согласиться: он выступил с защитительной речью и настолько убедил и очаровал судей,что вышел победителем.

A process which caused even more noise and which Cicero carried out with a courage which, given his rather weak and hesitant character, could only have its source in the honesty of his soul, was the one in which he defended the rights of a woman from Arezzo against the decree of the dictator Sulla, which took away the rights of citizenship from the city of Arezzo. Процессом, вызвавшим еще более шуму и проведенным Цицероном с мужеством, которое при его довольно слабом и нерешительном характере могло иметь источником лишь честность его души, был тот, в котором он защищал права одной женщины из Ареццо против декрета диктатора Суллы, отнимавшего у города Ареццо права гражданства.

But it was his speech in defense of Sextus Roscius Amerinus, accused of parricide by Sulla's freedman Cornelius Chrysogonus, that raised young Tullius to the pinnacle of fame and made him a most popular man. Но вознесла молодого Туллия до вершины славы и сделала популярнейшим человеком его речь в защиту Секста Росция Америна, обвиненного в отцеубийстве отпущенником Суллы Корнелием Хрисогоном. The speech was passionate, harsh, stormy, and highly convincing; Roscius Amerinus was acquitted, and Cicero was proclaimed a worthy rival to Hortensius, who in this case too had an opponent in Cicero, and a fortunate one at that, who won the victory. Речь была горячей, резкой, бурной и в высшей степени убедительной; Росций Америн был оправдан, а Цицерон провозглашен достойным соперником Гортензия, который и в этом процессе имел в лице Цицерона противника, и притом счастливого и одержавшего победу.

During these same days, another short poem by Cicero was passing from hand to hand among citizens of all classes. В эти же дни другая небольшая поэма Цицерона переходила из рук в руки среди граждан всех сословий. It aroused universal admiration. Она вызвала всеобщее восхищение. It revealed a great talent that was destined to raise the Latin language to the pinnacle of perfection with a series of works – it is not known what deserved admiration more: the profound scholarship, the purity of the moral principles preached in them, the sublimity of thought, the marvelous style, or the enchanting subtleties of elegant literary form in the Greek spirit. В ней чувствовался крупный талант, которому предстояло поднять латинский язык до вершины совершенства рядом произведений – неизвестно, чем более заслуживавших восхищения: глубокой ли научностью, чистотой ли проповедуемых в них нравственных принципов, возвышенностью ли мыслей, чудным ли слогом или чарующими тонкостями изящной литературной формы в греческом духе.

This short poem was called "Marius." Небольшая поэма эта носила название «Марий». Only a short fragment of it remains, and, despite the clearly oligarchic convictions professed by the author at that time, it was written in honor of Gaius Marius, whom Cicero, who, like Marius, was born in Arpinum, revered immensely. От нее остался только короткий отрывок, и, несмотря на исповедоваемые в то время автором явно олигархические убеждения, она была написана в честь Гая Мария, которого Цицерон, родившийся, как и Марий, в Арпинуме, безмерно почитал.

Here we ask our readers' pardon for the frequent digressions to which we are compelled both by the nature of the subject we are treating and by the necessity of at least briefly giving portraits of extraordinary men who, in this last century of Roman liberty, distinguished themselves by courageous virtue, monstrous and pernicious vices, and astonishing exploits; especially since it would not be a bad idea to refresh, at least a little, the historical recollection of their ancestors in the memory of their weak and degenerate grandchildren. Здесь мы просим извинения у наших читателей за частые отступления, к которым нас побуждает и характер трактуемой нами темы, и необходимость хоть бегло дать портреты необыкновенных людей, выдвинувшихся в этот последний век римской свободы мужественной добродетелью, чудовищными и пагубными пороками и поразительными подвигами; тем более, что не худо хоть немного освежить в памяти слабых и выродившихся внуков историческое воспоминание об их предках.

Now let's get back to our story. А теперь вернемся к нашему рассказу.

“Is this really true, omnipotent gods?” – Неужели это правда, боги всемогущие? – asked the surprised Cicero of the young Cato. – спросил удивленный Цицерон у юного Катона.

“That’s right, that’s right!” – Верно, верно! – the boy answered in a grumpy and stern tone. – ответил ворчливым и суровым тоном мальчик. – “Was I wrong?” – Разве я был не прав?

“No, you were right, brave boy,” Cicero replied in a low voice, kissing Cato on the forehead, “but unfortunately, one cannot always speak the truth out loud, and often, almost always, right must submit to force.” – Нет, ты был прав, храбрый мальчик, – возразил вполголоса Цицерон, целуя Катона в лоб, – но не всегда, к сожалению, можно громко говорить правду, и часто, почти всегда, право должно подчиняться силе.

And both were silent for a while. И оба замолчали на некоторое время.

Then Tullius asked Sarpedon, the tutor of both boys: Затем Туллий спросил у Сарпедона, воспитателя обоих мальчиков:

- But how did it happen that... – Но как случилось, что…

“Because of the daily murders,” Sarpedon replied, interrupting Cicero, “which were carried out by order of Sulla, I was obliged to visit the dictator with these two boys approximately once a month so that he would treat them favorably and graciously and include them among his friends. – В связи с ежедневными убийствами, – ответил, прервав Цицерона, Сарпедон, – совершавшимися по приказанию Суллы, я обязан был с этими двумя мальчиками посещать диктатора приблизительно раз в месяц для того, чтобы он относился к ним благосклонно и милостиво и занес их в число своих друзей. And Sulla really did always receive them favorably, caressed them and sent them away every time with friendly words. И Сулла действительно принимал их всегда благосклонно, ласкал и отсылал их всякий раз с приветливыми словами. One day, leaving his house and passing through the Forum, we heard heart-rending groans coming from under the vaults of the Mamertine prison ... Однажды, выйдя из его дома и проходя через Форум, мы услышали душераздирающие стоны, доносившиеся из-под сводов Мамертинской тюрьмы…

“And I asked Sarpedon,” interrupted Cato, “who was shouting.” – И я спросил у Сарпедона, – прервал Катон, – кто это кричит. “Citizens killed by order of Sulla,” he answered me. «Граждане, убиваемые по приказу Суллы», – ответил он мне. “And why are they being killed?” «А за что их убивают? I asked him. » – спросил я его. “For their devotion to freedom,” Sarpedon answered me… «За преданность свободе», – ответил мне Сарпедон…

“And then this madman,” Sarpedon continued, interrupting Cato in his turn, “in a terrible voice that was heard by those around him, exclaimed: “Oh, why didn’t you give me a sword so that I could kill this evil tyrant of the fatherland earlier? – И тогда этот безумец, – подхватил Сарпедон, прерывая в свою очередь Катона, – страшным голосом, который был услышан окружающими, воскликнул: «О, почему ты не дал мне меч, для того чтобы я раньше убил этого злого тирана отечества?. .. .” »

Now, Sarpedon spoke after a moment of silence, since this fact has reached your ears… Теперь, – заговорил Сарпедон после минуты молчания, – так как этот факт дошел до твоих ушей…

“And many people know about him,” said Cicero, “and talk about him, marveling and admiring the courage of this boy.” – И очень многие знают о нем, – сказал Цицерон, – и говорят о нем, удивляясь и восхищаясь мужеством этого мальчика.

“But what if, unfortunately, word of this reaches Sulla?” – А если, к несчастью, слух об этом дойдет до Суллы? asked Sarpedon in despair. – спросил с отчаянием Сарпедон.

“Well, what does that matter to me?” Cato said with disdain, frowning. – Ну, так что мне до этого, – сказал с презрением Катон, нахмурив брови. “What I said, I would repeat in the presence of this man who makes everyone tremble, but not me, I swear by all the gods of Olympus!” – То, что я сказал, я повторил бы в присутствии этого человека, заставляющего трепетать всех, но не меня, клянусь всеми богами Олимпа!

And after a minute, during which Cicero and Sarpedon looked at each other in amazement over the boy's head, the latter cried out with force: И спустя минуту, в течение которой Цицерон и Сарпедон в изумлении смотрели друг на друга поверх головы мальчика, последний с силой воскликнул:

– Oh, if only I wore a man’s toga! – О, если бы я носил мужскую тогу!. .. .

“And what would you like to do, madman?” – И что бы ты хотел сделать, безумец? asked Cicero, immediately adding: “You’d better keep quiet!” – спросил Цицерон, сейчас же прибавив: – Помолчи-ка лучше!

“I would like to summon Lucius Cornelius Sulla to court and accuse him before the people… – Я бы хотел вызвать на суд Луция Корнелия Суллу, обвинить его перед народом…

“Be silent, be silent!” – Замолчи же, замолчи! said Cicero. – сказал Цицерон. “Do you want to expose us all to danger? – Разве ты хочешь подвергнуть нас всех опасности? I thoughtlessly sang the exploits of Marius, spoke in two cases in which my clients were in opposition to Sulla, and, perhaps, should not enjoy the sympathy of the ex-dictator. Я необдуманно воспел подвиги Мария, выступил в двух процессах, в которых мои клиенты находились в оппозиции к Сулле, и, наверно, не должен пользоваться симпатиями экс-диктатора. Do you really want him to find in your reckless words an excuse to add us to the countless victims of his insane cruelty? Неужели ты хочешь, чтобы он в твоих безрассудных словах нашел повод присоединить нас к бесчисленным жертвам своей безумной жестокости? And if we allow ourselves to be killed, will we free Rome from his destructive omnipotence? И если мы дадим себя убить, освободим ли мы Рим от его гибельного всемогущества? Fear has frozen the ancient blood in the veins of the Romans, and Sulla, unfortunately, is truly happy and omnipotent. Страх оледенил древнюю кровь в жилах римлян, и Сулла, к прискорбию, действительно счастлив и всемогущ.

“Instead of being called or being happy, he would rather try to be called and be just,” whispered Cato, who, obeying the urgent admonitions of Cicero, gradually, although grumbling, calmed down. – Вместо того чтобы называться или бытьсчастливым,он бы лучше старался называться и бытьсправедливым, – прошептал Катон, который, повинуясь настоятельным увещаниям Цицерона, постепенно, хотя и ворча, успокоился.

Meanwhile, the andabates entertained the people with a farce – a bloody and terrible farce, in which all twenty unfortunate gladiators had to part with their lives. Тем временем андабаты развлекали народ фарсом – фарсом кровавым и ужасным, в котором все двадцать несчастных гладиаторов должны были расстаться с жизнью.

Sulla, who was already bored with this spectacle, occupied with one thought that had taken possession of him several hours ago, stood up and, going to the place where Valeria was sitting, approached her, bowed politely and, caressing her with a long look, which he tried to make as tender, submissive and welcoming as he could, asked her: Сулла, которому уже наскучило это зрелище, занятый одной мыслью, завладевшей им несколько часов тому назад, встал и, направившись к месту, где сидела Валерия, подошел к ней, любезно поклонился и, лаская ее долгим взглядом, который старался сделать насколько мог нежным, покорным и приветливым, спросил ее:

- Are you free, Valeria? – Ты свободна, Валерия?

– A few months ago I was rejected by my husband, but not for any shameful misconduct on my part, on the contrary… – Несколько месяцев тому назад я была отвергнута моим мужем, но не за позорный проступок с моей стороны, напротив…

“I know,” objected Sulla, at whom Valeria looked kindly with her black eyes, expressing affection and love. – Я знаю, – возразил Сулла, на которого Валерия смотрела приветливо своими черными глазами, выражающими расположение и любовь. “And me,” added the ex-dictator, after a short silence and lowering his voice, “would you love me?” – А меня, – прибавил экс-диктатор, немного помолчав и понизив голос, – а меня ты полюбила бы?

“With all my heart,” Valeria answered with a tender smile on her sensual lips and her eyes lowered slightly. – От всего сердца, – ответила Валерия с нежной улыбкой на своих чувственных губах и потупив несколько глаза.

“I love you too, Valeria, and I think I have never loved you so much,” said Sulla with a trembling voice. – Я тебя тоже люблю, Валерия, и думаю, никогда я так не любил, – сказал Сулла с дрожью в голосе.

There was a brief silence, after which the former dictator of Rome, kissing the beautiful matron's hand with fervor, added: Наступило непродолжительное молчание, после чего бывший диктатор Рима, поцеловав с жаром руку красивой матроны, добавил:

- In a month you will be my wife. – Через месяц ты будешь моей женой.

And accompanied by his friends, he left the circus. И в сопровождении своих друзей он ушел из цирка.

Chapter III Глава III

Tavern of Venus Libitina Таверна Венеры Либитины

In one of the most remote, narrow and dirty streets of the Esquiline, located near the ancient wall of the time of Servius Tullius, just between the Esquiline and Quercetulan gates, there was a tavern, open day and night - and especially at night - dedicated to Venus Libitina, that is, Funeral Venus, the goddess who was in charge of funerals and graves. На одной из наиболее отдаленных, узких и грязных улиц Эсквилина, расположенной близ старинной стены времен Сервия Туллия,как раз между Эсквилинскими и Кверкетуланскими воротами, находилась открытая днем и ночью – и больше именно по ночам – таверна, посвященная Венере Либитине, то есть Венере Погребальной, богине, ведавшей похоронами и могилами. This tavern was probably so named because, beyond the Esquiline gate located nearby, on one side there was a cemetery for the common people, which was a mass of small shafts where corpses were buried at random, and on the other side, all the way to the Sessorian basilica, there was a field where the bodies of dead servants, slaves and the most despised people were thrown - the constant and favorite food of wolves and vultures. Эта таверна, вероятно, была названа так потому, что за находящимися вблизи от нее Эсквилинскими воротами с одной стороны было кладбище для простонародья, представлявшее собою массу небольших шахт, где трупы погребались как попало, а с другой стороны, вплоть до Сессорийской базилики, расстилалось поле, куда бросали тела умерших слуг, рабов и наиболее презренных людей – постоянную и любимую пищу волков и коршунов. On this rotting flesh, which contaminated the air around, on human corpses later, Half a century later, the wealthy Maecenas planted his famous gardens, which, understandably, were expected to grow luxuriantly. На этом полегниющего мяса, заражавшем кругом воздух, на человеческих трупах впоследствии, полвека спустя, богач Меценат развел свои знаменитые сады, которые, вполне понятно, должны были пышно разрастись. They supplied the owner's luxurious table with delicious vegetables and excellent fruits, which acquired these qualities thanks to the fertilizer from the plebeian bones. Они доставляли к роскошному столу владельца вкусные овощи и превосходные фрукты, приобретшие эти качества благодаря удобрению из плебейских костей.

Above the entrance to the tavern was an image of Venus, more reminiscent of a hideous shrew than the goddess of beauty. Над входом в таверну находилось изображение Венеры, более напоминавшее отвратительную мегеру, чем богиню красоты. This image had been done with the drunken brush of some vile painter. Изображение это было сделано пьяной кистью какого-то скверного маляра. A lantern, swaying in the wind, illuminated the poor Venus, who gained nothing from being able to be seen better. Фонарь, раскачиваемый ветром, освещал бедную Венеру, которая ничего не выигрывала оттого, что ее можно было лучше рассмотреть. However, this meager illumination was enough to draw the attention of passers-by to the withered branch attached to the front door of the tavern and at least somewhat dispel the darkness that reigned in this dirty alley. Однако этого скудного освещения было достаточно для того, чтобы обратить внимание прохожих на иссохшую ветку, прикрепленную над входной дверью таверны, и хоть немного разогнать мрак, царивший в этом грязном переулке.

Descending through a small, low door along several stones, incorrectly placed one on top of the other and serving as steps, the person entering found himself in a smoky, damp room. Спустившись через маленькую низкую дверь по нескольким камням, неправильно положенным один на другой и заменявшим ступеньки, входящий попадал в закопченную сырую комнату.

To the right of the entrance, a fireplace rose up against the wall, where a fire was blazing and various dishes were being prepared in tin vessels, including the invariable sausage made from pig's blood and the inevitable cutlets, the contents of which no one would want to know. Направо от входа подымался у самой стены камин, где пылал огонь и готовились в расставленных оловянных сосудах разные кушанья, в том числе неизменная колбаса из свиной крови и неизбежные битки, содержимое которых никто не пожелал бы узнать. These dishes were prepared by Lutacia the One-Eyed, the owner and mistress of this filthy establishment. Готовила эти яства Лутация Одноглазая, собственница и хозяйка этого грязного заведения.

Near the fireplace, four terracotta statues, placed in a small niche in the wall, depicted the Lares, that is, the genii – patrons of the house; lamps burned before them, wreaths and bunches of flowers were placed. Близ камина четыре терракотовые статуэтки, помещенные в небольшой нише в стенке, изображали ларов, то есть гениев – покровителей дома; перед ними горел светильники были положены венки и пучки цветов. In front of the fireplace stood a small, completely smeared table, at which the tavern owner sat on a gilded purple bench when she did not have to serve her regular customers. Перед камином стоял небольшой, весь измазанный стол, за которым на позолоченной скамейке пурпурного цвета сидела хозяйка таверны, когда ей не приходилось обслуживать своих постоянных посетителей.

Along the walls, to the right, to the left, and opposite the fireplace, several old dining tables were placed, around which stood long, clumsy benches and rickety stools. Вдоль стен, справа, слева и против камина было расставлено несколько старых обеденных столов, вокруг которых стояли длинные неуклюжие скамьи и хромоногие табуретки.

A tin lamp with four lamps hung from the ceiling, which, together with the flame burning and crackling in the fireplace, half dispelled the darkness that filled the room. С потолка спускалась оловянная лампа с четырьмя светильниками, которые вместе с горевшим и трещавшим в камине пламенем наполовину разгоняли мрак, заполнявший комнату.

In the wall opposite the entrance door, another door opened, leading into a second room, smaller than the first, but less dirty. В стене противоположной входной двери открывалась другая дверь, ведущая во вторую комнату, поменьше первой, но менее грязную. The artist, obviously not particularly shy, for fun completely covered all its walls with his works of the most obscene content. Все ее стены художник, очевидно не особенно стыдливый, забавы ради сплошь покрыл своими произведениями самого непристойного содержания.

In the corner, an oil lamp with one lamp burned, leaving the entire upper part of this room in complete darkness, dimly illuminating only the floor and the two dining beds that were in the room. В углу горела масляная лампа с одним рожком и оставляла всю верхнюю часть этой комнаты в полной темноте, слабо освещая только пол и два обеденных ложа, находившиеся в комнате.

Around one o'clock in the morning on the same day, November 10, 675, the tavern of Venus Libitina was full of customers who, chatting loudly, filled not only the hut itself, but also the street with a hum and din. Около часу первой зари (приблизительно – час ночи) того же дня, 10 ноября 675 года, таверна Венеры Либитины была полна посетителями, которые, шумно болтая, наполняли гулом и гамом не только самую лачугу, но и улицу.

Lutacia One-Eyed, along with her soot-black Ethiopian slave, bustled about with all their might to satisfy the loud and simultaneous demands of the thirsty and hungry visitors. Лутация Одноглазая вместе со своей рабыней, черной как сажа эфиопкой, суетились изо всех сил, чтобы удовлетворить громкие и единовременные требования жаждущих и алчущих посетителей.

Lutacia, tall, strong, plump and red-faced, despite her forty-five years and half-gray chestnut hair, could still be called a beauty. Лутация, высокая, сильная, полная и краснолицая, несмотря на свои сорок пять лет и наполовину поседевшие каштановые волосы, могла бы еще назваться красавицей. But her face was disfigured by a long and wide scar. Но лицо ее уродовал длинный и широкий шрам. Starting from the middle of her forehead, it crossed her right eye, which had been missing, with the eyelids converging on the orbit, and reached her nose, which was missing a piece and a whole nostril. Начинаясь с середины лба, он пересекал вытекший правый глаз, с веками, сходившимися на глазной орбите, и доходил до носа, у которого недоставало куска и целой ноздри. For this deformity, Lutacia had long ago been nicknamed One-Eyed. За это уродство Лутация уже много лет тому назад была прозвана Одноглазой.

The history of this wound belongs to bygone years. История этой раны относится к давно минувшим годам. Lutacia was the wife of Rufinus, a legionary who had fought bravely for several years in Africa against Jugurtha. Лутация была женой Руфина, легионера, храбро сражавшегося несколько лет в Африке против Югурты. When Gaius Marius defeated this king and Rufinus returned to Rome, Lutacia was still a beautiful woman, and one who did not entirely conform to the marriage regulations contained in the laws of the twelve tables. Когда Гай Марийодержал победу над этим царем и Руфин вернулся в Рим, Лутация была еще красивой женщиной, и притом такой, которая не во всем сообразовалась с постановлениями о браке, содержавшимися в законах двенадцати таблиц. It happened that one day her husband, jealous of her butcher, killed him with a blow of the sword, then firmly drove into his wife's head the need to observe the aforementioned laws with a blow of the sword, the memory of which remained with her forever. Случилось, что однажды муж, приревновавший ее к мяснику, убил его ударом меча, затем крепко вбил в голову своей жене необходимость соблюдения упомянутых законов ударом меча, память о котором осталась у ней навеки. Rufinus was sure that he had killed her, and fearing responsibility before the quaestors, who dealt with cases of murder, not so much for the murder of his wife as for the murder of the butcher, he chose to flee that same night under the command of his adored leader Gaius Marius, after which he was killed in the memorable battle of the Sextian Waters, where the famous peasant from Arpinum, having completely routed the Teutonic hordes, saved Rome from the greatest danger. Руфин был уверен, что убил ее, и, опасаясь ответственности перед квесторами, ведающими делами об убийствах, не столько за убийство жены, сколько за убийство мясника, предпочел бежать в ту же ночь под команду своего обожаемого вождя Гая Мария, после чего был убит в памятном сражении при Секстийских Водах, где знаменитый крестьянин из Арпинума, совершенно разгромив тевтонские полчища, спас Рим от величайшей опасности.

Lutacia, having recovered after many months from the wound that had disfigured her, used her savings and the alms she had collected to purchase furnishings for a tavern, and, having recourse to the generosity of Quintus Caecilius Metellus of Numidia, received this unfortunate slum as a gift. Лутация, оправившись спустя много месяцев от обезобразившей ее раны, на имевшиеся у нее сбережения, а также на собранные подаяния приобрела обстановку для кабачкаи, прибегнув к щедрости Квинта Цецилия Метелла Нумидийского, получила в дар эту несчастную трущобу.

Despite her ugliness, the talkative, kind and cheerful Lutacia more than once aroused passion among her visitors: many of them more than once engaged in hand-to-hand combat over the object of their love. Несмотря на свое уродство, говорливая, любезная и веселая Лутация возбуждала не однажды страсть среди своих посетителей: многие из них не раз пускались в рукопашную схватку из-за предмета своей любви.

It must be added that the visitors to Venus Libitina's tavern were recruited from among the most despicable, base people who polluted the streets of Rome. Нужно прибавить, что посетители кабачка Венеры Либитины вербовались среди самого презренного, низкого люда, грязнившего улицы Рима.

Carpenters, potters, gravediggers, circus athletes, comedians and jesters of the lowest order, gladiators, pretended cripples and beggars, and dissolute women of the lowest order were the usual patrons of Lutacia's tavern. Плотники, гончары, могильщики, атлеты из цирка, комедианты и шуты низшего сорта, гладиаторы, мнимые калеки и нищие, распутные женщины последнего разбора были обычными посетителями таверны Лутации.

But Lutacia the One-Eyed was not scrupulous and did not pay attention to various subtleties; on the other hand, bankers, knights and patricians could not, of course, frequent such a place. Но Лутация Одноглазая была не щепетильна и не обращала внимания на разные тонкости; с другой стороны, в таком месте не могли, конечно, бывать банкиры, всадники и патриции. Moreover, the good woman believed that Jupiter placed the sun in the sky in order to shine on both the rich and the poor, and that if wine cellars, food shops, restaurants and inns existed for the rich, then the poor should have their own taverns. Кроме того, добрая женщина полагала, что Юпитер поместил солнце на небе для того, чтобы светить как богатым, так и бедным, и что если для богатых существовали винные погреба, съестные лавки, рестораны и гостиницы, то бедняки должны были иметь свои таверны. Lutacia was also convinced that the quadrants and sesterces of the poor man and the sharper were no different from the same coins of the wealthy citizen and the proud patrician. Лутация убедилась также, что квадранты и сестерции бедняка и шулера ничем не отличались от тех же монет зажиточного горожанина и гордого патриция.

“By the horns of Bacchus-Dionysus, will you give us these damned bits or not?!” – Клянусь рогами Вакха-Диониса, ты дашь нам или нет эти проклятые битки?! – the old gladiator, whose face and chest were completely covered with scars, roared in a thunderous voice. – заревел громовым голосом старый гладиатор, лицо и грудь которого были сплошь покрыты шрамами.

“I bet sesterces that Louvenius brought her some meat from the Esquiline Field, thrown out to feed the crows. – Закладываю сестерций, что Лувений принес ей с Эсквилинского поля немного мяса, выброшенного в пищу воронам. She must be preparing her hellish meatballs from it!” Не иначе как из него она готовит свои адские битки! cried the beggar sitting next to the old gladiator. – вскричал нищий, сидевший возле старого гладиатора.

A loud, coarse laugh followed this crude joke from the beggar, who was feigning an illness from which he did not suffer. Грубый громкий хохот последовал за этой грубой шуткой нищего, симулировавшего болезнь, которой он вовсе не страдал. Louvain, a short, clumsy, and fat gravedigger, on whose red, coarse face, covered with fiery-colored blisters, was written only an expression of dull indifference, did not like the beggar's joke. Лувению – низкого роста, неуклюжему и толстомумогильщику, на красном, грубом лице которого, усыпанном волдырями огненного цвета, было написано лишь выражение тупого безразличия, – шутка нищего не понравилась. He cried out in a hoarse voice: Он вскричал в ответ хриплым голосом:

“As an honest gravedigger, I swear, you should, Lutacia, have tried to put in the slaughterhouse prepared for that scoundrel Velenius (that was the beggar’s name) the meat of a bull, which he ties to his chest with threads in order to fake ulcers when he doesn’t have any at all, and thus rob citizens who have too sensitive hearts.” – Как честный могильщик клянусь, ты должна была бы, Лутация, в биток, приготовленный для этого негодяя Велления (таково было имя нищего), постараться вложить мясо быка, которое он нитками привязывает к своей груди, чтобы подделывать язвы, когда их у него вовсе нет, и таким образом обкрадывать граждан, у которых слишком чувствительное сердце.

A new burst of obscene laughter broke out at these vile words. Новый взрыв непристойного смеха раздался при этих гнусных словах.

“If Jupiter were not lazy and did not sleep so soundly, it would not be a sin for him to spend one of his lightning bolts to incinerate the gravedigger Louvenius, that stinking bottomless sack.” – Если бы Юпитер не был лентяем и не спал так крепко, ему бы не грех потратить одну из своих молний, чтобы испепелить могильщика Лувения, этот зловонный бездонный мешок.

“I swear by the black scepter of Pluto, I will make such a wound on your barbaric face with my fists that you will have the right to beg people for compassion!” – Клянусь черным скипетром Плутона, я кулаками устрою на твоей варварской роже такую язву, которая тебе даст право молить людей о сострадании! – the gravedigger cried, rising from his seat in a rage. – вскричал могильщик, в бешенстве подымаясь с места.

“Come here, come here, you fool!” – Ну, подойди, подойди, дурак! – said Velenius loudly, jumping up in his turn and clenching his fists. – громко произнес Веллений, вскочив в свою очередь и сжав кулаки. – “Come here so that I can send you to Charon, and I swear by the wings of the god Mercury that I will add a coin from myself, which I will put between your dirty wolfish teeth.” – Подойди, чтобы я тебя послал к Харону, и клянусь крыльями бога Меркурия, что я от себя прибавлю монету, которую вложу тебе между твоими грязными волчьими зубами.

“Stop it, you old nags!” – Перестаньте вы, старые клячи! growled Gaius Taurivius, a huge athlete from the circus, who was passionately eager to play dice with wooden counters. – зарычал Гай Тауривий, огромного роста атлет из цирка, страстно желавший поиграть в кости деревянными фишками. “Stop it, or, by all the gods of Rome, I will seize you and smash you against each other so that I will crush your worm-eaten bones and turn you into tattered sponges!” – Перестаньте, или, клянусь всеми богами Рима, я вас схвачу да тресну друг о друга так, что раздроблю ваши изъеденные червями кости и сделаю из вас трепаную мочалку!

Fortunately, at that moment Lutacia and Azur, her black slave, placed on the tables two huge dishes filled to the brim with steaming cutlets, which the two larger groups of those gathered there pounced on with frantic greed. К счастью, в эту минуту Лутация и Азур, ее черная рабыня, поставили на столы два огромных блюда, наполненные доверху дымящимися битками, на которые набросились с бешеной жадностью две более многочисленные из собравшихся здесь групп.

Silence soon fell among these fortunate ones, and for a time they occupied themselves with devouring the meatballs, which were considered excellent. Среди этих счастливцев наступило скоро молчание, и на некоторое время они занялись пожиранием битков, признанных отличными. Meanwhile, in other groups of visitors, while dice were thrown and the most rude curses were exchanged, conversations continued on the favorite topic of the day - the gladiatorial games in the circus. Между тем в других группах посетителей во время метания костей и обмена самыми грубыми ругательствами продолжались разговоры на излюбленную тему дня – о гладиаторских играх в цирке. Those who had the good fortune to be present at these games as free citizens told marvels about them to those who, belonging to the class of slaves, did not have the right to penetrate the fence of the circus. Имевшие счастье присутствовать на этих играх как свободные граждане рассказывали о них чудеса тем, которые, принадлежа к сословию рабов, не имели права проникнуть за ограду цирка.

And everyone enthusiastically praised the courage and strength of Spartacus. И все восторженно прославляли мужество и силу Спартака.

Meanwhile, Lutacia, having quickly entered, served blood sausage to the remaining customers, and for a while all conversation in the tavern of Venus Libitina ceased. Тем временем Лутация, быстро войдя, поставила кровяную колбасу остальным посетителям, и на некоторое время в таверне Венеры Либитины все разговоры прекратились.

The first to break the silence was the old gladiator, exclaiming: Первым нарушил молчание старый гладиатор, воскликнув:

“I, who fought for twenty-two years in amphitheaters and circuses, must tell you that I have never seen a more handsome gladiator, a stronger and more dexterous swordsman than this invincible Spartacus. – Я, сражавшийся двадцать два года в амфитеатрах и цирках, должен вам сказать, что никогда не видал более красивого гладиатора, более сильного и более ловкого фехтовальщика, чем этот непобедимый Спартак.

“If he had been born a Roman,” added the athlete Gaius Taurivius, a Roman by birth, in a patronizing tone, “he would have had all the necessary qualities to become a hero…” – Если бы он родился римлянином, – прибавил покровительственным тоном атлет Гай Тауривий, по происхождению римлянин, – у него были бы все необходимые данные длятого, чтобы стать героем…

“It’s a pity that he is a barbarian!” – Жаль, что он варвар! exclaimed Aemilius Varinus, a handsome young man of twenty, with an expression of contempt, on whose face wrinkles were already visible, clearly indicating a dissolute life and premature old age. – воскликнул с выражением презрения Эмилий Варин, красивый юноша двадцати лет, на лице которого виднелись уже морщины, ясно указывающие на развратную жизнь и преждевременную старость.

“And I’ll tell you that he’s very happy now,” said the old legionary from Africa, with a wide scar on his forehead and limping on one leg. – А я вам скажу, что он теперь очень счастлив, – сказал старый легионер из Африки, с широким шрамом на лбу и хромавший на одну ногу.

– Although he was a deserter, he still received freedom as a gift! – Хотя он и дезертир, а все же получил в дар свободу!. .. . Such unprecedented things do happen! Случаются же такие невиданные вещи! Ah! Эх!. .. . It must be said that Sulla was in his best mood at that moment, since he decided on such generosity. Нужно сказать, что Сулла был в эту минуту в своем лучшем настроении, раз он решился на такую щедрость.

“That’s how angry the lanista Accian was!” – Уж то-то злился ланиста Акциан! – the old gladiator remarked. – заметил старый гладиатор.

- Of course! – Еще бы! As he left, he screamed that he had been robbed, ruined, stabbed to death... Уходя, он вопил, что его ограбили, разорили, зарезали…

– His goods were already very generously paid for. – Его товар был и без того оплачен очень щедро.

– The goods, I must tell the truth, were good and beautiful! – Товар, надо сказать правду, был хорош и красив!

“I don’t argue, but two hundred and twenty thousand sesterces are also beautiful and good.” – Не спорю, но и двести двадцать тысяч сестерций красивы и хороши.

– By Jupiter Stator, they are indeed beautiful! – Клянусь Юпитером Статором, еще как красивы!

– By Hercules and Kakom, they are very, very good! – Клянусь Геркулесом и Каком,очень и очень хороши! – said the athlete. – сказал атлет. – If I had them... I would like to try them in all forms and in all ways in which our senses can give themselves satisfaction with the help of money. – Если бы я их имел… Мне хотелось бы их испробовать во всех видах и всеми способами, какими только наши чувства могут доставлять себе удовлетворение при помощи денег.

– You... And we... do you think, Taurivius, that we would not be able to appreciate the charm of these two hundred and twenty thousand sesterces? – Ты… А мы… ты думаешь, Тауривий, что мы не сумели бы оценить прелесть этих двухсот двадцати тысяч сестерций?. .. .

– Not everyone knows how to save money, but everyone knows how to spend it. – Не все умеют копить деньги, но все умеют их тратить.

– But don’t you want to tell me that Sulla’s wealth cost him dearly? – Однако не хотите ли вы мне сказать, что Сулле обошлись дорого его богатства?. .. .

– He received his first share from a woman... from Nikopolis. – Первую долю их он получил от одной женщины… из Никополиса.

– She, already quite old, fell in love with him, then still a young man, and, of course, if not handsome, then less ugly than now... – Она, уже довольно пожилая, влюбилась в него, тогда еще молодого человека, и, конечно, если и не красивого, то менее безобразного, чем теперь…

– And, dying, she left him as the sole heir to her wealth. – И, умирая, оставила его единственным наследником своих богатств.

“But in his youth,” said the athlete, “he was quite poor, and I knew a citizen in whose house he, sick, lived for several years at full expense, paying three thousand sesterces annually.” – А ведь в юности, – сказал атлет, – он был довольно беден, и я знал гражданина, в доме которого он, больной, несколько лет жил на полном иждивении, платя три тысячисестерций ежегодно.

– Then, in the war against Mithridates and in the siege and capture of Athens, he took the lion's share for himself, and his wealth increased. – Потом в войне против Митридата и при осаде и взятии Афин он взял себе львиную долю, и его богатства умножились. Then came the time of proscriptions, and by his order seventeen former consuls, seven praetors, sixty aediles and quaestors, three hundred senators, one thousand six hundred horsemen and seventy thousand citizens were slaughtered, and all the property of these persons was confiscated. Затем пришло время проскрипций, и по его приказу было зарезано семнадцать бывших консулов, семь преторов, шестьдесят эдилов и квесторов, триста сенаторов, тысяча шестьсот всадников и семьдесят тысяч граждан, а все имущество этих лиц было конфисковано. And did Sulla personally not get anything from this? И разве при этом Сулле лично ничего не перепало?

“I would like to have an insignificant part of what he got during the proscriptions. – Я бы хотел иметь ничтожную частицу того, что досталось ему во время проскрипций.

“However,” said Aemilius Varinus, who, despite his youth, had learned a lot and that evening seemed to be in a philosophical mood, “this man, who from a poor man became a terrible rich man, from nothing – a triumphant and dictator of Rome, who received from the people a golden statue in front of the Rostra with the inscription ‘Cornelius Sulla the Fortunate – Emperor’ – this all-powerful man is afflicted with an illness from which neither gold nor medicine can cure him!” – Однако, – сказал Эмилий Варин, который, несмотря на свою молодость, многое изучил и в этот вечер, казалось, был настроен философствовать, – этот человек, сделавшийся из бедняка страшным богачом, из ничего – триумфатором и диктатором Рима, получивший от народа золотую статую перед Рострами с надписью «Корнелий Сулла Счастливый – император», – этот всемогущий человек поражен недугом, от которого его не могут избавить ни золото, ни лекарство!

This remark made a deep impression on the whole company and evoked very mournful exclamations from all sides: Это замечание произвело глубокое впечатление на всю компанию и вызвало со всех сторон весьма скорбные восклицания:

- True! – Правда!. .. . True! Правда!. .. .

“And it serves him right!” – И поделом ему! cried another lame legionary, who, as a former participant in the African wars, was a venerator of the memory of Gaius Marius. – вскричал другой хромой легионер, который, как бывший участник африканских войн, был почитателем памяти Гая Мария. “This disease is deserved by him, this wild beast, this monster in human form!” – По заслугам ему эта болезнь, этому дикому зверю, этому чудовищу в образе человеческом! Thus is avenged the blood of six thousand Samnites, who surrendered to him on condition that their lives would be spared, and he ordered them all to be killed with arrows in the circus; and while, at the heart-rending cries of these unfortunates, all the senators assembled in the Curia Hostilia jumped from their seats in fear, he said with cruel calm: “Do not worry, Fathers of the Senate, only a few criminals have been punished by my order; continue your session.” Так отомщена кровь шести тысяч самнитов, которые сдались ему под условием, что им будет сохранена жизнь, а он их всех приказал перебить в цирке стрелами; и в то время, как при раздирающих душу криках этих несчастных все сенаторы, собравшиеся в курии Гостилия, в страхе вскочили с мест, он с жестоким спокойствием сказал: «Не тревожьтесь, отцы сенаторы, это лишь несколько злоумышленников наказаны по моему приказанию; продолжайте ваше заседание».

- And the massacre at Praeneste, where he ordered the killing in one night of twelve thousand unfortunate inhabitants of that city without distinction of sex or age, with the exception of the citizen with whom he was staying? – А резня в Пренесте, где он приказал убить в одну ночь двенадцать тысяч несчастных обитателей этого города без различия пола и возраста, за исключением того гражданина, у которого он гостил?

– And Sulmona, Spolecium, Terni, Florence – all these magnificent cities of Italy, which were razed to the ground for their adherence to Gaius Marius and destroyed contrary to their word? – А Сульмона, Сполециум, Терни, Флоренция – все эти великолепные города Италии, которые были сровнены с землей за приверженность к Гаю Марию и разрушены вопреки данному им слову?

“Hey, guys!” – Эй, ребята! shouted Lutacia from her bench, where she was busy preparing a few pieces of hare in a tin frying pan, which she intended to fry, “I think you are speaking ill of the dictator Sulla the Fortunate.” – закричала Лутация со своей скамейки, где она занялась приготовлением на оловянной сковороде нескольких кусков зайца, которые собиралась изжарить, – мне кажется, что вы говорите дурно о диктаторе Сулле Счастливом. So I advise you to keep your mouth shut – I do not want the name of the greatest citizen of Rome to be insulted in my tavern. Так я вам советую держать язык за зубами – я не желаю, чтобы в моей таверне оскорбляли имя величайшего гражданина Рима.

- Well, here you go! – Вот тебе на! This damned cross-eyed woman belongs to Sulla’s party! Эта проклятая кривоглазая принадлежит к партии Суллы! - exclaimed the old gladiator. – воскликнул старый гладиатор.

“Hey you, Mecius,” cried the gravedigger Louvenius at once, “speak with respect of our dear Lutatius!” – Эй ты, Меций, – вскричал тотчас же на это могильщик Лувений, – говори с уважением о нашей дорогой Лутации!

- Oh, by the shield of Bellona, has it ever been seen that some gravedigger would dare to teach an African veteran! – О, клянусь щитом Беллоны,видано ли, чтобы какой-то могильщик вздумал учить африканского ветерана!

And who knows how this new quarrel would have ended if a terrible chorus of female voices had not been heard from the street, apparently pretending to sing. И кто знает, чем кончилась бы эта новая ссора, если бы не послышался с улицы ужасный хор женских голосов, с претензией, по-видимому, на пение.

“Here is Evenia,” said some of the visitors. – Вот и Эвения, – сказали некоторые из посетителей.

- And Lucilla. – И Луцилла.

- And Diana. – И Диана.

And all eyes turned to the entrance door of the tavern. И все взгляды устремились к входной двери кабачка. Five girls in indecently short dresses, with rouged faces and bare shoulders, entered, yelling and dancing, and responded with obscene words to the loud and wild shouts with which they were greeted. В нее входили, горланя и танцуя, пять девиц в коротких до неприличия платьях, с нарумяненными лицами и голыми плечами и непристойными словами отвечали на громкие и дикие крики, с которыми их встретили.

We will not dwell on the scenes that followed the arrival of these unfortunates; instead, we will point out the care with which Lutacia and her slave prepared a supper on one of the tables, apparently a plentiful one. Не будем останавливаться на сценах, последовавших за приходом этих несчастных; вместо этого укажем на заботу, с которой Лутация и ее рабыня приготовляли на одном из столов ужин, судя по всему – обильный.

“Who are you expecting this evening in your tavern to treat them to these cats, fried instead of hares?” – Кого это ты ожидаешь сегодня вечером в свой кабак, чтобы угостить этими кошками, изжаренными вместо зайцев? asked the beggar Velenius. – спросил нищий Веллений.

– Perhaps you are expecting Marcus Crassus for dinner? – Может быть, ты ожидаешь на ужин Марка Красса?. .. .

- No, she is waiting for Pompey the Great. – Нет, она ожидает Помпея Великого.

During this laughter and jokes, a man of colossal height, strong build, still handsome despite the gray hair, appeared at the door. Во время этого хохота и шуток в дверях появился человек колоссального роста, сильного телосложения, еще красивый, несмотря на седину в волосах.

– Trebonius… – Требоний…

- Hello, Trebonius! – Здравствуй, Требоний!. .. .

“Welcome, Trebonius!” – Добро пожаловать, Требоний! – many voices exclaimed simultaneously. – воскликнуло одновременно много голосов.

Trebonius was a lanist. Требоний был ланистой. He had closed his school several years ago and now lived on the savings from this lucrative profession. Он закрыл несколько лет тому назад свою школу и жил теперь на сбережения от этой прибыльной профессии. However, habit and sympathy invariably drew him to the circle of gladiators, and therefore he was a regular visitor to all the cheap restaurants and taverns of the Esquiline and Suburra, where these unfortunates always gathered in large numbers. Однако привычка и симпатии неизменно влекли его в среду гладиаторов, и поэтому он был постоянным посетителем всех дешевых ресторанов и кабачков Эсквилина и Субурры, где эти несчастные всегда собирались в большом числе.

Moreover, it was quietly said that, using his influence and his connections among the gladiators, he was one of those whose help the patricians resorted to during civil unrest, giving him the task of recruiting a large number of gladiators. Кроме того, втихомолку рассказывали, что он, пользуясь своим влиянием и своими связями среди гладиаторов, был одним из тех, к чьей помощи прибегали во время гражданских смут патриции, дававшие ему поручение навербовать большое число гладиаторов. They said that whole hordes of gladiators were at his disposal and at an appointed time he appeared with them in the Forum or in the comitia when some important matter was being discussed there, in which it was necessary to frighten the judges, cause confusion and sometimes even arrange a fight, or when elections of magistrates were taking place. Говорили, что в его распоряжении находились целые полчища гладиаторов и в назначенное время он являлся с ними на Форум или в комиции, когда там обсуждалось какое-нибудь важное дело, в котором требовалось напугать судей, вызвать смятение и иногдадаже устроить схватку, или же когда происходили выборы магистратов. In general, they claimed that Trebonius derived great benefit from his acquaintance with the gladiators. В общем, утверждали, что Требоний извлекал большую выгоду из своего знакомства с гладиаторами.

Be that as it may, it is true that Trebonius was their friend, their patron, and that is why on that day, after the end of the circus performances, he hurried to the exit, where he waited for Spartacus, embraced him, kissed him and, congratulating him, invited him to dinner at the tavern of Venus Libitina. Как бы то ни было, верно то, что Требоний был их другом, покровителем, и потому-то в этот день он, по окончании зрелищ в цирке, поспешил к выходу, где дождался Спартака, обнял его, расцеловал и, поздравив, пригласил на ужин в таверну Венеры Либитины.

So Trebonius entered the tavern of Lutacia, accompanied by Spartacus and eight or ten other gladiators. Итак, Требоний вошел в таверну Лутации в сопровождении Спартака и восьми или десяти других гладиаторов.

Spartacus was still wearing the purple tunic in which he had fought in the circus. Спартак все еще был в пурпуровой тунике, в которой сражался в цирке. He had thrown over his shoulders a cloak, shorter than the toga usually worn by soldiers over their uniform, which he had just borrowed from a centurion, a friend of Trebonius. На плечи он набросил плащ, более короткий, чем тога, носившийся обычно солдатами поверх формы, который он только что взял на время у одного центуриона, приятеля Требония.

Noisy were the greetings exchanged between the customers already in the tavern and those who had just arrived. Шумны были приветствия, которыми обменивались посетители, уже находившиеся в таверне, с только что прибывшими. Those present at the circus spectacles were happy and proud that they could show the happy and courageous Spartacus, the hero of the day, to those who did not yet know him. Присутствовавшие на зрелищах в цирке были счастливы и горды, что могли показать счастливого и мужественного Спартака, героя дня, тем, которые его еще не знали.

“We present to you,” said the old gladiator, “oh mighty Spartacus, the beautiful Evenia, the most beautiful of the girls who frequent this tavern.” – Представляем тебе, – сказал старый гладиатор, – о могучий Спартак, красавицу Эвению, самую красивую из девушек, посещающих этот кабачок.

“Who will be very glad to have the opportunity to hug you,” added Evenia, a tall, slender brunette, not without a certain attractiveness. – Которая будет очень рада возможности обнять тебя, – прибавила Эвения, высокая и стройная брюнетка, не лишенная некоторой привлекательности.

And, without waiting for Spartacus’s answer, she wrapped her arms around his neck and kissed him. И, не ожидая ответа Спартака, она обвила руками его шею и поцеловала.

The Thracian tried to hide in a smile the feeling of disgust that this act caused in him, and said, gently removing the girl’s hands from his neck and pushing her away from himself with a beautiful gesture: Фракиец пытался скрыть в улыбке чувство отвращения, вызванное в нем этим поступком, и сказал, мягко отняв от своей шеи руки девушки и отстранив ее красивым жестом от себя:

“Thank you, beauty, but at this moment I would prefer to strengthen my stomach… it really needs it.” – Благодарю тебя, красавица, но в эту минуту я предпочел бы подкрепить свой желудок… в этом он сильно нуждается.

“Here, here, handsome gladiator,” said Lutacia then, walking ahead of Spartacus and Trebonius into another room, “supper is prepared for you here.” – Сюда, сюда, красавец-гладиатор, – сказала тогда Лутация, идя впереди Спартака и Требония в другую комнату, – здесь для вас приготовлен ужин. “Go, go,” she added, “your Lutacia, Trebonius, has thought of you and hopes that her roast hare has no equal even to Marcus Crassus.” Идите, идите, – прибавила она, – твоя Лутация, Требоний, подумала о тебе и надеется, что ее жаркому из зайца нет равного даже у Марка Красса.

“We’ll now evaluate what you’ve prepared, you little rogue,” Trebonius replied, patting the hostess on the back, “but in the meantime, bring us a jug of Veliternian wine!” – Сейчас мы оценим, что ты приготовила, плутовка, – ответил Требоний, потрепав по спине хозяйку, – а пока принеси-ка нам кувшин велитернского! Is it old? Старое ли оно?

“By the merciful gods!” – Клянусь милостивыми богами! exclaimed Lutacia, finishing the preparations on the table around which the guests were seated. – воскликнула Лутация, заканчивая приготовления на столе, вокруг которого усаживались приглашенные. “He asks me if the Veliterna wine I prepared for him is old!” – Он спрашивает меня, старо ли велитернское вино, которое я ему приготовила! Just think! Подумать только!. .. . It is fifteen years old... It dates back to the consulate of Gaius Caelius Caldus and Lucius Domitius Ahenobarbus. Ему пятнадцать лет… Оно времен консульства Гая Целия Кальда и Луция Домиция Агенобарба.

While Lutacia was speaking these words, Azur, her black slave, brought a jug, removed its seal, which the guests began to examine as they passed it around, and poured part of the wine into a tall, wide vessel, already half filled with water, and the rest into another, smaller vessel, intended for storing pure wine. В то время как Лутация говорила эти слова, Азур, ее черная рабыня, принесла кувшин, сняла с него печать, которую приглашенные стали рассматривать, передавая друг другу, и перелила в высокий и широкий сосуд, наполненный уже наполовину водой, часть вина, а остальное – в другой, меньший сосуд, назначенный для хранения чистого вина. Then she placed both vessels on the table, on which Lutacia had already placed glasses in front of each of the guests and a cup with a handle between the vessels for pouring into the glasses. Затем оба сосуда она поставила на стол, на котором Лутация уже расставила бокалы перед каждым из гостей и чарку с ручкой между сосудами для разливания по бокалам.

Soon the gladiators could appreciate the skill of Lutacia in preparing roast hare, and decide how old the Veliterna wine was, which, if it did not correspond to the age indicated on the seal of the jug, was nevertheless considered to be quite old and very good. Вскоре гладиаторы могли оценить, каково было искусство Лутации в приготовлении жареного зайца, и решить, сколько лет насчитывало велитернское вино, которое, если и не соответствовало возрасту, указанному на печати кувшина, было, однако, признано довольно старым и очень хорошим.

The supper was not bad, and there was no lack of merriment among the gladiators. Ужин был не плохой, и среди гладиаторов не было недостатка в веселье. The wine was indeed of good quality, and since there was more than enough of it, the merry jokes and animated conversation soon filled the room with a loud noise. Вино было действительно хорошего качества, и так как его было более чем нужно, то веселые шуткии оживленная беседа вскоре наполнили комнату громким шумом. Only Spartacus, whom everyone admired, extolled and caressed, - perhaps from so many worries experienced that day, or from the joy of his acquired freedom - was not cheerful, ate reluctantly and did not joke. Один только Спартак, которым все восхищались, которого превозносили и ласкали, – может быть, от стольких волнений, пережитых в этот день, или от радости приобретенной свободы – не был весел, неохотно ел и не шутил. A cloud of sadness and melancholy seemed to hang over his brow, and neither courtesy, nor wit, nor laughter entertained him. Облако грусти и меланхолии как будто нависло над его лбом, и ни любезности, ни остроты, ни смех не развлекали его.

– By Hercules! – Клянусь Геркулесом!. .. . Spartacus, my friend, I do not understand you, – said Trebonius at last, who was about to pour some Veliternian wine into his glass, which, to his surprise, was still full. Спартак, друг мой, я тебя не понимаю, – сказал наконец Требоний, который намеревался налить велитернского в его бокал, оказавшийся, к его удивлению, еще полным. – What is the matter with you? – Что с тобою?. .. . You do not drink… Ты не пьешь…

“Why are you sad?” – Почему ты грустен? asked one of the guests in turn. – спросил в свою очередь один из приглашенных.

“By Juno, mother of the gods!” – Клянусь Юноной, матерью богов! exclaimed another gladiator, whose accent suggested a Samnite, “one would think that we are not sitting at a friendly feast, but at a funeral feast, and that you are not celebrating your freedom, but mourning the death of your mother.” – воскликнул другой гладиатор, в котором по выговору можно было угадать самнита, – можно подумать, что мы сидим не за дружеской пирушкой, а на погребальных поминках и что ты не свободу свою празднуешь, а оплакиваешь кончину своей матери.

“My mother!” – Моя мать! Spartacus said with a deep sigh. – произнес с глубоким вздохом Спартак.

And since, remembering his mother, he became even sadder, the former lanista Trebonius, rising and taking a glass, shouted: И так как, вспомнив о матери, он стал еще грустнее, то бывший ланиста Требоний, поднявшись и взяв бокал, закричал:

– I propose a toast to freedom! – Предлагаю тост за свободу!

“Long live freedom!” – Да здравствует свобода! – the unfortunate gladiators shouted, their eyes sparkling with passionate desire, standing up and raising their glasses. – закричали со сверкающими от страстного желания глазами несчастные гладиаторы, вставая и поднимая свои бокалы.

“You are lucky, Spartacus, that you could achieve it in life,” said the young gladiator with blond hair, with a saddened face and a tone full of bitterness, “but we will only get it with death.” – Счастлив ты, Спартак, что мог добиться ее при жизни, – сказал с опечаленным лицом, тоном, полным горечи, молодой гладиатор с белокурыми волосами, – мы же ее получим только со смертью.

At the first cry of "freedom," Spartacus's face brightened; he rose with shining eyes, a clear brow, a smile on his lips; he raised his glass high and in a clear, strong, resonant voice he also exclaimed: При первом возгласе «свобода» лицо Спартака прояснилось; он поднялся с заблиставшими глазами, с ясным челом, с улыбкой на устах; высоко поднял свой бокал и ясным, сильным, звучным голосом тоже воскликнул:

– Long live freedom! – Да здравствует свобода!

But at the gladiator's sad words, the glass seemed to stick to his lips. Но при грустных словах гладиатора бокал, казалось, прилип к его губам. Spartacus could not fully enjoy its contents and, in a fit of grief and despair, he hung his head. Спартак не мог до конца насладиться его содержимым и в порыве скорби и отчаяния поник головой. He put down the glass and sat down, pressing his lips together and plunging into deep thought. Он поставил бокал и сел, стиснув губы и погрузившись в глубокие думы.

There was a silence, during which the gaze of the ten gladiators was turned with a mixed expression of envy and joy, pleasure and sorrow, on their lucky comrade. Наступило молчание, во время которого взоры десяти гладиаторов были обращены со смешанным выражением зависти и радости, удовольствия и печали на счастливого товарища.

This silence was broken by Spartacus. Это молчание было нарушено Спартаком. As if alone or in a daze, he, fixing a motionless and thoughtful gaze on the table, slowly whispered, separating word by word, a stanza from the song that the gladiators in the school of Actianus usually sang during hours of exercise and fencing: Free he was born, Never once bent his back; Then he fell into iron shackles in a foreign land; And now it is not for the fatherland, Not for his native gods, That he must fight now. Словно находясь в одиночестве или в забытьи, он, устремив неподвижный и задумчивый взор на стол, медленно прошептал, отделяя слово от слова, одну строфу из песни, которую в часы упражнений и фехтования обычно напевали гладиаторы в школе Акциана:Свободным он родился,Не гнул ни разу спину;Потом попал в железныеОковы на чужбину;И вот не за отечество,Не за богов родимыхТеперь он биться должен. Not for his loved ones, Fighting, the gladiator dies… Не за своих любимых,Сражаясь, умираетГладиатор…

“Our song!” – Наша песня! – some gladiators whispered with surprise and joy. – прошептали некоторые гладиаторы с удивлением и радостью.

Spartacus's eyes sparkled, but he tried to regain his gloomy and indifferent expression and absentmindedly asked his comrades in misfortune: Глаза Спартака заблестели, однако он постарался снова принять мрачный и равнодушный вид и рассеянно спросил своих товарищей по несчастью:

– What school do you belong to? – К какой школе вы принадлежите?

– To the school of lanista Julia Rabecia. – К школе ланисты Юлия Рабеция.

Spartacus meanwhile took his glass from the table, drank its contents and, turning to the door, as if addressing a slave who was entering at that moment, said in an indifferent tone: Спартак тем временем взял со стола свой бокал, выпил его содержимое и, повернувшись к двери, как бы обращаясь к входившей в этот момент рабыне, сказал равнодушным тоном:

- Sveta! – Света!

The gladiators exchanged a quick glance of mutual understanding, and the fair-haired youth, who was among them, added with an absent-minded air, as if continuing the conversation that had begun: Гладиаторы обменялись быстрым взглядом взаимного понимания, и белокурый юноша, бывший в их числе, добавил с рассеянным видом, словно продолжая начатую беседу:

– And freedom... You received it as you deserved, courageous Spartacus. – И свободы… Получил же ты ее по заслугам, мужественный Спартак.

Spartacus exchanged a quick glance with the blond gladiator sitting opposite him. Спартак обменялся быстрым взглядом с сидевшим против него белокурым гладиатором.

At the moment when the young Samnite had uttered the last words, a loud voice was heard from a man who appeared at the door: В тот момент, когда юный самнит произнес последние слова, раздался громкий голос человека, появившегося в дверях:

- Yes, you have earned freedom, invincible Spartacus! – Да, ты заслужил свободу, непобедимый Спартак!

Everyone turned their heads towards the doors. Все повернули голову к дверям. On the threshold stood, wrapped in a wide dark cloak, the courageous Lucius Sergius Catiline. На пороге стоял, закутанный в широкий темный плащ, мужественный Луций Сергий Катилина.

When Catiline uttered the word "freedom," the eyes of Spartacus and all the gladiators, with the exception of Trebonius, rested on him with a questioning expression. Когда Катилина произнес слово «свобода», глаза Спартака и всех гладиаторов, за исключением Требония, остановились на нем с выражением вопроса.

“Catiline!” – Катилина! exclaimed Trebonius, who was sitting with his back to the door and therefore did not immediately see Catiline entering, and he quickly moved towards him. – воскликнул Требоний, который сидел спиной к двери и потому не сразу увидал вошедшего Катилину, и поспешно двинулся к нему навстречу. Bowing respectfully and raising his hand to his lips as a sign of greeting, as was customary, he added: “Greetings, greetings, glorious Catiline... To what good goddess, our patroness, do we owe the honor of seeing you at this hour and in this place among us?” Почтительно поклонившись и поднеся по обычаю руку к губам в знак приветствия, он прибавил: – Здравствуй, здравствуй, славный Катилина… Какой доброй богине, нашей покровительнице, обязаны мы честью видеть тебя в этот час и в этом месте среди нас?

“I was just looking for you, Trebonius,” said Catiline. – Я как раз искал тебя, Требоний, – сказал Катилина. “And a little,” he then added, turning to Spartacus, “you.” – И немного, – прибавил он затем, обернувшись к Спартаку, – тебя.

Hearing the name of Catiline, famous throughout Rome for his cruelty, his rampage, his strength and courage, the gladiators looked at each other, amazed, even frightened. Услыхав имя Катилины, прославившегося по всему Риму своей жестокостью, буйствами, своей силой и мужеством, гладиаторы переглянулись, пораженные, даже испуганные. Some turned pale. Некоторые побледнели. And Spartacus himself, in whose courageous chest the heart never trembled from fear, Spartacus himself shuddered, hearing this terrible name of the patrician. И сам Спартак, в мужественной груди которого сердце никогда не трепетало от страха, сам Спартак вздрогнул, услышав это страшное имя патриция. Frowning, Spartacus fixed his gaze on Catiline's eyes. Нахмурив лоб, Спартак устремил взор в глаза Катилины.

“Me?” – Меня? he asked in amazement. – спросил он с изумлением.

“Yes, precisely you,” Catiline answered calmly, sitting down on the bench offered to him and motioning for everyone to sit down. – Да, именно тебя, – ответил спокойно Катилина, усаживаясь на предложенную ему скамейку и сделав знак всем садиться. “I did not know that I would meet you here, and did not even hope for it, but I was almost certain that I would find you, Trebonius, and I expected to learn from you where I could find this courageous, valiant man. – Я не знал, что встречу тебя здесь, и даже не надеялся на это, но был почти уверен, что найду тебя, Требоний, и от тебя предполагал узнать, где можно отыскать этого мужественного, доблестного человека.

Spartacus, increasingly amazed, looked at Catiline with a searching gaze. Спартак, все более изумляясь, смотрел на Катилину испытующим взором.

– You were granted freedom, and you deserve it. – Тебе была дарована свобода, и ты ее достоин. But you were not given money to live on until you found a way to earn it. Но тебе не дали денег, на которые ты мог бы прожить, пока найдешь способ их зарабатывать. And since your bravery today gave me a good ten thousand sesterces, won in a bet against Gnaeus Cornelius Dolabella, I sought you out to give you part of this winnings, which rightfully belong to you; for while I risked money, you risked your life for two hours. И так как своей храбростью тыподарил мне сегодня добрых десять тысяч сестерций, выигранных в пари против Гнея Корнелия Долабеллы, то я тебя и искал, чтобы отдать тебе часть этого выигрыша, принадлежащего по праву тебе; ведь если я рисковал деньгами, то ты в течение двух часов ставил на карту свою жизнь.

A murmur of approval and sympathy for this aristocrat who had decided to enter into relations with the despised gladiators ran through the unfortunates. Шепот одобрения и симпатии к этому аристократу, решившемуся войти в сношение с презренными гладиаторами, пробежал среди несчастных.

Spartacus felt touched by the act of courtesy shown by such a noble person to him, who had long since become unaccustomed to being treated kindly, and he replied to Catiline: Спартак чувствовал себя тронутым актом предупредительности, оказанной столь знатным лицом ему, уже давно отвыкшему от доброго к себе отношения, и ответил Катилине:

“I am very grateful to you, glorious Catiline, for your noble offer, which, however, I cannot and should not accept. – Очень тебе благодарен, славный Катилина, за твое благородное предложение, которого, однако, я не могу и не должен принять. I will teach wrestling, gymnastics, fencing and in the school of my former master I will find the means to live by my labor. Я буду обучать борьбе, гимнастике, фехтованию и в школе моего прежнего хозяина найду средства жить своим трудом.

Catiline leaned towards Spartacus's ear, distracting the attention of Trebonius, who was sitting on the other side of him, by handing him his glass, ordering him to mix the Veliterno with water, and quickly, barely audibly, whispered: Катилина нагнулся к уху Спартака, отвлекши внимание Требония, сидевшего по другую сторону от него, тем, что протянул ему свой бокал, приказав смешать велитернское с водой, и торопливо, еле слышно, прошептал:

– After all, I also suffer from the hatred of the oligarchs, and I am a slave of this despicable and corrupted Roman society, and I am a gladiator among the patricians, and I desire freedom and... I know everything... – Ведь и я страдаю от ненависти олигархов, и я раб этого презренного и испорченного римского общества, и я – гладиатор среди патрициев, и я желаю свободы и… знаю всё…

And since Spartacus, shuddering, threw his head back, testing Catiline with his gaze, he continued: И так как Спартак, вздрогнув, откинул голову назад, испытывая Катилину взглядом, тот продолжал:

– I know everything and... I am with you... and will be with you. – Я знаю всё и… я с вами… и буду с вами.

And then, raising himself a little, he said in a louder voice, so that everyone could hear him: И затем, немного приподнявшись, он сказал более громким голосом, так чтобы все его услышали:

– For this you will not refuse two thousand sesterces, contained in this small purse in such beautiful new aurei. – Ради этого ты не откажешься от двух тысяч сестерций, заключенных в этом небольшом кошельке в таких красивых новых ауреях.

And Catiline handed Spartacus an elegant little purse, adding: И Катилина протянул Спартаку изящный маленький кошелек, прибавив:

“I repeat to you: I am not giving them to you as a gift – you earned them, they are yours. – Повторяю тебе: я не дарю их тебе – ты их заработал, они твои. This is your share of our spoils today. Это твоя часть нашей сегодняшней добычи.

While all those present burst into reverent praise and exclamations of admiration for the generosity of Catiline, the latter took Spartacus's right hand in his own and shook it in such a way that the gladiator shuddered. В то время как все присутствующие разразились почтительными похвалами и возгласами восхищения перед щедростью Катилины, последний взял в свою руку правую руку Спартака и пожал ее таким образом, что гладиатор вздрогнул.

“Now do you believe that I know everything?” – Теперь ты веришь, что я все знаю? – the patrician asked the Thracian in a low voice. – вполголоса спросил патриций фракийца.

Spartacus, stunned and not understanding where Catiline had learned some secret signs and words, but fully convinced that Catiline really knew everything, responded to his handshake and, hiding the purse given to him on his chest - under his tunic - said: Спартак, ошеломленный и не понимавший, откуда Катилина узнал некоторые тайные знаки и слова, вполне убедившись, однако, что Катилина действительно знал все, ответил ему на пожатие руки и, спрятав на груди – под тунику – данный ему кошелек, сказал:

“I am so moved and delighted by your noble deed that I am unable to adequately thank you, noble Catiline. – Я так взволнован и восхищен твоим благородным поступком, что не в силах достойно отблагодарить тебя, благородный Катилина. But tomorrow, if you agree, I will come to your house in the evening to express all my gratitude. Но завтра, если ты согласен, я приду вечером в твой дом выразить всю мою признательность.

Spartacus emphasized the last words, placing special emphasis on them and making this clear to the patrician with his gaze, who, nodding in agreement, replied: Спартак подчеркнул последние слова, сделав на них особое ударение и дав взглядом понять это патрицию, который, кивнув в знак согласия, ответил:

“In my house, Spartacus, you will always be a welcome guest.” – В моем доме, Спартак, ты будешь всегда желанным гостем. And now,” he added immediately, turning to Trebonius and the other gladiators, “let us drink a cup of Falernian, if only this kennel can offer hospitality to Falernian wine. А теперь, – прибавил он тотчас же, обратившись к Требонию и остальным гладиаторам, – разопьем чащу фалернского, если только эта конура может оказать гостеприимство фалернскому вину.

“If my poor tavern,” said Lutacia the One-Eyed, standing behind Catiline, kindly, “has been honored to receive within its walls such a famous patrician as you, Catiline, then, of course, it is necessary that, with the help of the providential gods, poor Lutacia the One-Eyed should find in her cellar a small amphora of Falernian, worthy of the table of Jupiter.” – Если моя бедная таверна, – сказала любезно Лутация Одноглазая, стоявшая сзади Катилины, – удостоилась чести принять в своих стенах такого знаменитого патриция, как ты, Катилина, то, конечно, необходимо, чтобы с помощью провидящих богов бедная Лутация Одноглазая нашла в своем погребе маленькую амфору фалернского, достойного стола Юпитера.

Having said this, she bowed to Lucius Sergius and went out to fetch wine. Говоря так, она поклонилась Луцию Сергию и вышла, чтобы принести вина.

“Now listen to me, Trebonius,” Catiline addressed the former lanista. – А теперь выслушай меня, Требоний, – обратился Катилина к бывшему ланисте.

- I'm listening. – Я слушаю.

And while the gladiators silently looked at Catiline and from time to time exchanged brief remarks in low voices about the flexibility of his limbs and the extraordinary strength of his arms with their protruding knots of muscles, Catiline began to speak in a quiet voice about something with Trebonius. И в то время как гладиаторы молча поглядывали на Катилину и время от времени вполголоса обменивались между собою краткими замечаниями о гибкости его членов и необыкновенной силе его рук с выдававшимися узлами мускулов, Катилина тихим голосом заговорил о чем-то с Требонием.

“I understand, I understand... Ezephorus is a banker whose office is located near the corner formed by the Sacred and New Streets, next to the Curia Hostilia...” said Trebonius. – Понял, понял… Эзефор – банкир, контора которого находится близ угла, образованного Священной и Новой улицей, по соседству с курией Гостилия… – сказал Требоний.

- That's right. – Правильно. You will go there, as if on your own initiative, and hint to him indirectly about the danger he will be exposed to if he insists on the idea of calling me to the praetor for the immediate payment of the five hundred thousand sesterces that I owe him. Ты пойдешь туда, будто по своему почину, и намекнешь ему обиняком об опасности, которой он подвергнется в том случае, если будет настаивать на мысли вызвать меня к претору для немедленной уплаты ему пятисот тысяч сестерций, которые я ему должен.

- Got it, got it. – Понял, понял.

“You will tell him that, while hanging out among the gladiators, you heard talk about how several young patricians, my best friends, devoted to me for my gifts and benefits, had assembled, without my knowledge of course, a squad of gladiators to play a nasty joke on the banker… – Ты ему скажешь, что, вращаясь среди гладиаторов, услыхал разговоры о том, что несколько молодых патрициев, моих лучших друзей, преданных мне за мои подарки и благодеяния, собрали, без моего ведома конечно, отряд гладиаторов, чтобы сыграть с банкиром скверную шутку…

“I understand... Catiline, and have no doubt – everything will be done as it should be. – Я понял… Катилина, и не сомневайся – все будет исполнено как следует.

Meanwhile, Lutacia brought Falernian wine; poured into cups, it was immediately tasted and found to be quite good, although not as old as might have been desired. Тем временем Лутация принесла фалернское вино; разлитое по чашкам, оно было сейчас же испробовано и найдено довольно хорошим, хотя и не настолько старым, как можно было желать.

“How do you find him, glorious Catiline?” – Как ты его находишь, славный Катилина? asked Lutacia. – спросила Лутация.

- The wine is not bad. – Вино недурное.

– It dates back to the consulate of Lucius Marcius Philippus and Sextus Julius Caesar. – Оно времен консульства Луция Марция Филиппа и Секста Юлия Цезаря.

“So he is only twelve years old!” – Ему, значит, только двенадцать лет! exclaimed Catiline, falling into deep thought when he heard the names of these consuls. – воскликнул Катилина, погрузившись при произнесении имен этих консулов в глубокую задумчивость.

With his eyes wide-opened and fixed on the table, and mechanically twirling a tin fork between his fingers, Catiline remained silent and motionless for a long time among his silent companions. Устремив широко раскрытые глаза на стол и машинально вертя оловянную вилку между пальцами, Катилина долгое время оставался безмолвным и неподвижным среди молчавших сотрапезников.

Judging by the bloody gleam that appeared in his pupils, by the trembling of his hand, by the swollen large vein that crossed his forehead, a terrible struggle was taking place in Catiline’s soul and menacing plans were swarming in his brain. Судя по кровавому блеску, появлявшемуся в его зрачках, по дрожанию руки, по вздувшейся большой вене, которая пересекала его лоб, в душе Катилины происходила страшная борьба и в мозгу роились грозные замыслы.

Catiline was by nature a man of extraordinary sincerity, even in his cruelty; therefore, he could not, even if he wanted to, hide the storm of terrible passions that raged in his chest, and they, as in a mirror, were instantly reflected on his frowning, manly and muscular face. Катилина был по натуре человек необыкновенно искренний даже в своей жестокости; поэтому он не мог, даже при желании, скрывать бурю ужасных страстей, бушевавших в его груди, и они, как в зеркале, моментально отражались на его нахмуренном мужественном и мускулистом лице.

“What are you thinking about, Catiline?” – О чем ты думаешь, Катилина? “What is it that upsets you so much?” Что тебя так сильно огорчает? Trebonius finally asked him. – спросил его наконец Требоний.

“I was thinking,” replied Catiline, still staring at the table and convulsively twirling his fork, “I was thinking that in the year in which this Falernian wine was poured into the jug, Livius Drusus, the tribune, was treacherously murdered in the portico of his house, just as a few years before, the tribune Lucius Apuleius Saturninus had been murdered, just as even earlier, Tiberius and Gaius Gracchi, two of the greatest souls who were the adornment of our country, had been brutally slaughtered. – Я думал, – ответил Катилина, по-прежнему вперив глаза в стол и судорожно вращая вилкой, – я думал о том, что в году, когда было налито в кувшин это фалернское вино, был предательски убит в портике своего дома трибун Ливий Друз, подобно тому как за немного лет до этого был убит трибун Луций Апулей Сатурнин, как еще ранее были зверски зарезаны Тиберий и Гай Гракхи, две величайших души, которые были украшением нашей родины. And each time for the same cause—the cause of the poor and oppressed, and each time by the same criminal hand—the hand of dishonest aristocrats. И всякий раз за одно и то же дело – за дело неимущих и угнетенных, и всякий раз одной и той же преступной рукой – рукой бесчестных аристократов.

And after a moment of reflection he exclaimed: И после минуты раздумья он воскликнул:

– And is it really written in the covenants of the great gods that the oppressed will never have peace, that the poor will never have bread, that humanity will always be divided into two camps – wolves and lambs, devouring and being devoured? – И неужели написано в заветах великих богов, что угнетаемые никогда не получат покоя, что неимущие никогда не получат хлеба, что человечество всегда будет разделено на два лагеря – волков и ягнят, пожирающих и пожираемых?. .. .

“No!” – Нет! I swear by all the gods of Olympus! Клянусь всеми богами Олимпа! – Spartacus shouted in a mighty voice, slamming his fist on the table. – закричал могучим голосом Спартак, ударив кулаком по столу. His face was distorted with malice and anger. Лицо его было искажено злобой и гневом.

But as Catiline started and fixed his gaze on him, he immediately added in his usual calm voice: Но так как Катилина вздрогнул и устремил на него взгляд, он тотчас же прибавил обычным спокойным голосом:

“No, the higher gods should not have established such a great injustice in their covenants. – Нет, высшие боги не должны были установить в своих заветах столь огромной несправедливости.

And again there was silence. И снова наступило молчание.

The first to break it was Catiline, who said in a voice full of compassion: Первым нарушил его Катилина, сказав голосом, полным сострадания:

– Poor Drusus! – Бедный Друз!. .. . I knew him... Young, with a courageous and noble soul, gifted with the highest virtues, he became a victim of betrayal and murder. Я знал его… Молодой, с мужественной и благородной душой, одаренный высшими добродетелями, он стал жертвой предательства и убийства.

“And I remember him,” said Trebonius, “when he delivered his speech in the comitia and, again proposing agrarian laws, decrying the patricians, said: “What benefit can you now still show to the people with your greed, if you do not want to give them even these trifles?” – И я его помню, – сказал Требоний, – когда он произносил свою речь в комициях и, снова предлагая аграрные законы, громя патрициев, говорил: «Какое благодеяние теперь можно еще оказать народу при вашей жадности, если вы не хотите дать ему даже эти пустяки?” »

“And his most ardent enemy,” said Catiline, “was the consul Lucius Marcius Philippus, against whom the people one day rose up and would undoubtedly have killed him, if Drusus had not saved him by taking him to prison. – И самым ярым врагом его, – сказал Катилина, – был консул Луций Марций Филипп, против которого народ в один прекрасный день восстал и убил бы его, без сомнения, если бы Друз не спас его, отведя в тюрьму.

- But not fast enough, and Philip managed to get hit in the face so hard that blood spurted from his nose. – Но недостаточно быстро, и Филипп успел получить такой удар по лицу, что кровь у него брызнула из носа.

“They say,” Catiline continued, “that Drusus, seeing this, exclaimed: ‘This is not blood, but blackbird sauce!’ – Говорят, – подхватил Катилина, – что Друз, увидев это, воскликнул: «Это не кровь, а соус из дроздов!” – alluding to the shameful revelries to which Philip indulged every night, knowing no measure. » – намекая на позорные кутежи, которым Филипп предавался каждую ночь, не зная никакой меры.

While this conversation was going on, the noise and obscene shouts in the front room grew louder in proportion to the amount of wine that was consumed by the drunkards present there. В то время как происходил этот разговор, в передней комнате шум и неприличные крики все усиливались соответственно количеству вина, которое было проглочено находившимися в ней пьяницами.

Suddenly Catiline and his companions heard the roar of voices shouting in chorus: Вдруг Катилина и его сотрапезники услышали гул голосов, кричавших хором:

- Ah, Rhodopeia! – А, Родопея! Rhodopeia! Родопея!

At this name Spartacus shuddered with his whole body. При этом имени Спартак вздрогнул всем телом. It reminded him of his Thrace, his mountains, his home, his family. Оно напомнило ему его Фракию, его горы, его дом, его семью. Unhappy man! Несчастный! How much destroyed happiness! Сколько разрушенного счастья! How many sweet and sad memories! Сколько сладких и печальных воспоминаний!

“Welcome, welcome, beautiful Rhodopeia!” – Добро пожаловать, добро пожаловать, прекрасная Родопея! – cried out a dozen of these drunkards at once. – воскликнули разом десятка два этих пьяниц.

“Let’s give her something to drink, since that’s what she came for,” said the gravedigger, and everyone crowded around the girl. – Дадим ей пить, ведь она шла за этим, – сказал могильщик, и все столпились вокруг девушки.

Rhodopeia was a beautiful girl of twenty-two years old, tall and slender, with a clear face, regular features, very long blond hair, blue eyes, lively and full of soul. Родопея была красивая девушка двадцати двух лет, высокая и стройная, с чистым лицом, с правильными чертами, с очень длинными белокурыми волосами, голубыми глазами, живыми и полными души. She was dressed in a blue tunic, decorated with silver borders; on her arms were silver bracelets, and around her head was a blue woolen band. Она была одета в синюю тунику, украшенную серебряными каемками; на руках ее были серебряные браслеты, а вокруг головы синяя лента из шерсти. From her entire appearance one could guess that she was not a Roman, but a slave of the lowest kind, and from this one could easily understand what an unhappy life she was forced to lead. Повсему ее виду можно было догадаться, что она не римлянка, а рабыня низшего сорта, и отсюда легко можно было понять, какую злосчастную жизнь она принуждена была вести.

As far as could be judged from the very cordial and rather respectful attitude with which the bold and shameless regulars of Venus Libitina's tavern treated her, it was evident that this girl was very kind, despite her hard life, and extremely unhappy, despite her ostentatious cheerfulness. Насколько можно было заключить по очень сердечному и достаточно почтительному отношению, с которым обращались к ней дерзкие и бесстыдные завсегдатаи таверны Венеры Либитины, видно было, что эта девушка очень добра, несмотря на тяжелую жизнь, и крайне несчастна, несмотря на ее показную веселость. Only by these qualities did she manage to gain the disinterested favor of rude and embittered people. Только этими качествами она сумела приобрести бескорыстное расположение со стороны грубых и озлобленных людей. Her sweet face and modest manners, the kindness and courtesy of her behavior conquered them. Ее милое лицо и скромные манеры, доброта и любезность ее обращения покорили их.

One day, having found herself in Lutacia's establishment, all bloodied from the beatings to which she had been subjected by the owner, a pimp by profession, she, in tears and suffering greatly from thirst, asked for a sip of wine to strengthen herself a little. Однажды попав в заведение Лутации, вся окровавленная от побоев, которым ее подверг хозяин, по профессии сводник, она, в слезах и сильно страдая от жажды, попросила глоток вина, чтобы немного подкрепиться. From that day on, precisely two months before the beginning of our story, Rhodopeia, every two or three days, whenever possible, went to Lutacia's tavern in the evening. С этого дня, именно за два месяца до начала нашего рассказа, Родопея через каждые два или три дня при всякой возможности заходила вечером в таверну Лутации. The quarter of an hour of free life spent there seemed to her a blissful rest, an indescribable happiness in comparison with the hell in which she was tormented day after day, hour after hour. Проводимые здесь четверть часа свободной жизни казались ей блаженным отдыхом, несказанным счастьем по сравнению с тем адом, в котором она мучилась изо дня в день, из часа в час.

Rhodopeia was standing near Lutacia's bench, sipping the Albanian wine offered to her from a glass. Родопея находилась близ скамьи Лутации и потягивала из стакана предложенное ей албанское вино. The shouting caused by her arrival had already ceased when a new noise arose on the opposite side of the room. Крик, вызванный ее приходом, уже прекратился, когда в противоположной стороне комнаты поднялся новый шум.

It was the gravedigger Louvenius, his companion named Aresius, and the pretended beggar Velleius, inflamed by too much drinking, who began to talk about Catiline. Это могильщик Лувений, его сотоварищ по имени Арезий и мнимый нищий Веллений, разгоряченные слишком обильными возлияниями, начали беседовать о Катилине. They already knew that he was in another room. Им уже было известно, что он находится в другой комнате. The three drunks began to spew out all sorts of abuse at the patricians, although the other visitors tried to urge them to use more careful language. Трое пьяных начали извергать всякие хулы по адресу патрициев, хотя остальные посетители пытались призывать их к более осторожным выражениям.

“No, no,” shouted the gravedigger Aresius, a man of stature and heroic stature not inferior to the athlete Gaius Taurivius, “no, I swear by Hercules and Cacus!” – Нет, нет, – кричал могильщик Арезий, человек по своей дородности и богатырскому росту не уступавший атлету Гаю Тауривию, – нет, клянусь Геркулесом и Каком! These vile leeches, feeding on our tears and blood, should not be allowed in here. Этихподлых пиявок, питающихся нашими слезами и кровью, не следует сюда пускать.

- And who is this rich man Catiline, mired in revelry and crime, the hired killer of Sulla? – И кто этот богач Катилина, погрязший в кутежах и преступлениях, наемный убийца Суллы? Why does he come here in his luxurious laticlava to laugh at our poverty, the first and only cause of which is himself and all his patrician friends? Зачем приходит он сюда в роскошной своей латиклаве смеяться над нашей нищетой, первой и единственной причиной которой является он сам и все его друзья-патриции?

Thus, Louvenius spoke in a rage and tried to break free from the athlete’s hands, who did not allow him to rush into another room and cause a quarrel there. Так, беснуясь, говорил Лувений и старался вырваться из рук атлета, который не давал ему броситься в другую комнату и вызвать там ссору.

- Shut up, you damned drunkard! – Замолчи, проклятый пьяница! Why insult someone who doesn’t touch you? Зачем оскорблять того, кто тебя не трогает? And don’t you see that he has ten or twelve gladiators with him who will tear your old skin to pieces? И разве ты не видишь, что с ним десять или двенадцать гладиаторов, которые разорвут на куски твою старую шкуру?

– To hell with the gladiators! – Плевать на гладиаторов!. .. . To hell with them! Плевать на них! – roared in his turn, like a madman, shameless Aemilius Varinus. – заревел в свою очередь, как безумный, бесстыдный Эмилий Варин. – You are free citizens and, I swear by the almighty lightning of Jupiter, are you afraid of these despicable slaves, doomed to kill each other for our pleasure? – Вы – свободные граждане и, клянусь всемогущими молниями Юпитера, боитесь этих презренных рабов, обреченных на то, чтобы убивать друг друга для нашего удовольствия?. .. . I swear by the divine beauty of Venus-Aphrodite, I want this scoundrel in a luxurious toga, who combines the vices of the patricians and all the vices of the most vile rabble, to be given a lesson that would forever take away his desire to come and admire the misfortune of the poor plebs. Клянусь божественной красотой Венеры-Афродиты, я хочу, чтобы этому негодяю в роскошной тоге, который соединяет в себе пороки патрициев и все пороки самой подлой черни, был дан урок, который навсегда отнял бы у него охоту приходить любоваться вблизи несчастьем бедного плебса.

“Get away to the Palatine!” – Убирайся на Палатин! shouted Vellenius. – кричал Веллений.

– Go to the Styx, get out of here! – Провались хоть к Стиксу,вон отсюда! – added Aresius. – прибавил Арезий.

– Let them leave us in our misery in the Caelian, Esquiline and Suburra, these vile aristocrats, and let them die in their bestial revelries in the Forum, the Capitol and the Palatine! – Пусть они оставят нас в нашей нищете в Целии, Эсквилине и Субурре, эти подлые аристократы, и пускай издыхают на своих скотских кутежах на Форуме, Капитолии и Палатине!

– Down with the patricians! – Долой патрициев! Down with the aristocrats! Долой аристократов! Down with Catiline! Долой Катилину! – eight or ten voices cried out at once. – закричали разом восемь или десять голосов.

Hearing this noise, Catiline frowned menacingly and jumped up from his seat. Услыхав этот шум, Катилина грозно нахмурил брови и вскочил с места. Trebonius and one gladiator tried to assure him that they themselves would call this rabble to order. Требоний и один гладиатор пытались уверить его, что они сами призовут к порядку этот сброд. They wanted to hold Catiline back, but he rushed forward and stood in the doorway in all the majesty of his figure. Они хотели удержать Катилину, но он бросился вперед и стал в дверях во всем величии своей фигуры. With his arms folded over his chest, his head held high and his gaze menacing, he shouted at the top of his terrible voice: Скрестив на груди руки, с высоко поднятой головой и грозным взором, он закричал во всю силу своего страшного голоса:

- Hey you, brainless frogs! – Эй вы, безмозглые лягушки! What are you croaking about? О чем расквакались? Why are you defiling the respected name of Catiline with your dirty, slavish lips? Зачем вы пачкаете своими грязными рабскими устами уважаемое имя Катилины? What do you want from me, despicable worms? Чего вы хотите от меня, презренные черви?

The menacing sound of this powerful voice seemed to frighten the troublemakers for a moment, but soon someone’s cry was heard: Грозный звук этого мощного голоса, казалось, на мгновение испугал смутьянов, но вскоре раздался чей-то возглас:

- We want you to leave here! – Мы желаем, чтобы ты ушел отсюда!

– To the Palatine! – На Палатин! To the Palatine! На Палатин! – cried other voices. – воскликнули другие голоса.

“Or to the gemonia!” – Или на гемонию! “That’s your place!” Там твое место! – Emilius Varin screamed piercingly in a hoarse, half-feminine voice. – пронзительно завопил хриплым, полуженским голосом Эмилий Варин.

“Then try to drive me away!” – Так попытайтесь же меня прогнать! Forward, bolder, vile rabble! Вперед, смелее, подлая чернь! – roared Catiline, taking his hands from his chest and stretching them out as one does when preparing for a fight. – взревел Катилина, отняв руки от груди и вытянув их так, как это делают, готовясь к борьбе.

A moment of hesitation arose among the plebeians. Среди плебеев наступил момент колебания.

“Oh, I swear by the gods of hell!” – О, клянусь богами ада! – cried Aresius the gravedigger at last. – закричал наконец могильщик Арезий. – “You won’t grab me from behind like poor Gratidianus. – Ты не схватишь меня сзади, как бедного Гратидиана. You’re not Hercules!” Не Геркулес же ты!

And he rushed at Catiline, but received from him such a terrible blow in the middle of the chest that he staggered and fell into the arms of those standing behind him; at the same time, the gravedigger Louvenius, who also rushed at Catiline, fell on his back against the nearest wall from two powerful blows that Catiline dealt with the speed of lightning, one after the other, on his bald head. И он кинулся на Катилину, но получил от него такой страшный удар в середину груди, что зашатался и упал на руки стоявших позади; в то же время могильщик Лувений, бросившийся тоже на Катилину, повалился на спину у ближайшей стены от двух могучих ударов, которые Катилина нанес с быстротой молнии один за другим по его лысому черепу.

The women, in fear, squealing and crying loudly, hid behind Lutacia's counter. Женщины в страхе, с визгом и громким плачем забились за прилавок Лутации. In the large room there was running, a scramble, confusion, the crash of breaking dishes and falling benches, shouts, curses and curses. В большой комнате шла беготня, свалка, суматоха, грохот от разбиваемой посуды и падавших скамеек, крики, ругань и проклятия. The visitors of the other room - Trebonius, Spartacus and the other gladiators - begged Catiline to move away from the door and give them the opportunity to intervene in the fight. Посетители другой комнаты – Требоний, Спартак и остальные гладиаторы – умоляли Катилину отойти от двери и дать им возможность вмешаться в драку.

Meanwhile, Catiline struck the supposed beggar Velenius, who had rushed at him with a dagger in his hand, with a strong kick in the stomach and knocked him to the ground. Катилина тем временем сильным пинком в живот поразил и опрокинул на землю мнимого нищего Велления, бросившегося на него с кинжалом в руке.

At this fall, the enemies of Catiline, who were crowded close to the door of the second room of the tavern, retreated, and Lucius Sergius drew his short sword and rushed forward, inflicting terrible blows with the flat of the sword on the backs of the drunkards and exclaiming in a hoarse voice, more like the roar of a wild beast: При этом падении враги Катилины, тесно столпившиеся у двери второй комнаты таверны, отступили, а Луций Сергий обнажил короткий меч и бросился вперед, нанося страшные удары плашмя по спине пьяниц и восклицая хриплым голосом, скорее похожим на рев дикого зверя:

- Vile rabble, impudent! – Подлая чернь, нахалы! You are always ready to lick the feet of the one who tramples you, and insult the one who condescends to extend a hand to you... Вы всегда готовы лизать ноги того, кто вас топчет, и оскорблять того, кто нисходит, чтобы протянуть вам руку…

Following Catiline, as soon as he left the door free, Trebonius, Spartacus and their comrades burst into the room. Следом за Катилиной, едва он оставил дверь свободной, в комнату ворвались Требоний, Спартак и их товарищи.

The rabble, which had already begun to retreat under the hail of blows from Catiline, turned to flight under the onslaught of the gladiators. Сброд, который и без того начал отступать под градом ударов Катилины, при натиске гладиаторов обратился в стремительное бегство. The tavern was soon completely empty. Таверна очень скоро совершенно опустела. Only Vellenius and Louvenius remained, lying on the floor, stunned and groaning, and Gaius Taurivius, who had taken no part in the fight and stood in the corner near the stove as an impassive spectator, with his arms folded across his chest. Остались только Веллений и Лувений, лежавшие на полу, оглушенные и стонущие, и еще Гай Тауривий, который не принимал никакого участия в схватке и стоял в углувозле печки бесстрастным зрителем, со скрещенными на груди руками.

“You vile scum!” – Подлая мразь!. .. . – Catiline shouted, breathing heavily, pursuing those running to the exit door. – тяжело дыша, кричал Катилина, преследуя бегущих до выходной двери.

Then, turning to the women, who continued to cry and whine, Catiline shouted: Затем, повернувшись к женщинам, не перестававшим плакать и скулить, Катилина закричал:

- Shut up, finally, you damned mourners! – Замолчите вы, наконец, проклятые плакальщицы! Here you go! На вот тебе! - then added Catiline, throwing five gold coins on the counter, behind which Lutacia was mourning the broken dishes and the food and wine that had not been paid for by the idlers who had fled. – добавил потом Катилина, бросая пять золотых на прилавок, за которым Лутация оплакивала разбитую посуду и неоплаченные убежавшими бездельниками яства и вино. - Here you go, you unbearable crybaby! – На тебе, несносная плакса! Catiline pays for all this scum! Катилина платит за всю эту сволочь!

At that moment, Rhodopeia, who was looking at Catiline and his friends, with her eyes wide with fear, suddenly turned pale as a sheet, and, rushing towards Spartacus, exclaimed: В эту минуту Родопея, рассматривавшая Катилину и его друзей, с расширенными от страха глазами внезапно побледнела, как полотно, и, бросившись к Спартаку, воскликнула:

- I'm not mistaken! – Я не ошибаюсь! No, no, I'm not mistaken! Нет, нет, я не ошибаюсь! It's you, Spartacus, my Spartacus! Это ты, Спартак, мой Спартак!

– How! – Как!. .. . – the gladiator screamed terribly, quickly turning towards this voice and looking with inexpressible excitement at the girl who ran up to him. – страшно закричал гладиатор, быстро повернувшись на этот голос и смотря с невыразимым волнением на девушку, подбежавшую к нему. – You? – Ты? Is this possible? Возможно ли это? You? Ты? Mirza! Мирца!. .. . Mirza! Мирца!. .. . Little sister! Сестренка!. .. .

And in the silence and amazement that followed, the brother and sister rushed into each other's arms. И при наступившем молчании и изумлении брат с сестрой бросились друг другу в объятия.

After the first burst of tears and kisses, Spartacus suddenly freed himself from the embrace, grabbed his sister by the wrists, pushed her away from himself, looked her over from head to toe and with a trembling voice and a deathly pallor on his face, muttered: После первого взрыва слез и поцелуев Спартак вдруг освободился из объятий, схватил сестру за кисти рук, отодвинул ее от себя, оглянул с головы до ног и с дрожью в голосе и со смертельной бледностью на лице пробормотал:

“But you… Ah!” – Но ты… Ах! – he then exclaimed, pushing the girl away with a gesture of contempt and disgust. – воскликнул он затем, с жестом презрения и отвращения оттолкнув девушку. – You have become… – Ты стала…

“I am a slave,” the unfortunate girl muttered, sobbing. – Я рабыня, – бормотала, рыдая, несчастная девушка. “A slave of a scoundrel… Rods, torture with hot iron… You understand, Spartacus, you understand.” – Рабыня одного негодяя… Розги, пытки раскаленным железом… Понимаешь, Спартак, понимаешь.

“Poor thing!” – Бедняжка! “Unfortunate thing!” Несчастная! – said the poor gladiator in a voice trembling with compassion. – сказал голосом, дрожащим от сострадания, бедный гладиатор. – “Here, here, to my heart…” – Сюда, сюда, к моему сердцу…

And he drew Mirza to him, pressed her tightly to his chest and kissed her. И он привлек к себе Мирцу, крепко прижал ее к груди и поцеловал.

And a moment later, raising his eyes to the ceiling, full of tears and sparkling with anger, he shook his powerful fist threateningly and passionately exclaimed: А спустя момент, подняв к потолку глаза, полные слез и сверкающие гневом, с угрозой потряс мощным кулаком и страстно воскликнул:

– And Jupiter has lightning? – И у Юпитера есть молния?. .. . And Jupiter is a god? И Юпитер бог?. .. . No, no, Jupiter is a jester, Jupiter is a buffoon, Jupiter is the most despicable scoundrel! Нет, нет, Юпитер – шут, Юпитер – скоморох, Юпитер – презреннейший негодяй!. .. .

And Mirza, burying her face in Spartacus’s chest, sobbed intermittently. А Мирца, уткнувшись лицом в грудь Спартака, прерывисто рыдала.

“Oh, damn it,” added the poor Thracian, after a moment of painful silence, with a cry that seemed not to come from a human chest, “damn the shameful memory of the first man who lived on earth, who with his seed produced two different generations – free and slaves!” – О, будь проклята, – добавил после мгновения тягостного молчания бедный фракиец с криком, который, казалось, вырвался не из человеческой груди, – будь проклята позорная память о первом человеке, жившем на земле, который своим семенем произвел два разных поколения – свободных и рабов!

Chapter IV Глава IV

How Spartacus used his freedom Как пользовался Спартак своей свободой

Two months have passed since the events we described in the previous chapters. Два месяца прошло со времени событий, о которых мы рассказали в предыдущих главах.

On the morning before the Ides of January (January 12) of the following year, 676, a strong, gusty north wind swept through the streets of Rome and dispersed the gray clouds that gave the sky a sad and monotonous appearance. Утром накануне январских ид (12 января) следующего, 676 года сильный, порывистый северный ветер метался по улицам Рима и разгонял серые тучи, придававшие небу печальный и однообразный вид. Small snowflakes slowly fell on the wet and dirty pavement. Мелкие хлопья снега медленно падали на мокрую и грязную мостовую.

Citizens hurried to the Forum on their business, passing in rare groups and alone. Граждане спешили на Форум по своим делам, проходили редкими группами и в одиночку. And under the porticoes of the Forum, the Curia Hostilia, Graecostasis (palace of ambassadors), as well as under the porticoes of the basilica of Porcia, Fulvia, Aemilius, Sempronius and the temples of Vesta, Castor and Pollux, Saturn and Concord, erected in 387 from the foundation of Rome by Furius Camillus on the occasion of the peace agreement reached by him in the last year of his dictatorship between the plebeians and patricians, thousands of citizens crowded. А под портиками Форума, курии Гостилия, Грекостаза (дворца послов), а также под портиками базилики Порция, Фульвия, Эмилия, Семпрония и храмов Весты, Кастора и Поллукса, Сатурна и Согласия, воздвигнутого в 387 году от основания Рима Фурием Камиллом по случаю достигнутого им в последний год его диктатуры мирного соглашения между плебеями и патрициями, толпились тысячи граждан. From here the crowd also passed under the porticoes of the temple of the gods - patrons of Rome. Отсюда толпа переходила также под портики храма богов – покровителей Рима. Grandiose and magnificent were the buildings surrounding the majestic huge Roman Forum, which stretched from the present Piazza Trajan to the Piazza Montanara and from the Arch of Constantine to the Arch of the Pantanes, reaching the temples between the hills Capitoline, Palatine, Esquiline and Viminal. Грандиозны и великолепны были здания, окружавшие величественный огромный римский форум, который простирался от нынешней площади Траяна до площади Монтанара и от арки Константина до арки Пантанов, доходя до храмов между холмами Капитолийским, Палатинским, Эсквилинским и Виминальским. The modern Roman Forum is only a pale resemblance to the ancient one. Современный римский форум представляет собою только бледное подобие древнего. Many people were inside the Basilica Aemilia, a grand building consisting of a vast central portico, surrounded by a magnificent colonnade, from which two side porticos extended to the right and left. Много народу было внутри базилики Эмилия, грандиозного здания, состоявшего из обширнейшего центрального портика, окруженного великолепной колоннадой, от которой вправо и влево шли два боковых портика.

Here, patricians and plebeians, orators and businessmen, citizens and merchants, were crowded in disorder; divided into small groups, they talked about their affairs. Здесь в беспорядке толпились патриции и плебеи, ораторы и деловые люди, горожане и торговцы; разделившись на небольшие группы, они беседовали о своих делах. And in the air there was a hum of voices, a buzz and noise of continuous, lively hustle and bustle. И в воздухе стоял гул голосов, жужжание и шум беспрерывной оживленной сутолоки.

At the back of the main portico, just opposite the entrance door, there was a wide and long balustrade, separating part of the portico from the rest of the basilica and thus forming a kind of special room, removed from the noise and din. В глубине главного портика, как раз против входной двери, находилась широкая и длинная балюстрада, отделявшая часть портика от остальной части базилики и образовавшая, таким образом, как бы особое помещение, удаленное от шума и гама. Usually, judges heard cases here and orators delivered defensive speeches. Обычно здесь судьи разбирали дела и выступали ораторы с защитительными речами. At the top of the colonnade, a gallery ran around the entire room of the basilica, from which one could conveniently observe what was happening below. Наверху колоннады вокруг всего помещения базилики тянулась галерея, с которой можно было удобно наблюдать за тем, что происходило внизу.

On this day, workers – masons, plasterers and blacksmiths – were at work on the balustrade that surrounded the gallery; they were decorating it with bronze shields, on which the exploits of Marius in the Cimbrian war were depicted with astonishing art. В этот день рабочие – каменщики, штукатуры и кузнецы – работали на балюстраде, окружавшей галерею; они украшали ее бронзовыми щитами, на которых с поразительным искусством были изображены подвиги Мария в кимврской войне.

The Basilica Aemilius was built by the ancestor of Marcus Aemilius Lepidus. Базилика Эмилия была выстроена предком Марка Эмилия Лепида. He was elected consul that year together with Quintus Lutatius Catulus and took up his duties on the first of January. Он был в этом году выбран вместе с Квинтом Лутацием Катулом в консулы и вступил в исполнение своих обязанностей как раз с первого января.

Marcus Aemilius Lepidus, as we have already mentioned, belonged to the party of Marius, and therefore his first public deed was to decorate with these shields the basilica built by his great-grandfather in 573 after the founding of Rome. Марк Эмилий Лепид, как мы уже упоминали, принадлежал к партии Мария, и потому первым его государственным делом было украсить этими щитами базилику, выстроенную егопрадедом в 573 году после основания Рима. Lepidus wanted to do this for the people's party and at the same time to cause trouble to Sulla, who destroyed all the arches and monuments erected in honor of his valiant rival. Лепид хотел это сделать для народной партии и одновременно причинить неприятность Сулле, который разрушил все арки и памятники, воздвигнутые в честь его доблестного соперника.

On the upper gallery, among many idle people, staring at the movement and hustle and bustle of the crowd crowded below, stood Spartacus, leaning on the marble railing and supporting his head in his hands. На верхней галерее среди многих праздных, глазевших на движение и толкотню толпившегося внизу сборища, стоял, облокотясь на мраморные перила и подперши голову руками, Спартак. He looked with an absentminded and indifferent gaze at the people bustling below. Он рассеянным и равнодушным взором смотрел на людей, суетившихся внизу.

He wore a blue tunic, and over it a short cherry-colored Greek cloak, fastened to his right shoulder with an elegant silver clasp. На нем была голубая туника, а поверх нее короткий греческий плащ вишневого цвета, прикрепленный к правому плечу изящной серебряной застежкой.

Not far from him, three citizens were talking animatedly. Недалеко от него оживленно беседовали три гражданина.

Two of them are already familiar to our readers: they were the athlete Gaius Taurivius and the shameless Aemilius Varinus. Двое из них уже знакомы нашим читателям: это были атлет Гай Тауривий и бесстыдный Эмилий Варин. The third interlocutor was one of the very many idle citizens who did nothing and lived on the daily handouts of some patrician, whose clients they declared themselves; they accompanied him to the Forum and the comitia, voted at his command, praised him, flattered him and pestered him with constant begging. Третий собеседник был одним из очень многих праздношатающихся граждан, которые ничего не делали и жили ежедневными подачками какого-либо патриция, клиентами которого они себя объявляли; они сопровождали его на Форум и в комиции, подавали голос по его приказанию, расхваливали его, льстили ему и надоедали постоянным попрошайничеством.

It was a time when victories in Africa and Asia instilled in Rome oriental luxury and indulgence, and when Greece, defeated by Roman arms, itself conquered its victors with the depravity of its effeminate morals; It was a time when ever-increasing crowds of slaves performed all the work that had previously been done by industrious free citizens, and destroyed the most powerful source of strength, morality, and happiness—labor. Это было время, когда победы в Африке и Азии привили Риму восточную роскошь и негу и когда Греция, побежденная римским оружием, сама покоряла своих победителей развращенностью изнеженных нравов; это было время, когда все увеличивающиеся толпы рабов исполняли все работы, которыми до этого занимались трудолюбивые свободные граждане, и уничтожили самый мощный источник силы, нравственности и счастья – труд. And beneath the visible grandeur, wealth, and power of Rome, the fatal seeds of approaching decline were already being felt to be developing. И под видимым величием, богатством и мощью в Риме уже чувствовалось развитие роковых зародышей близкого упадка. Clientelism was one of those ulcers that caused the greatest degree of decay in the period related to our story, and was the cause of the sad consequences that were already evident in the uprisings of the Gracchi, Saturninus, Drusus, and in the internecine strife of Sulla and Marius. Клиентела была одной из тех язв, которые вызывали наибольшую степень разложения в период, относящийся к нашему рассказу, и послужила причиной печальных последствий, сказавшихся уже в выступлениях Гракхов, Сатурнина, Друза и в междоусобных раздорах Суллы и Мария. Even sadder consequences were to appear a little later—in the daily squabbles and rebellions of Catiline, Clodius, and Milo, which were subsequently to end in the triumvirate of Caesar, Pompey, and Crassus. Еще более печальные последствия сказались немного позже – в ежедневных свалках и в мятежах Катилины, Клодия и Милона, которые должны были впоследствии закончиться триумвиратом Цезаря, Помпея и Красса.

Every patrician, every citizen holding the consular rank, every ambitious man who had enough money to give away, supported five or six hundred clients, and there were those who had over a thousand. Всякий патриций, всякий гражданин, носивший консульское звание, всякий честолюбец, который имел достаточно денег, чтобы раздавать их, кормил пятьсот – шестьсот клиентов, а были и такие, у которых клиентов было свыше тысячи. These able-bodied citizens fulfilled the duties of clients just as in former times others engaged in the crafts of a blacksmith, a mason, or a shoemaker; beggars in dirty togas, various adherents, criminals and venal, fed themselves by intrigues, the sale of their votes, alms and servility, although they wore the proud tunic of a Roman citizen. Эти способные к труду граждане исполняли обязанности клиентов совершенно так же, как в прошедшие времена иные занимались ремеслами кузнеца, каменщика или сапожника; нищие, в грязных тогах, разные приверженцы, преступные и продажные, кормились интригами, продажей своих голосов, милостыней и низкопоклонством, хоть и носили гордую тунику римского гражданина.

And the man who stood in the gallery of the Basilica Aemilius and chatted with Gaius Taurivius and Aemilius Varinus was precisely one of these degenerates. И субъект, стоявший в галерее базилики Эмилия и болтавший с Гаем Тауривием и Эмилием Варином, был именно одним из этих выродков. His name was Apuleius Tudertinus - his ancestors came to Rome from the city of Tudi - and he was a client of Marcus Crassus. Имя его было Апулей Тудертин – его предки пришли в Рим из города Туди, – и был он клиентом Марка Красса.

These three men, chattering all sorts of nonsense about public affairs, stood not far from Spartacus, who did not hear their conversation: he was completely immersed in deep and sad thoughts. Эти три человека, болтая всякий вздор о народных делах, стояли неподалеку от Спартака, который не слышал их разговора: он был всецело погружен в глубокие и печальные размышления.

After he found his sister in such a shameful situation, the first care, the first thought of the poor Thracian was to snatch her from the hands of the man who oppressed her. После того как он нашел сестру в таком позорном положении, первой заботой, первой мыслью бедного фракийца было вырвать ее из рук человека, который угнетал ее. And it must be said that Catiline, with the generosity characteristic of his character and this time not entirely disinterested, immediately handed over to the former gladiator the remaining eight thousand sesterces he had won that day from Dolabella, so that Spartacus could ransom Myrza from her owner. И нужно сказать, что Катилина с щедростью, свойственной его характеру и на этот раз не совсем бескорыстной, сейчас же передал в распоряжение бывшего гладиатора остальные восемь тысяч сестерций, выигранных им в тот день у Долабеллы, для того чтобы Спартак мог выкупить Мирцу у ее хозяина.

Spartacus accepted the money gratefully, promising to return it to Catiline, which the latter did not demand at all. Спартак с признательностью принял эти деньги, обещав Катилине вернуть их, чего последний вовсе не требовал. Then he went to his sister's master to ransom her. Затем он отправился к хозяину сестры, чтобы выкупить ее. As was easy to foresee, the latter, seeing the persistence of the former gladiator and realizing how great his desire to see his slave sister free, raised his demands exorbitantly. Как легко было предвидеть, последний, увидев настойчивость бывшего гладиатора и сообразив, как велико его желание видеть рабыню-сестру свободной, поднял свои требования непомерно. He said that Myrza had cost him twenty-five thousand sesterces - lying half, declared that she was a beautiful and modest girl, and, having made his calculations, concluded that she represented a capital of no less than fifty thousand sesterces. Он сказал, что Мирца ему стоила двадцать пять тысяч сестерций – приврав наполовину, заявил, что она красивая и скромная девушка, и, сделав свои расчеты, заключил, что она представляет капитал не менее чем в пятьдесят тысяч сестерций. He swore by Mercury and Venus of Murcia that he would not give her up for even one sestertius less. Он поклялся Меркурием и Венерой Мурсийской, что не отдаст ее дешевле хоть бы на один сестерций.

What happened to the poor gladiator is easier to imagine than to describe. Что стало при этом с бедным гладиатором, легче вообразить, чем описать. He begged and pleaded with the vile trafficker in human flesh, but the scoundrel, confident in his rights and having the law on his side, felt himself master of the situation and remained adamant. Он просил, умолял гнусного торговца человеческим телом, но негодяй, уверенный в своих правахи имея на своей стороне закон, чувствовал себя господином положения и оставался непреклонным.

Then Spartacus, in a rage, grabbed the scoundrel by the throat and would have strangled him in a few seconds, if he had not held back in time. Тогда Спартак в бешенстве схватил негодяя за горло и задушил бы его в несколько секунд, если бы вовремя не удержался. Fortunately for the swindler, ready to breathe his last in the terrible embrace, Spartacus thought of Mircea, of his homeland and of the secret enterprise in which he had participated and was the first and most powerful spring, about the inevitable destruction of the enterprise along with him. К счастью для мошенника, готового испустить дух в страшных объятиях, Спартак подумал о Мирце, о своей родине и о тайном предприятии, в котором он участвовал и был первой и самой могучей пружиной, о неизбежной гибели предприятия вместе с ним.

He calmed down and released the master of Mirza, who, with his eyes half bulging from his sockets and with a completely blue face and neck, remained in place, stunned and almost unconscious. Он успокоился и выпустил хозяина Мирцы, который, с глазами, наполовину вылезшими из орбит, и с совершенно посиневшим лицом и шеей, остался на месте, оглушенный и почти без чувств. After thinking for a few seconds, Spartacus turned to him and asked in a calm voice, although his face was still very pale and he was trembling all over with anger and excitement: Подумав несколько секунд, Спартак повернулся к нему и спросил спокойным голосом, хотя лицо его было еще очень бледно и весь он дрожал от гнева и волнения:

- So, you want... fifty thousand sesterces? – Итак, ты хочешь… пятьдесят тысяч сестерций?. .. .

– I… don’t want anything else… Go away… go away… to hell… or I… will call all my slaves… – Я… больше ни… чего не хочу… Уходи… уходи… в ад… или я… позову всех моих рабов…

- I'm sorry... Forgive me... I got carried away... My poverty... my love for my sister... Listen, we will come to an agreement. – Извини… Прости меня… Я погорячился… Моя бедность… любовь к сестре… Послушай, мы придем к соглашению.

“To an agreement with a man who immediately starts strangling people?” – К соглашению с человеком, который сразу принимается душить людей? said the owner of Mirtsa, having calmed down a bit, stepping back and holding his hands to his neck. – сказал, несколько успокоившись, хозяин Мирцы, отступив назад и держа руки у шеи. “Get out!” – Уходи вон! “Get away!” Прочь!

Little by little, however, Spartacus calmed the robber and came to the following agreement with him: he immediately gives him two thousand sesterces on the condition that he allocate Mirza a special room in the house where Spartacus will also live. Малу-помалу, однако, Спартак успокоил грабителя и пришел с ним к следующему соглашению: он дает ему тут же две тысячи сестерций с условием, чтобы тот отвел Мирце особое помещение в доме, где будет жить и Спартак. If, after a month, Spartacus does not redeem his sister, then the slave owner again assumes his rights over her. Если по прошествии месяца Спартак не выкупит сестру, то рабовладелец вновь вступает в свои права над нею.

The owner agreed: the gold coins sparkled so temptingly, the terms were so advantageous – he would earn at least a thousand sesterces without risking anything. Хозяин согласился: золотые монеты сверкали так заманчиво, условие было так выгодно – он зарабатывал по меньшей мере тысячу сестерций, ничем не рискуя.

Spartacus, having made sure that Mirza was placed in a comfortable little room located behind the peristyle of the pander's house, left and went to Suburra, where Trebonius lived. Спартак, убедившись в том, что Мирца помещена в удобную маленькую комнатку, расположенную за перистилемдома сводника, ушел и направился в Субурру, где жил Требоний. He told him everything and asked for help and advice. Он рассказал ему все и попросил помощи и совета.

Trebonius tried to calm Spartacus, assuring him of his sincere desire to help him achieve his desired goal. Требоний постарался успокоить Спартака, уверив его в своем искреннем стремлении помочь ему добиться желанной цели. He promised to get Spartacus out of trouble and give him the opportunity to see his sister, if not completely free, then at least protected from any insults. Он обещал вывести Спартака из затруднения и дать ему возможность видеть сестру если и не вполне свободной, то по крайней мере защищенной от всяких оскорблений.

Somewhat reassured, Spartacus quickly went to Catiline's house and gratefully returned the eight thousand sesterces he had lent him, which he no longer needed at the moment. Несколько успокоенный, Спартак быстро направился в дом Катилины и с благодарностью отдал полученные от него взаймы восемь тысяч сестерций, в которых он в данный момент больше не нуждался. The rebellious patrician conversed with the gladiator for a long time in his library; they probably discussed secret matters of great importance, judging by the precautions taken by Catiline to ensure that he was not disturbed during this conversation; in any case, from that day on, Spartacus often came to the patrician's house, and everything led one to think that a relationship based on mutual respect and friendship had been established between them. Мятежный патриций долго беседовал с гладиатором в своей библиотеке, – вероятно, они говорили о секретных делах очень большого значения, если судить о предосторожностях, принятых Катилиной для того, чтобы ему не мешали во время этой беседы; во всяком случае, с этого дня Спартак часто приходил в дом патриция, и все заставляло думать, что между ними установилась связь, основанная на взаимном уважении и дружбе.

Incidentally, from the day Spartacus gained his freedom, his former lanista, Actianus, never ceased to follow him and pester him with endless conversations about the precariousness of his position and the need to ensure a stable and secure arrangement for his fate; all these conversations boiled down to the fact that Actianus offered Spartacus either to manage his school, or - even better - to voluntarily sell himself again as a gladiator; for the latter, he promised Spartacus such an enormous sum, which had never been offered to a freeborn person. Между прочим, с того дня, как Спартак получил свободу, его бывший ланиста Акциан не переставал ходить за ним и надоедать бесконечными разговорами о ненадежности его положения и необходимости позаботиться о прочном и обеспеченном устройстве его судьбы; все эти разговоры сводились к тому, что Акциан предлагал Спартаку или управлять его школой, или – еще лучше – добровольно продать себя вновь в гладиаторы; за последнее он сулил Спартаку такую огромную сумму, какая никогда не предлагалась свободнорожденному.

Freeborn were people born to free citizens, or to freedmen, or to a free man and a slave woman, or finally, to a slave and a free man. Свободнорожденными назывались люди, родившиеся от свободных граждан, или от отпущенников, или от свободного и рабыни, наконец, от раба и свободной. Here it should be mentioned that, in addition to the unfortunate slaves taken in war, who were sold and destined to become gladiators, and in addition to those whom the judges sentenced to this craft, there were also volunteers. Здесь надо упомянуть, что, кроме несчастных рабов, взятых на войне, которые поступали в продажу и предназначались в гладиаторы, и кроме тех, которых судьи приговаривали к этому ремеслу, были еще добровольцы. Usually these were idlers, revelers and bullies, mired up to their ears in debt, unable to satisfy their unbridled passion for pleasure and treating life with contempt, or skilled swordsmen; they sold themselves to the lanista, taking an oath, the formula of which has come down to our time, and ended their lives in the arena of the amphitheater or circus. Обычно это были бездельники, кутилы и забияки, погрязшие по уши в долгах, неспособные удовлетворить свою необузданную страсть к удовольствиям и относившиеся с презрением к жизни, или искусные фехтовальщики; они продавали себя ланисте, давая присягу, формула которой дошла до нашего времени, и оканчивали свою жизнь на арене амфитеатра или цирка.

Naturally, Spartacus decisively rejected all the proposals of his former lanista, and the latter, although the Thracian made it clear to him that he should not bother him with his presence, did not stop following him on his heels and circling around him like an evil genius or an ominous bird. Естественно, Спартак решительно отверг все предложения своего бывшего ланисты, а последний, хотя фракиец дал ему понять, чтобы он не надоедал ему своим присутствием, не переставал ходить за ним по пятам и вертеться возле него наподобие злого гения или зловещей птицы.

Meanwhile, Trebonius, who had fallen in love with Spartacus and perhaps had great plans for him in the future, took up the matter of Myrza very energetically. Тем временем Требоний, который полюбил Спартака и, быть может, имел большие виды на него в будущем, очень энергично занялся вопросом о Мирце. Since he was a close friend of Quintus Hortensius and an ardent admirer of his eloquence, he managed to propose to the latter's sister, Valeria, that they buy Myrza and accept her as one of the slaves specially assigned to care for her person, for Myrza was a well-bred and educated girl, spoke Greek perfectly, knew ointments and perfumes quite well and knew how to handle them. Так как он был близким другом Квинта Гортензия и горячим поклонником его красноречия, ему удалось предложить сестре последнего, Валерии, купить Мирцу и принять ее в число рабынь, специально приставленных для ухода за ее особой, ибо Мирца была воспитанная и образованная девушка, прекрасно говорила по-гречески, довольно хорошо знала мази и благовония и умела обращаться с ними.

Valeria did not refuse to buy the girl if she suited her, and wanted to see her; she talked with her, and since she liked Mirza, she immediately bought her for forty-five thousand sesterces and took her along with her other slaves to the house of Sulla, whose wife she became on December 15 of the previous year. Валерия не отказалась от приобретения девушки, если она ей подойдет, и пожелала ее видеть; поговорила с ней, и так как Мирца ей понравилась, то она сейчас же купила ее за сорок пять тысяч сестерций и увезла вместе с другими своими рабынями в дом Суллы, женой которого она стала с 15 декабря предыдущего года.

Although this solution did not meet Spartacus's wishes, who wanted to see his sister free, it was nevertheless the best that seemed possible to him in his position, since it removed, and probably forever, the danger of seeing Mirza doomed to shame and dishonor. Хотя это разрешение вопроса не отвечало желанию Спартака, хотевшего видеть сестру свободной, тем не менее оно было лучшим из того, что ему представлялось в его положении, так как отдаляло, и, вероятно, навсегда, опасность видеть Мирцу обреченной на позор и бесчестье.

So, having calmed down about his sister, Spartacus continued to engage in some mysterious and at the same time very serious affairs, judging by his frequent conversations with Catiline, by his diligent daily visits to all the gladiatorial schools in Rome and by his evening rounds of the taverns and eateries of Suburra and Esquiline, where he always sought the company of gladiators and slaves. Итак, успокоившись насчет сестры, Спартак продолжал заниматься какими-то таинственными и в то же время очень серьезными делами, если судить по его частым беседам сКатилиной, по усердным ежедневным посещениям всех гладиаторских школ в Риме и по обходу вечерами трактиров и харчевен Субурры и Эсквилина, где он всегда искал общества гладиаторов и рабов.

What did he dream about? О чем же он мечтал? What business did he take on? За какое дело взялся? What did he have in mind? Что задумал?

The reader will soon find out. Читатель скоро это узнает.

It is certain that Spartacus was now deep in serious thought in the gallery of the basilica of Aemilius; therefore, he heard nothing of what was said around him, and did not once turn his head in the direction where, not far from him, Gaius Taurivius, Aemilius Varinus, and Apuleius Tudertinus were making a noise, shouting rudely and gesticulating mockingly. Несомненно, что теперь в галерее базилики Эмилия Спартак был погружен в очень серьезные размышления; поэтому он ничего не слышал из того, что говорилось вокруг него, и ни разу не повернул головы в ту сторону, где невдалеке от него галдели Гай Тауривий, Эмилий Варин и Апулей Тудертин, грубо крича и насмешливо жестикулируя.

“And good, very good,” said Gaius Taurivius, continuing the conversation he had started with his comrades. – И хорошо, очень хорошо, – сказал Гай Тауривий, продолжая начатую беседу с товарищами.

– Ah! – Ах!. .. . that good-natured Sulla! этот добряк Сулла!. .. . Did he think he was capable of destroying the monuments of Marius’s glory? Он считал, что в состоянии уничтожить памятники славы Мария?. .. . The happy dictator thought that it would be enough to demolish the statue erected in Marius’s honor on the Pincian Hill and the arch in the Capitol erected in memory of his victories over the Teutones and Cimbri! Счастливый диктатор думал, что достаточно будет для этого снести статую, воздвигнутую в честь Мария на Пинцийском холме, и арку в Капитолии, поставленную в память его побед над тевтонами и кимврами!. .. . He believed that it would be enough to do this to erase every trace, every memory of the immortal exploits of the Arpinian peasant. Он верил, что достаточно сделать это, чтобы вычеркнуть всякий след, всякую память о бессмертных подвигах арпинского крестьянина. Unhappy blind man! Несчастный слепец!. .. . His wild cruelty, terrible power could, perhaps, deprive the city of all its inhabitants and make it Italy was a heap of ruins, but was unable to ensure that Jugurtha was not defeated and that the battles at Aquae Sextiae and Vercellae did not take place. Его дикая жестокость, страшное могущество могут, пожалуй, лишить город всех его обитателей и сделать из Италии груду развалин, но не в состоянии сделать того, чтобы Югурта не был побежден и чтобы сражения при Аквах Секстийских и при Верцеллах не произошли.

“Poor fool!” – Бедный глупец! – exclaimed Aemilius Varinus in his squeaky voice. – воскликнул своим пискливым голосом Эмилий Варин. – But the consul Lepidus orders that magnificent bronze shields depicting Marius’ victories over the Cimbri be placed in this basilica. – А вот консул Лепид приказывает поместить в этой базилике великолепные бронзовые щиты, изображающие победы Мария над кимврами.

“I would say that this Lepidus became a thorn in the side of the happy dictator!” – Я бы сказал, что этот Лепид стал бельмом на глазу счастливого диктатора!

- Well, so be it! – Ну, пусть так!. .. . Poor Lepidus! Бедняга Лепид! - said the fat, pot-bellied client of Crassus with an expression of supreme contempt. – сказал с выражением высшего презрения тучный, толстобрюхий клиент Красса. - What trouble, in your opinion, can he cause Sulla? – Какое беспокойство, по вашему мнению, может он доставить Сулле? No more than a gnat to an elephant! Не больше, чем мошка – слону!

“But don’t you know that, besides being a consul, he is rich, richer than your patron Marcus Crassus?” – Но разве ты не знаешь, что помимо того, что он консул, он богат, богаче твоего патрона Марка Красса?

“I know that he is rich, but I don’t believe that he is richer than Crassus.” – Что он богат, я знаю, но что он богаче Красса, я не верю.

– And have you seen the porticoes of his house, the most beautiful and magnificent not only on the Palatine, but in all of Rome? – А видел ли ты портики его дома, самые красивые и великолепные не только на Палатине, но и во всем Риме?

- Well! – Ну! And what if his house is the most beautiful in Rome? И что, если его дом самый красивый в Риме?. .. .

- This is the only house that has a portico made of Numidian marble. – Это единственный дом, у которого портик из нумидийского мрамора.

- And what then? – И что же? Is it possible that Lepidus will instill fear in Sulla with this? Неужели этим Лепид внушит страх Сулле?

– This proves that he is powerful and enjoys the favor of the people… – Это доказывает, что он могуществен и пользуется расположением народа…

- So that's how it is! – Вот как! He enjoys the sympathy of the plebeians, who terribly reproach him for his insane and immoderate luxury? Он пользуется симпатиями плебеев, которые его же страшно порицают за безумную и безмерную роскошь?

“No, it is not the plebeians who condemn him, but the envious patricians who cannot afford the same.” – Нет, это не плебеи его порицают, а завистливые патриции, которые не могут позволить себе того же.

“You’ll see,” said Varin, “something unprecedented is going to happen this year.” – Вот увидите, – сказал Варин, – в этом году должно произойти нечто невиданное.

- Why? – Почему?

– Because a truly miraculous event took place in the Ariminum district. – Потому что в Ариминском округе случилось действительно чудесное происшествие.

- What happened there? – Что же там произошло?

– One rooster on Valery’s estate, instead of crow, spoke in a human voice. – Один петух в имении Валерия вместо того, чтобы запеть, заговорил человеческим голосом.

- Oh! – О! If this is true, then this is a truly extraordinary miracle and, obviously, foreshadows terrible events. если это правда, то это поистине необыкновенное чудо и, очевидно, предвещает страшные события.

- If this is true? – Если это правда?. .. . But all of Rome is talking about this fact, because the news of it was spread immediately upon his return from Ariminum by Valerius himself, his family, friends and slaves. Но ведь об этом факте говорит весь Рим, потому что весть о нем разнесли сейчас же по возвращении из Ариминума сам Валерий, его семейные, друзья ирабы.

“Truly, an extraordinary miracle!” – Действительно, необыкновенное чудо! muttered Apuleius Tudertinus, who was full of superstitions and very religious. – пробормотал Апулей Тудертин, весь начиненный суевериями и очень религиозный.

He pondered deeply over the secret meaning of this incident, in which he firmly believed and which he recognized as a sign from the gods. Он глубоко задумался над тайным смыслом этого происшествия, в которое он твердо уверовал и которое признал знамением богов.

“The College of Augurs has already assembled to unravel the mystery that may be hidden behind such a strange incident,” said Emilius Varin in a piercing voice, and, immediately making a sign with his eyes to the athlete, added: “For me, although I am not an augur, the matter is as clear as the light of the sun.” – Коллегия авгуров уже собралась для того, чтобы разгадать тайну, которая может скрываться под таким странным происшествием, – проговорил пронзительным голосомЭмилий Варин и, сделав тотчас же знак глазами атлету, добавил: – Для меня, хотя я и не авгур, дело ясно, как свет солнца.

“Oh!” – О! exclaimed Apuleius, his eyes wide and greatly surprised. – воскликнул, выпучив глаза, сильно удивленный Апулей.

- And you have no reason to be so surprised. – И нечего тебе так удивляться.

“Oh!” – О-о! – exclaimed this time Marcus Crassus’ client in a mocking tone. – воскликнул на этот раз насмешливым тоном клиент Марка Красса. – “Well then, explain, since you know more than augurs, explain the hidden meaning of this miracle. – Ну так разъясни, раз ты знаешь больше авгуров, разъясни сокровенный смысл этого чуда.

“This is a warning from the goddess Vesta, offended by the scandalous behavior of one of her priestesses. – Это предостережение богини Весты, оскорбленной скандальным поведением одной из ее жриц.

– A-ah! – A-а!. .. . I get it! Я понял! True... Well said... That's exactly it, – said Gaius Taurivius, laughing. Верно… Хорошо сказано… Именно это так, – сказал, смеясь, Гай Тауривий.

“You are both lucky that you understand so quickly. I confess that I am not so perceptive and did not understand anything.” – Счастливцы вы оба, что понимаете так быстро, я, признаться, не так проницателен и ничего не понял.

- Are you pretending? – Ты притворяешься?

- No, I swear by the twelve gods of Rome, not at all. – Нет, клянусь двенадцатью богами Рима, вовсе нет.

- Very well! – Ну хорошо!. .. . Varin hints at the blasphemous love affair of the vestal Licinia with your patron Marcus Crassus. Варин намекает на кощунственную любовную связь весталки Лицинии с твоим патроном Марком Крассом.

“Shame and slander!” – Позор и клевета! – the faithful client exclaimed indignantly. – воскликнул с негодованием верный клиент. – “Not only those who say this are scoundrels, but also those who think so!” – Негодяи не только те, которые говорят это, но и те, которые так думают!

“And yet I say it,” Varin replied sarcastically with a smile. – И все-таки я это говорю, – возразил саркастическим тоном с улыбкой Варин. “And if you lack courage, then go listen to these good Quirites. – А если тебе не хватает смелости, то иди послушай этих добрых квиритов. They will all with one voice persistently shout against this blasphemous love that your patron has for the beautiful Vestal. Все они в один голос будут настойчиво кричать против этой кощунственной любви, которую твой патрон питает к красивой весталке.

– I repeat that this is slander! – Повторяю, что это клевета!

– Well, my dearest Apuleius Tudertinus, it is quite natural that you should speak like this, but by the rod of Mercury, it is not at all fitting that we should be mistaken like you. – Ну, добрейший Апулей Тудертин, что ты должен так говорить – это в порядке вещей, но, клянусь жезлом Меркурия, вовсе не следует, чтобы и мы заблуждались, подобно тебе. Love is difficult to hide, and if Crassus had not loved Licinia, he would not have constantly stuck to her at all public spectacles, would not have besieged her with his incessant cares and tender glances and... We understand everything. Любовь сложно спрятать, и если бы Красс не любил Лицинии, он не лип бы к ней постоянно на всех публичных зрелищах, не осаждал бы ее своими беспрерывными заботами инежными взглядами и… Нам все понятно. You say "no", and we say "yes". Ты говоришь «нет», а мы говорим «да». Pray to Venus of Murcia with the same zeal with which you catch Crassus's generosity, that one day the censor will not interfere in this matter. Молись Венере Мурсийской с таким же усердием, с каким ты ловишь щедроты Красса, чтобы в какой-нибудь день цензор не вмешался в это дело.

At that moment, a man of medium height, with terribly strong shoulders and chest, with strong, crooked legs and arms, with energetic, courageous and sharp facial features that gave him an impressive appearance, with a jet-black beard, black eyes and hair, lightly hit Spartacus on the shoulder with his left hand, tearing him away from his thoughts. В эту минуту человек среднего роста, со страшно крепкими плечами и грудью, с сильными кривыми ногами и руками, с энергичными, мужественными и резкими чертами лица, придававшими ему внушительный вид, с черной как смоль бородой, черными глазами и волосами, слегка ударил левой рукой по плечу Спартака, оторвав его от размышлений.

– Are you so immersed in your plans that your eyes look straight ahead but see nothing? – Ты так погружен в свои планы, что глаза твои смотрят в упор, но ничего не видят?. .. .

“Ah, Crixus!” – А, Крикс! exclaimed Spartacus, raising his right hand to his forehead and rubbing it, as if wanting to distract himself from his thoughts. – воскликнул Спартак, поднеся правую руку ко лбу и потирая его, как бы желая отвлечься от своих мыслей. “I didn’t see you.” – Я тебя не видел.

– And yet, you looked at me when I was passing there below with our lanista Aktian. – И однако, ты на меня смотрел, когда я проходил там внизу вместе с нашим ланистой Акцианом.

- May he be damned! – Да будет он проклят!. .. . Well, how are you? Ну, как дела?

– I saw Artorix after his return from the trip. – Я видел Арторикса после его возвращения из поездки.

– Was he in Capua? – Был он в Капуе?

- Yes. – Да.

– Did you see anyone? – С кем-нибудь виделся?

- With one German, a certain Oenomaus, who is considered the strongest and most energetic of all his comrades. – С одним германцем, неким Эномаем, которого считают среди всех остальных его товарищей самым сильным и энергичным.

- Well, well? – Ну-ну? - asked Spartacus with increasing anxiety. – спросил Спартак со все возрастающей тревогой. - So what? – Ну и что же?. .. .

– This Oenomaus cherished hopes and dreams similar to ours; therefore he accepted our plan with all his heart, swore allegiance to Artorix and promised to spread our holy and most just idea – forgive me if I say “ours” when I should say “yours”! – Этот Эномай питал надежды и мечты, подобные нашим; поэтому он принял всей душой наш план, присягнул Арториксу и обещал распространять нашу святую и справедливейшую идею – прости, если я говорю «нашу», когда я должен сказать «твою»! – among the bravest gladiators from the school of Lentulus Batiatus. – среди наиболее смелых гладиаторов из школы Лентула Батиата.

“Well, if the gods who dwell on Olympus will help the efforts of the unfortunate and oppressed, I am sure that the happy time is not far off when slavery will disappear from the face of the earth. – Что ж, если боги, обитающие на Олимпе, окажут помощь усилиям несчастных и угнетенных, я уверен, что недалеко то счастливое время, когда рабство исчезнет с лица земли.

“However, Artorix informed me,” Crixus added, “that this Oenomaus, although very brave, is gullible, careless, and imprudent. – Однако Арторикс сообщил мне, – добавил Крикс, – что этот Эномай хотя очень смел, но легковерен, неосторожен и неблагоразумен.

– I swear by Hercules! – Клянусь Геркулесом!. .. . This is bad... Very bad! Это скверно… Очень скверно!

- I thought the same thing. – Я подумал то же.

And both gladiators fell silent. И оба гладиатора замолчали. The first to break the silence was Crixus, who asked Spartacus: Первым нарушил молчание Крикс, спросивший Спартака:

– And Catiline? – А Катилина?

“I am beginning to be convinced,” replied the Thracian, “that he will never go with us in our enterprise.” – Я начинаю убеждаться, – ответил фракиец, – что он никогда не пойдет с нами в нашем предприятии.

“So, the glory that is said about him is a lie, and the vaunted greatness of his soul is a fairy tale?” – Значит, ложь – та слава, которая идет о нем, и сказка – хваленое величие его души?

“He has a great soul and an even greater mind, but he is imbued with all the prejudices of his education, which was purely Roman. – У него великая душа и еще больший ум, но он пропитан всеми предрассудками своего воспитания, чисто римского. I think that he would like to use our swords to change the existing order of government, but not to correct the barbaric laws by which Rome tyrannizes over the whole world.” Я думаю, что он хотел бы воспользоваться нашими мечами для того, чтобы изменить существующий порядок управления, но не для того, чтобы исправить варварские законы, благодаря которым Рим тиранствует над всем миром. And, after a short silence, he added: “This evening I will be at his house with his friends in order to try to come to an agreement regarding a common action, but I am afraid that we will come to nothing.” – И, помолчав немного, он добавил: – Сегодня вечером я буду в его доме с его друзьями для того, чтобы постараться прийти к соглашению относительно общего выступления, но я боюсь, что мы ни к чему не придем.

– Does he know our secret? – А наша тайна ему известна?. .. .

“We are in no danger: if we fail to come to an agreement, they will not betray us.” – Никакая опасность нам не грозит: если не удастся сговориться, они все же нас не предадут. The Romans fear us so little – slaves, servants, gladiators – that they do not consider us capable of posing a serious threat to their power. Римляне так мало боятся нас – рабов, слуг, гладиаторов, что не считают нас способными создать серьезную угрозу их власти.

- It is true: in their eyes we are not people at all. – Это верно: в их глазах мы вовсе не люди.

– Even the slaves who rebelled in Sicily eighteen years ago under the command of Eunes, a Syrian slave, and waged such a fierce struggle against Rome, they took into account more than us. – Даже с рабами, которые восстали в Сицилии восемнадцать лет тому назад под начальством Эвна, сирийского раба, и вели такую ожесточенную борьбу с Римом, они считались больше, чем с нами.

- True, these are almost people already. – Верно, эти – уже почти что люди.

– In their eyes, we are an inferior race. – В их глазах мы низшая раса.

Sparks of wild anger flashed in Crixus' eyes. В глазах Крикса сверкали искры дикого гнева.

“Ah, Spartacus, Spartacus,” he whispered, “more than for the life you saved me in the circus, I will be grateful to you for your persistence, despite all difficulties, in carrying out the work to which you dedicated yourself. – Ах, Спартак, Спартак, – прошептал он, – более, чем за жизнь, которую ты мне спас в цирке, я буду тебе благодарен за настойчивое, вопреки всем трудностям, проведение дела, которому ты себя посвятил. Try to unite us, lead us so that we can use our swords, ensure that we can measure our strength in open combat with these noble robbers, and we will show them whether we are people like them, or an inferior race. Постарайся объединить нас, руководи нами, чтобы мы могли пустить в ход наши мечи, добейся, чтобы нам удалось помериться силой в открытом бою с этими знатными разбойниками, и мы им покажем, люди ли мы, как они, или низшая раса.

– Until the end of my life I will lead my business and with all the strength of my soul I will bring it to a glorious end or die fighting for it! – До конца жизни я буду вести свое дело и всеми силами души доведу его до славного конца или погибну в борьбе за него!

Spartacus spoke these words in a firm and convincing tone, shaking the right hand of Crixus, who, raising it and pressing it to his heart, said, greatly moved: Спартак произнес эти слова твердым и убежденным тоном, пожимая правую руку Крикса, который, подняв ее и прижав к сердцу, сказал, сильно взволнованный:

- Oh Spartacus, you were born for great deeds, from people like you come heroes! – О Спартак, ты рожден для великих дел, из таких людей, как ты, выходят герои!

“Or martyrs,” Spartacus whispered with an expression of deep sadness, lowering his head onto his chest. – Или мученики, – прошептал Спартак с выражением глубокой грусти, опустив голову на грудь.

At that moment, the piercing voice of Emilia Varin was heard: В этот момент раздался пронзительный голос Эмилия Варина:

- So, Gaius, Apuleius, let us go to the Temple of Discord to find out the result of the Senate meeting. – Итак, Гай, Апулей, пойдем в храм Раздораузнать результат совещания Сената.

“Did the Senate meet in the Temple of Concord today?” – А разве сегодня Сенат собрался в храме Согласия? asked Tudertin. – спросил Тудертин.

“Yes,” Varin answered. – Да, – ответил Варин.

- In the old temple or the new one? – В старом храме или новом?

- Ah, how stupid you are! – Ах, как ты глуп! If the Senate had met in the temple dedicated by Furius Camillus to true concord, I would have said to you: “Let us go to the temple of Concord.” Если бы Сенат собрался в храме, посвященном Фурием Камиллом истинному согласию, я бы сказал тебе: «Пойдем в храм Согласия». But if I said: “Let us go to the temple of Discord,” do you not understand that I am talking about the temple blasphemously consecrated by Lucius Opimius with the blood and oppression of the people after the shameful murder of the Gracchi? Но если я сказал: «Пойдем в храм Раздора», то разве ты не понимаешь, что я говорю о храме, кощунственно освященном Луцием Опимием на крови и угнетении народа после позорнейшего убийства Гракхов?

“Varin is right,” said Gaius Taurivius as he walked, “this temple should have been named not after harmony, but after discord.” – Варин прав, – сказал на ходу Гай Тауривий, – не именем согласия, а раздора надо было назвать этот храм.

And the three gossips moved towards the outer staircase leading to the portico of the basilica, and behind them, at a short distance, followed the two gladiators. И три сплетника двинулись к наружной лестнице, ведущей в портик базилики, а за ними, в небольшом отдалении, последовали оба гладиатора.

As soon as Spartacus and Crixus reached the portico of the basilica, a man approached the Thracian and said: Едва только Спартак и Крикс достигли портика базилики, какой-то человек подошел к фракийцу и сказал:

- So, Spartacus, when will you decide to return to my school? – Итак, Спартак, когда же ты решишь вернуться в мою школу?

It was the lanista Accian. Это был ланиста Акциан.

“May the Styx swallow you alive!” – Да поглотит тебя Стикс живьем! – exclaimed the gladiator, trembling with anger and turning angrily to his former master. – воскликнул гладиатор, дрожа от гнева и сердито повернувшись к своему прежнему хозяину. – “When will you finally leave me alone and stop bothering me with your damned requests?” – Когда ты оставишь меня наконец в покое и перестанешь надоедать мне своими проклятыми просьбами?

“But I…” said Accianus in a sweet and ingratiating voice, “I am bothering you only for your own good: caring about your future, I…” – Но я… – сказал сладким и вкрадчивым голосом Акциан, – я надоедаю тебе только для твоего же блага: заботясь о твоем будущем, я…

– Listen to me, Accianus, and mark my words well in your mind. – Выслушай меня, Акциан, и заруби себе хорошенько в памяти мои слова. I am not a boy and do not need a guardian, and even if I did, I would never want you to be one. Я не мальчик и не нуждаюсь в опекуне, и если бы даже нуждался в нем, то никогда не желал бы иметьим тебя. Remember – do not cross my path, or – by Jupiter Rhodope, the god of my fathers! Запомни – не попадайся мне на пути, или – клянусь Юпитером Родопским, богом отцов моих! – I will grab your bare old skull with my fist so that I will send you straight to hell. – я хвачу по твоему голому старому черепу кулаком так, что отправлютебя прямо в ад. – And after a moment he added: – You know the strength of my fist, you saw how I dealt with ten of your Corsican slaves, whom I wanted to teach the craft of gladiator and who, armed with wooden swords, attacked me all at once! – И спустя мгновение он добавил: – Ты ведь знаешь силу моего кулака, ты видел, как я отделал десять твоих рабов-корсиканцев, которых хотел обучить ремеслу гладиатора и которые, вооруженные деревянными мечами, напали на меня все разом!

And while the lanista was showering apologies and offers of friendship, Spartacus finished: И в то время, как ланиста рассыпался в извинениях и предложениях дружбы, Спартак закончил:

- Go away, disappear from my sight and don’t come across me again! – Уходи же, пропади с моих глаз и впредь не попадайся!

And leaving Actianus confused and disconcerted in the middle of the portico, the two gladiators went through the Forum in the direction of the Palatine, to the portico of Catulus, where Catiline had made an appointment with Spartacus. И, оставив Акциана сконфуженным и смущенным посреди портика, оба гладиатора пошли через Форум по направлению к Палатину, к портику Катула, где Катилина назначил свидание Спартаку.

The house of Catulus, who was consul with Marius in 652, that is, twenty-four years before the period we are describing, was one of the most luxurious and elegant in Rome. Дом Катула, бывшего консулом вместе с Марием в 652 году, то есть за двадцать четыре года до описываемой нами эпохи, был одним из самых роскошных и изящных в Риме. The magnificent portico in front of the house was decorated with the spoils of war taken from the Cimbri, and a bronze bull before which these enemies of Rome took the oath. Находившийся впереди дома великолепный портик был украшен военной добычей, отнятой у кимвров, и бронзовым быком, пред которым эти враги Рима приносили присягу. It was a rendezvous for Roman women, who usually strolled there and practiced gymnastics; therefore, representatives of elegant youth, patricians and equestrians also came here to gawk and admire the beautiful daughters of Quirinus. Это было место встречи римлянок, которые обыкновенно здесь гуляли и занимались гимнастическими упражнениями; поэтому сюда же сходились представители элегантной молодежи, патриции и всадники, чтобы поглазеть и полюбоваться прекрасными дочерьми Квирина.

When the two gladiators arrived at the Portico of Catulus, it was surrounded by a solid wall of people looking at the women, of whom there were more than usual that day, due to the snow and rain outside. Когда оба гладиатора пришли к портику Катула, он был окружен сплошной стеной людей, смотревших на женщин, которых собралось в этот день здесь больше, чем обычно, по случаю снега и дождя на улице.

Indeed, a wondrous and attractive sight was presented by hundreds of sparkling white, chiseled hands, virginal, barely covered breasts and Olympian shoulders among the glitter of gold, pearls, jasper and rubies and among the endless variety of colors of peplums, palliums, stolas and tunics made of the finest wool and light fabrics. Действительно, чудесное и привлекательное зрелище представляли сотни сверкающих белизной точеных рук, девственных, чуть прикрытых грудей и олимпийских плеч среди блеска золота, жемчугов, яшмы и рубинов и среди бесконечного разнообразия цветов пеплумов, палл, стол и туник из тончайшей шерсти и легких тканей.

Here shone the beauty of Aurelia Orestilla, Catiline's mistress, and, although young, yet majestically beautiful Sempronia, who, for her personal merits and the rare qualities of her mind, was later to receive the nickname of famous and then die, fighting as the bravest warrior next to Catiline in the battle of Pistoria. Здесь блистали красотой Аврелия Орестилла, любовница Катилины, и хотя юная, все же величественно красивая Семпрония, которая за личные достоинства и редкие качества своего ума должна была впоследствии получить прозваниезнаменитойи затем умереть, сражаясь как храбрейший воин рядом с Катилиной в битве при Пистории. Here were also Aurelia, Caesar's mother, Valeria, Sulla's wife, the Vestal Licinia, Caelia, Sulla's former wife, long since rejected by him, and Livia, the mother of young Cato, Postumia Regilia, the offspring of the winner of the Latins at Lake Regillus. Здесь были и Аврелия, мать Цезаря, Валерия, жена Суллы, весталка Лициния, Целия,бывшая жена Суллы, уже давно им отвергнутая, и Ливия, мать юного Катона, Постумия Регилия, отпрыск победителя латинян при Регилльском озере. Here one could also see two most beautiful girls from the noble family of Fabius Ambustus, and Claudia Pulchra, the wife of Junius Norbanus, who had been consul two years before, and the beautiful Domitia, daughter of Domitius Ahenobarbus, a former the consul and great-grandfather of Nero, and Aemilia, the lovely daughter of Aemilius Squara, and Fulvia, very young but shameless, and the vestal Vittelia, famous for the amazing whiteness of her body, and hundreds of other matrons and girls belonging to the most prominent families in Rome. Здесь же можно было увидеть двух красивейших девушек из знатного рода Фабия Амбуста, и Клавдию Пульхру, жену Юния Норбана, бывшего консулом два года назад, и красавицу Домицию, дочь Домиция Агенобарба, бывшего консула и прадеда Нерона, и Эмилию, прелестную дочь Эмилия Сквара, и Фульвию, очень юную, но бесстыдную, и весталку Виттелию, известную удивительной белизной своего тела, и сотни других матрон и девушек, принадлежавших к наиболее видным фамилиям в Риме.

Inside the magnificent and spacious portico, some of these patrician girls were swinging on special swings; others nearby were amusing themselves with a game of ball – the most widespread and favorite game of Romans of both sexes, all ages and classes. Внутри великолепного и обширнейшего портика некоторые из этих патрицианских девушек качались на особых качелях; другие неподалеку забавлялись игрой в мяч – самой распространенной и излюбленной игрой римлян обоего пола, всех возрастов и положений. But most of the women gathered here were simply strolling, trying to warm themselves a little on this cold, completely winter day. Но большинство женщин, собравшихся здесь, просто гуляли, чтобы хоть немного согреться в этот холодный, совсем зимний день.

Spartacus and Crixus, approaching the portico of Catulus and stopping a little behind the crowd of patricians and knights, as was proper for people like them, began to look for Lucius Sergius Catiline. Спартак и Крикс, подойдя к портику Катула и остановившись несколько позади толпы патрициев и всадников, как полагалось людям, подобным им, стали искать глазами Луция Сергия Катилину. They saw him near a column together with Quintus Curius, a patrician known for his revelry and vices, who was later the cause of the discovery of the conspiracy of Catiline, and with the young Lucius Calpurnius Bestia, the same who was tribune of the people in the year of this conspiracy. Они увидели его возле одной колонны вместе с Квинтом Курием, патрицием, известным своими кутежами и пороками, который впоследствии был причиной открытия заговора Катилины, и с юным Луцием Кальпурнием Бестия, тем самым, который был народным трибуном в год этого заговора.

Trying not to push the noble people gathered there, both gladiators gradually approached the terrible patrician, who, smiling sarcastically, was saying at that moment to his friends: Стараясь не толкать собравшихся здесь знатных людей, оба гладиатора мало-помалу приблизились к страшному патрицию, который, саркастически улыбаясь, говорил в эту минуту своим друзьям:

“I would like to meet the Vestal Virgin Licinia, to whom this fat Marcus Crassus gives such tender caresses, and tell her about his love for Euthybida.” – Я хотел бы как-нибудь познакомиться с весталкой Лицинией, которой этот толстяк Марк Красс дарит такие нежные ласки, и рассказать ей о его любви к Эвтибиде.

“Yes, yes,” said Lucius Bestia, “and tell her that he gave Euthybida two hundred thousand sesterces.” – Да, да, – сказал Луций Бестия, – и передай ей, что он подарил Эвтибиде двести тысяч сестерций.

– Marcus Crassus, giving two hundred thousand sesterces to a woman! – Марк Красс, дающий двести тысяч сестерций женщине!. .. . – exclaimed Catiline. – воскликнул Катилина. – But this is a more amazing miracle than at Ariminum, where, as they say, a rooster spoke like a human being. – Но ведь это более удивительное чудо, чем в Ариминуме, где, как рассказывают, петух заговорил по-человечьи.

“This is surprising only because he is fabulously stingy,” remarked Quintus Curius. – Это удивительно разве только потому, что он баснословно скуп, – заметил Квинт Курий. “After all, for Marcus Crassus, two hundred thousand sesterces are no more than a grain in comparison with all the sand of the clear Tiber.” – Ведь для Марка Красса двести тысяч сестерций не больше как крупинка в сравнении со всем песком светлого Тибра.

“He is right,” said Lucius Bestia, his eyes wide open and his expression greedy. – Он прав, – сказал, широко раскрыв глаза, с выражением жадности Луций Бестия. “Marcus Crassus has over seven thousand talents!” – У Марка Красса свыше семи тысяч талантов!. .. .

– Does this mean more than one and a half billion sesterces? – Это значит – более полутора биллионов сестерций?. .. .

“The sum is terrible, and would seem incredible if it were not known that it really exists!” – Сумма ужасная, которая казалась бы невероятной, если бы не было известно, что она действительно существует!

“That is how, in our well-ordered republic,” said Catiline bitterly, “for a man with a small soul and a mediocre mind, a wide road to greatness and honors is open. – Вот каким образом в нашей столь благоустроенной республике, – сказал с горечью Катилина, – для человека с маленькой душой и с посредственным умом оказывается открытой широкая дорога к величию и к почестям. But I, who feel in myself the strength and ability to take on and bring to a successful end any war, have never been able to secure an appointment as a commander, since I am poor and burdened with debts. Я же, чувствующий в себе силу и способность взять на себя и довести до успешного конца любую войну, никогда не мог добиться назначения командующим, так как я беден и обременен долгами. If tomorrow Crassus, out of vanity, desires to be appointed to some province where some military campaign will have to be carried out, he will achieve this immediately, precisely because he is so rich that he can buy not only the common people, unhappy and hungry, but even the greedy and rich Senate as a whole. Если завтра у Красса явится ради тщеславия желание быть назначенным в какую-либо провинцию, где придется совершить какой-нибудь военный поход, он этого добьется немедленно, именно потому, что он настолько богат, что может купить не только простой народ, несчастный и голодный, но даже жадный и богатый Сенат весь целиком.

“And just think,” added Quintus Curius, “how impure was the source of these immeasurable riches!” – И подумать только, – добавил Квинт Курий, – каким нечистым был источник этих безмерных богатств!

“Of course,” the young Beast chimed in, “for how did he achieve them! – Конечно, – подхватил юный Бестия, – ведь как он их добился! He bought up at the lowest possible price the property confiscated by Sulla from the victims of the proscriptions. Он скупал по самой низкой цене имущества, конфискованные Суллой у жертв проскрипций. He lent money at enormous interest rates. Он давал деньгивзаймы под огромные проценты. He acquired about five hundred slaves – architects and masons, with whose labor he built countless houses on vacant lots that he got almost for nothing: there once stood the dwellings of the common people, burned down by frequent fires that destroyed entire inhabited neighborhoods… Он приобрел в собственность около пятисот рабов – архитекторов и каменщиков, трудами которых выстроил бесчисленное количество домов на пустырях, доставшихся ему почти даром: там же когда-то стояли жилища простонародья, сгоревшие от частых пожаров, которые истребляли целые заселенные кварталы…

“Thus,” interrupted Catiline, “now half of all the houses in Rome belong to him.” – Таким образом, – прервал Катилина, – теперь половина всех домов в Риме принадлежит ему.

“Is this fair?” – А разве это справедливо? – Beast asked passionately. – спросил с пылом Бестия. – “Is this honest?” – Разве это честно?

“That’s convenient,” said Catiline, smiling bitterly. – Это удобно, – сказал, горько улыбаясь, Катилина.

“And will it really always be like this?” – И неужели так будет всегда? – exclaimed Quintus Curius. – воскликнул Квинт Курий.

“It shouldn’t be,” muttered Catiline, “but who can know what is written in the immutable books of fate?” – Не должно бы, – пробормотал Катилина, – но кто может знать, что написано в непреложных книгах судьбы?

“To wish is to be able,” answered Bestia. – Желать – значит мочь, – ответил ему Бестия. “Since four hundred and thirty-three thousand of the four hundred and sixty-three thousand citizens living in Rome, according to the last census, do not have enough money to feed themselves, and enough land to lay down their tired bones, then a brave man will be found who will show them that the wealth accumulated by the remaining thirty thousand citizens was acquired unjustly and that their possession is illegal; you will see then, Catiline, whether these dispossessed will find a way to show their strength and their numbers to this accursed, disgusting offspring of octopuses, feeding on the blood of a hungry and miserable people. – Раз у четырехсот тридцати трех тысяч из четырехсот шестидесяти трех тысяч живущих в Риме граждан, согласно последней переписи, нет достаточно денег, чтобы быть сытыми, и достаточно земли, чтобы сложить усталые кости, то найдется смелый человек, который покажет им, что накопленные остальными тридцатью тысячами граждан богатства приобретены несправедливо и что владение ими незаконно; ты увидишь тогда, Катилина, найдут ли эти обездоленныеспособ показать свою силу и свою численность этому проклятому, отвратительному отродью спрутов, питающихся кровью голодного и несчастного народа.

“It is not in impotent complaints or empty cries,” said Catiline in a serious tone, “that we must pour out our feelings. – Не в бессильных жалобах и не в пустых криках, – сказал серьезным тоном Катилина, – нужно изливать чувства. We must, in the silence of our homes, think over a broad plan and, in due time, carry it out with a tremulous, firm hand. Мы должны в тиши наших домов обдумать широкий план и в свое время привести его в исполнение бестрепетной твердой рукой. Be silent and wait, Beast: perhaps the day is not far off when we will be able, with one terrible and decisive blow, to crush this rotten social order, in the cellars of which we groan. Молчи и жди, Бестия: быть может, недалек день, когда мы сможем одним страшным и решительным ударом сокрушить этот гнилой социальный строй, в подвалах которого мы стонем. For, despite its outward splendor, it is all rotten and cracked. Ведь несмотря на свой внешний блеск, он весь сгнил и истрескался.

“Look, look how cheerful the orator Quintus Hortensius is!” – Смотри, смотри, как весел оратор Квинт Гортензий! said Curius, as if wishing to give a different direction to the conversation. – сказал Курий, словно желая дать другое направление беседе. “He, apparently, is glad about Cicero’s departure, since he is now left without rivals at the meetings of the Forum. – Он, по-видимому, радуется отъезду Цицерона, так как остался теперь без соперников на собраниях Форума.

“What a coward this Cicero is!” – Ну и трус же этот Цицерон! exclaimed Catiline. – воскликнул Катилина. “As soon as he noticed that he had fallen into Sulla’s disfavor for his youthful enthusiasm for Marius, he boarded a ship and fled to Greece. – Едва он заметил, что попал в немилость Суллы за свои юношеские восторги перед Марием, как сел на корабль и удрал в Грецию.

– It has been almost two months since he disappeared from Rome. – Уже почти два месяца, как он исчез из Рима.

“Ah, if only I had his eloquence!” – Ах, если бы у меня было его красноречие! whispered Catiline, clenching his fist tightly. – прошептал Катилина, сжимая с силой кулак. “In two months I would become the ruler of Rome.” – В два месяца я стал бы властителем Рима.

“You lack his eloquence, and he lacks your strength.” – Тебе не хватает его красноречия, а ему – твоей силы.

“Nevertheless,” said Catiline, becoming serious and thoughtful, “if we do not win Cicero over to our side – and this will be difficult given his sluggish character, his bittersweet Peripatetic views, his anemic Platonic virtues – then he may one day become a terrible weapon against us in the hands of our enemies.” – Тем не менее, – сказал, став серьезным и задумчивым, Катилина, – если мы не привлечем Цицерона на свою сторону – а это будет трудно при его вялом характере, при кисло-сладких перипатетических взглядах,анемичных платонических добродетелях, – то он может стать когда-нибудь в руках наших врагов страшным орудием против нас.

And the three patricians fell into silence. И три патриция погрузились в молчание.

At this moment the crowd surrounding the portico parted, and with a few patricians, among whom the short and fat Decius Caedicius and the thin Elvius Medullius stood out, with Quintus Hortensius and a whole retinue of others, Valeria, Sulla's wife, appeared, heading towards her litter, completely decorated with purple material embroidered with gold; it was carried to the very entrance of the portico by four strong Cappadocian lecticians, who were waiting for their mistress. В этот момент толпа, окружавшая портик, расступилась и, с несколькими патрициями, среди которых выделялись низенький и толстый Деций Цедиций и худой Эльвий Медуллий, с Квинтом Гортензием и целой свитою других, появилась Валерия, жена Суллы, направляясь к своим носилкам, сплошь украшенным пурпуровой материей, вышитой золотом; их принесли к самому входу в портик четыре сильных каппадокийца-лектикария,ожидавшие свою госпожу.

Valeria was wrapped in a very wide, heavy palla of dark blue oriental fabric, in the folds of which she hid from the greedy glances of her ardent admirers the charms with which nature had so generously endowed her and which, as far as decency allowed, she showed only inside the portico. Валерия была закутана в очень широкую тяжелую паллу из темно-синей восточной ткани, в складках которой она скрывала от жадных взоров пылких обожателей прелести, которыми так щедро одарила ее природа и которые, насколько позволяло приличие, она показывала лишь внутри портика.

Her face was very pale, and her large black eyes, somewhat wide and almost motionless, gave her a bored look, which seemed strange for a woman who had been married a month before. Лицо ее было очень бледно, а большие черные глаза, несколько расширенные и почти неподвижные, придавали ей скучающий вид, что казалось странным для женщины, вышедшей замуж месяц тому назад.

With slight movements of her head and charming smiles she responded to the bows of the patricians and with a graceful yawn, to which she tried to give the appearance of a smile, she shook hands with the dandies Elvius Medullius and Decius Cedicius. Легкими движениями головы и очаровательными улыбками она отвечала на поклоны патрициев и с грациозным позевыванием, которому она постаралась придать вид улыбки, пожала руки щеголям Эльвию Медуллию и Децию Цедицию. Both patricians seemed like shadows of Valeria, so persistently did they follow her. Оба патриция казались тенями Валерии, до того неотвязно они следовали за нею. Of course, they did not wish to yield to anyone the honor of helping her into the litter. Конечно, они не пожелали никому уступить честь помочь ей войти в носилки. Valeria, having sat down, drew the curtains and with a sign ordered the slaves accompanying her to set off. Валерия, усевшись, задернула занавески и знаком приказала сопровождающим ее рабам двинуться в путь.

The Cappadocians lifted the litter and walked away, preceded by a special slave who acted as a postilion. Каппадокийцы подняли носилки и пошли; перед носилками шествовал особый раб, исполняющий обязанности форейтора. Behind them, six other slaves formed an honor guard. Позади них еще шесть других рабов составляли почетный конвой.

As soon as Valeria left this crowd of admirers, she let out a deep sigh of satisfaction and, throwing a veil over her face, began to look around with a bored, sad gaze, at the wet pavement and the rainy gray sky. Едва Валерия оставила эту толпу поклонников, как испустила глубокий вздох удовлетворения и, накинув на лицо вуаль, стала смотреть скучающим, грустным взором по сторонам, на мокрую мостовую и на дождливое серое небо.

Spartacus, who, as we have said, was standing with Crixus behind the crowd, seeing the beauty who entered the litter and immediately recognizing in her his sister's mistress, felt a slight excitement and, nudging his comrade with his elbow, whispered in his ear: Спартак, который, как мы говорили, находился вместе с Криксом позади толпы, увидев красавицу, вошедшую в носилки, и узнав в ней сейчас же госпожу своей сестры, почувствовал как бы легкое волнение и, толкнув локтем своего товарища, прошептал ему на ухо:

– Look! – Смотри!. .. . Valeria, Sulla’s wife! Валерия, жена Суллы!

– I swear by the sacred grove of Arelate, she is as beautiful as Venus herself! – Клянусь священной рощей Арелаты, она хороша, как сама Венера!

At this time, the stretcher of the happy ex-dictator's wife passed by two gladiators, and Valeria's eyes, absentmindedly looking through the doors of the stretcher, stopped on Spartacus. В это время носилки супруги счастливого экс-диктатора шли мимо двух гладиаторов, и глаза Валерии, рассеянно глядевшие сквозь дверцы носилок, остановились на Спартаке.

As if a sudden jolt had brought the matron out of her absentmindedness. Словно внезапный толчок вывел матрону из ее рассеянности. Her face was covered with a slight blush, and, fixing her sparkling black eyes on the gladiator, she even stuck her head out from behind the curtains a little, so as to see him even after the litter had left the gladiators behind. Лицо ее покрылось легким румянцем, и, устремив на гладиатора сверкающие черные глаза, она даже немного высунула голову из-за занавесок, чтобы видеть его и после того, как носилки оставили за собою гладиаторов.

– Well, well! – Вот так штука! – exclaimed Crixus, who did not miss these unmistakable signs of the noble lady’s affection for his fortunate companion. – воскликнул Крикс, от которого не скрылись эти несомненные знаки расположения знатной дамы к его счастливому сотоварищу. – Dear Spartacus, the goddess Fortuna, this capricious and vile woman, as she always was, has grabbed you by the locks of your hair, or rather, it is you, our dear Spartacus, who have caught the fickle goddess by the braid! – Дорогой Спартак, богиня Фортуна, эта капризная и подлая баба, какой она всегда была, схватила тебя за вихры, или, вернее, это ты, наш дорогой Спартак, поймал за косу непостоянную богиню! And hold her tight, friend, hold her so tight that she will leave something in your hands if she wishes to escape from you. И держи ее крепко, друг, держи так крепко, чтобы она оставила что-либо в твоих руках, если пожелает убежать от тебя.

He added the last phrase because, turning to Spartacus, he saw that he was standing there completely pale from excitement. Последнюю фразу он добавил потому, что, повернувшись к Спартаку, он увидел, что тот стоит весь бледный от волнения.

However, Spartacus, while his comrade was chatting, somewhat controlled himself and with a smile, to which he tried to give as much ease as possible, answered: Однако Спартак, пока его товарищ болтал, несколько овладел собой и с улыбкой, которой он старался придать возможно больше непринужденности, ответил:

- Shut up, madman! – Замолчи, сумасшедший! What are you talking about fortune? Что ты мелешь о фортуне? I swear by the club of Hercules - you are as blind as an andabat. Клянусь дубиной Геркулеса – ты слеп, как андабат.

And in order to cut short this unpleasant conversation, the former gladiator approached Lucius Sergius Catiline and quietly asked him: И чтобы оборвать неприятный для него разговор, бывший гладиатор подошел к Луцию Сергию Катилине и тихо спросил его:

– Should I come to your house this evening, Catiline? – Приходить мне сегодня вечером в твой дом, Катилина?

He turned and answered: Тот повернулся и ответил:

- Yes, of course. – Да, конечно. But don’t say “tonight” – it’s already night, but say “soon.” Но не говори «сегодня вечером» – уже ночь, а скажи «скоро».

Spartacus, having bowed to the patrician, walked away with the words: Спартак, поклонившись патрицию, отошел со словами:

- Okay... Soon. – Хорошо… Скоро.

Approaching Crixus, he began to speak in a low voice, but with great fervor, and Crixus nodded several times in agreement. Подойдя к Криксу, он стал что-то говорить вполголоса, но с большим жаром, и Крикс кивнул несколько раз в знак согласия. Then both walked silently through the Forum to the Sacred Street. Потом оба молча пошли через Форум к Священной улице.

“By Pluto!” – Клянусь Плутоном!. .. . “I have completely lost the thread that has led me so far into the tangled labyrinth of your soul,” said the Beast, looking with amazement at Catiline, who was talking familiarly with the gladiator. Я совершенно упустил ту нить, которая до сих пор вела меня в запутанный лабиринт твоей души, – сказал Бестия, смотревший с изумлением на Катилину, фамильярно беседовавшего с гладиатором.

“What happened?” – А что случилось? – asked Catiline naively. – спросил наивно Катилина.

– A Roman patrician honors with his friendship the low and despised race of gladiators! – Римский патриций удостаивает своей дружбой низкую и презренную породу гладиаторов!

“Oh, what a scandal!” – Ах, какой скандал! said the patrician, smiling sarcastically. – сказал, саркастически улыбаясь, патриций. “Terrible, isn’t it?” – Ужасно, не правда ли?. .. .

Then, without waiting for an answer, he added, changing his intonation and expression: Затем, не дожидаясь ответа, прибавил, переменив интонацию и выражение:

“I’m waiting for you at dawn in my house: we’ll have dinner, have fun and… talk about serious matters.” – Я жду вас на заре в своем доме: поужинаем, повеселимся и… поговорим о серьезных делах.

Spartacus and Crixus were already walking along the Sacred Street in the direction of the Palatine, when they suddenly encountered a young woman, magnificently dressed and of delightful appearance; accompanied by a middle-aged slave girl and a slave following her, she appeared from the direction in which the two gladiators were heading. Спартак и Крикс шли уже по Священной улице по направлению к Палатину и вдруг столкнулись с молодой женщиной, великолепно одетой и восхитительной наружности; в сопровождении рабыни средних лет и следовавшего за нею раба она появилась оттуда, куда направлялись оба гладиатора.

The beauty of this woman with red hair, a snow-white face and large eyes the color of the green sea and her charm were such that Crixus was dumbfounded. Красота этой женщины с рыжими волосами, белоснежным лицом и большими глазами цвета зеленого моря и обаятельность ее были таковы, что Крикс остолбенел. He stopped and, looking at her with amazement, exclaimed: Он остановился и, смотря на нее с изумлением, воскликнул:

– I swear by Geza! – Клянусь Гезом! What a miracle of beauty! Какое чудо красоты!

Spartacus, who had been walking with his head bowed, lost in sadness and reflection, raised it and looked at the girl, and she, not paying any attention to Crixus' admiration, looked intently at the Thracian and, amazed, as if recognizing a familiar face in him, stopped and said, addressing the former gladiator in Greek: Спартак, который, отдавшись грусти и размышлениям, шел с опущенной головой, поднял ее и посмотрел на девушку, а она, нисколько не обратив внимания на восхищение Крикса, пристально посмотрела на фракийца и, пораженная, будто узнав в нем знакомое лицо, остановилась и сказала, обратившись к бывшему гладиатору по-гречески:

– May the gods bless you, Spartacus! – Да благословят тебя боги, Спартак!

“I thank you with all my heart,” Spartacus replied, somewhat embarrassed and amazed, “I thank you, beautiful one, and may Venus of Cnidus be merciful to you.” – От всей души благодарю тебя, – ответил, несколько смутившись, изумленный Спартак, – благодарю тебя, красавица, и да будет к тебе милостива Венера Книдская.

And the girl, approaching Spartacus, whispered in a low voice: А девушка, приблизившись к Спартаку, прошептала вполголоса:

– Light and freedom, valiant Spartacus! – Света и свободы, доблестный Спартак!

The Thracian, looking at his interlocutor in amazement, frowned and answered with an obvious expression of disbelief: Фракиец, в изумлении смотря на свою собеседницу, нахмурил брови и ответил с явным выражением недоверия:

– I don’t understand what your jokes mean, beauty. – Не понимаю, что означают твои шутки, красавица.

- This is not a joke, and you pretend in vain: this is the password of the oppressed. – Это не шутки, и ты напрасно притворяешься: это пароль угнетенных. I am the courtesan Euthybida, a former slave, a Greek by birth. Я куртизанка Эвтибида, бывшая рабыня, родом гречанка. And I, too, am from the host of the oppressed. И я тоже из сонма угнетенных.

And, seizing Spartacus's huge hand, she shook it with her own tender, tiny hand with a sweet, charming smile. И, схватив огромную руку Спартака, она с милой, очаровательной улыбкой пожала ее своей нежной крошечной рукой.

Looking in mute silence at the girl who was looking at him with a smile and an expression of triumph, the gladiator said: Посмотрев в немом безмолвии на глядевшую на него с улыбкой и выражением торжества девушку, гладиатор произнес:

- So... May the gods help us! – Итак… Да помогут нам боги!

“I live on Sacred Street, near the temple of the great Janus: come, I can be of great help to you in the noble enterprise you have undertaken.” – Я живу на Священной улице, близ храма великого Януса: приходи, я смогу тебе оказать немалую помощь в благородном предприятии, за которое ты взялся.

And as Spartacus stood hesitating, she added in the most tender voice with a sweet gesture, frank and pleading: И так как Спартак стоял в нерешительности, она прибавила нежнейшим голосом с милым жестом, откровенным и молящим:

– Come! – Приходи!. .. .

“I will come,” Spartacus answered. – Приду, – ответил Спартак.

“Farewell,” said the courtesan in Latin, greeting both gladiators with her hand. – Прощай, – сказала по-латыни куртизанка, приветствуя рукой обоих гладиаторов.

“Farewell!” – Прощай! – answered Spartacus. – ответил Спартак.

“Farewell, O most divine of all goddesses of beauty!” – Прощай, о самая божественная из всех богинь красоты! said Crixus, who stood nearby and never took his eyes off the beautiful girl. – сказал Крикс, стоявший рядом и не спускавший все время глаз с красивой девушки.

Without moving from his place, he continued to stare intently at the retreating Euthybida. Не двигаясь с места, он продолжал пристально смотреть на удалявшуюся Эвтибиду. And who knows how long he would have remained in a daze if Spartacus had not shaken him, saying: И кто знает, сколько времени он оставался бы в оцепенении, если бы Спартак не тряхнулего, сказав:

- Crixus, isn't it time to move on from here? – Крикс, не пора ли двинуться отсюда?

Gaul came to his senses and walked along with Spartacus, without ceasing to turn around from time to time, until, having walked three hundred steps, he exclaimed: Галл очнулся и пошел вместе со Спартаком, не переставая оборачиваться время от времени, пока, пройдя триста шагов, не воскликнул:

– And you still do not want me to call you Fortune’s beloved son? – И ты все же не хочешь, чтобы я тебя назвал возлюбленным сыном Фортуны?. .. . Ungrateful! Неблагодарный!. .. . You should, however, build a temple to this capricious goddess who has spread her wings over you. Тебе следовало бы, однако, воздвигнуть храм этой капризной богине, распростершей свои крылья над тобою.

- Why did she speak to me, this unfortunate woman? – Для чего она заговорила со мною, эта несчастная?

“I don’t know and I don’t want to know who she is, I only know that Venus, if she exists, cannot be more beautiful than this girl.” – Я не знаю и не хочу знать, кто она, – я знаю только, что Венера, если она существует, не может быть прекраснее этой девушки.

At this moment, one of the slaves who had recently accompanied Valeria approached the gladiators and asked them: В этот момент один из рабов, сопровождавших недавно Валерию, подошел к гладиаторам и спросил у них:

- Which of you is Spartacus? – Кто из вас Спартак?

“I,” answered the Thracian. – Я, – ответил фракиец.

“Your sister Mirza is expecting you today at the quietest hour of the night in Valeria’s house: she wants to talk to you about an urgent matter. – Твоя сестра Мирца ожидает тебя сегодня в самый тихий час ночи в доме Валерии: она хочет поговорить с тобой по неотложному делу.

- Okay, I'll come. – Хорошо, я приду.

The slave went back, and the two friends, continuing on their way, soon disappeared behind the Palatine Hill. Раб отправился обратно, а два друга, продолжая свой путь, скоро исчезли за Палатинским холмом.

Chapter V Глава V

Triclinium of Catiline and the Reception Room of Valeria Триклиний Катилины и приемная Валерии

The House of Catiline, situated on the southern side of the Palatine Hill, was at that time one of the largest and most beautiful Roman houses, so that half a century later it, together with the house of the orator Hortensius, became part of the House of Augustus. Дом Катилины, расположенный на южной стороне Палатинского холма, в то время принадлежал к самым большим и самым красивым римским домам, так что полвека спустя он вместе с домом оратора Гортензия вошел в состав дома Августа. In any case, it is certain that the interior of this house was no less magnificent and comfortable than the dwellings of the first patricians of that time, and it is also certain that the triclinium, in which Catiline and his friends feasted on couches that evening, was at that time one of the richest and most elegant in Rome. Во всяком случае, несомненно, что внутри этот дом был не менее великолепен и удобен, чем жилища первых патрициев того времени, и несомненно также и то, что триклиний, в котором, развалившись на ложах, пировали вечером того же дня Катилина с друзьями, был в то время одним из самых богатых и изящных в Риме.

This long and very spacious hall was divided into two parts by six columns of Tivoli marble, around which garlands of ivy and roses twined, spreading fragrance and freshness in the room where, it seemed, refinement, gluttony and voluptuousness had come together for a rendezvous. Эта продолговатая и очень просторная зала была разделена на две части шестью колоннами из тиволийского мрамора, вокруг которых обвивались гирлянды из плюща и роз,распространявших аромат и свежесть в помещении, где, казалось, сошлись на свидание изысканность, обжорство и сладострастие.

Along the walls of the hall, among the garlands and columns, marble statues were visible in poses completely devoid of chastity and shame, but full of grace and beauty, made with amazing and incomparable skill. Вдоль стен залы, среди гирлянд и колонн, виднелись мраморные статуи в позах, совершенно лишенных целомудрия и стыда, но полных грации, красоты, сделанные с поразительным и несравненным мастерством.

On the floor, in the finest mosaic, wild dances of nymphs, satyrs and fauns were depicted with a precision worthy of admiration, intertwining in obscene circles and displaying the lush forms with which the artist's imagination had endowed them. На полу тончайшей мозаикой были изображены с точностью, достойной восхищения, дикие танцы нимф, сатиров и фавнов, сплетающихся в непристойные хороводы и показывающих пышные формы, которыми их наградила фантазия артиста.

At the back of the hall, behind six columns, at a round table of the finest marble, were three large, high dining couches made of bronze, with downy cushions and covers of the finest purple. В глубине залы, за шестью колоннами, за круглым столом из превосходнейшего мрамора находились три больших высоких обеденных ложа, сделанные из бронзы, с пуховыми подстилками и с покрывалами из тончайшего пурпура. Gold and silver lamps of skillful workmanship hung from the ceiling and not only illuminated the hall, but also spread a strong aroma, sweetly intoxicating and immersing one in an inexpressible, voluptuous stillness of thought. Золотые и серебряные лампы искусной работы свисали с потолка и не только освещали залу, но и распространяли сильный аромат, сладко опьяняющий и погружающий в невыразимую сладострастную неподвижность мысли.

Along the walls stood three bronze cupboards, entirely decorated with garlands and leaves of exquisite, fine workmanship, and in them were placed silver vessels of every possible shape and size. У стен стояли три посудных шкафа из бронзы, сплошь отделанные гирляндами и листьями изысканной, тончайшей работы, а в них помещались серебряные сосуды всевозможной формы и размеров. From one cupboard to the other stretched benches also made of bronze, covered with purple, and at equal distances from them, also along the walls of the room, were twelve bronze statues, representing twelve Ethiopians, luxuriously decorated with necklaces and precious stones; these statues supported silver candelabra, whose light intensified the general illumination of the hall. От одного шкафа до другого тянулись скамейки также из бронзы, покрытые пурпуром, а на равных расстояниях от них, тоже вдоль стен комнаты, находилось двенадцать бронзовых статуй, представлявшие собой двенадцать эфиопов, роскошно разукрашенных ожерельями и драгоценными камнями; эти статуи поддерживали серебряные канделябры, которые своим светом усиливали общее освещение залы.

Lazily lounging on the dining couches, supporting their heads in their hands and resting their elbows on purple cushions, reclined Catiline, Curio, Lucius Bestia, an ardent youth who later became a tribune of the people, and Gaius Antonius, a young patrician, apathetic and burdened with debts, who became Catiline's comrade in the conspiracy of 691, and then Cicero's consul. Лениво развалившись на обеденных ложах, поддерживая голову руками и опираясь локтями на пурпуровые подушки, возлежали Катилина, Курион, Луций Бестия, пылкий юноша, ставший впоследствии народным трибуном, и Гай Антоний, юный патриций, апатичный и обремененный долгами, ставший товарищем Катилины в заговоре 691 года, а затем – товарищем Цицерона по консульству. Thanks to the energy of the latter, Gaius Antonius destroyed his former accomplice, Catiline, in the same year. Благодаря энергии последнего Гай Антоний в том же году уничтожил своего прежнего соучастника – Катилину. There was also Lucius Calpurnius Piso Caesonius, a dissolute patrician, also drowning in debt up to his hair. Был здесь и Луций Кальпурний Пизон Цезоний, распутный патриций, тоже потонувший в долгах до самых волос. And although Piso was still very young, he had already reached the point of complete impossibility of paying his debts; He was unable to save Catiline in 691, but was chosen by fate to avenge him in 696, when, having become consul, he managed to achieve the expulsion of Cicero. И хотя Пизон был еще совсем молод, он уже дошел до полной невозможности уплатить свои долги; он не смог спасти Катилину в 691 году, зато был избран судьбой для отмщения за него в 696-м, когда, став консулом, сумел добиться изгнания Цицерона. This Piso was a rude, wild man, very voluptuous and ignorant. Этот Пизон был человек грубый, дикий, весьма сластолюбивый и невежественный.

Next to Piso, on the second couch, which occupied the middle and was considered honorable, lay a young man of barely twenty years of age, of effeminate beauty, with a rouged face, with perfumed curled hair, with sunken eyes, with faded cheeks and with an always drunken, hoarse voice. Возле Пизона, на втором ложе, занимавшем средину и считавшемся почетным, возлежал юноша, которому едва минуло двадцать лет, женственной красоты, с нарумяненным лицом, с надушенными завитыми волосами, с запавшими глазами, с увядшими щеками и со всегда пьяным, хриплым голосом. This young man was A. Этот юноша был А. Gabinius Nipos, the closest friend of Catiline, who later, in 696, also became consul and, together with Piso, actively contributed to the expulsion of Cicero. Габиний Нипот, самый близкий друг Катилины, впоследствии, в 696 году, тоже ставший консулом и вместе с Пизоном деятельно способствовавший изгнанию Цицерона.

Gabinius was given the place of honor, and he reclined on that end of the middle bed which was on the right side of the entrance to the dining room: he was, therefore, the king of this banquet. Габинию предоставлено было почетное место, и он возлежал с того края среднего ложа, который приходился по правую сторону входа в столовую: он был, следовательно, царем этого пира.

Next to him, on another couch, lay another young patrician, no less dissolute and extravagant than the others; this was Cornelius Lentulus Sura, a man of courage and physical strength; In 691, just before the day of the outbreak of the Catiline revolt, in which he was to play such a significant role, he died in prison, strangled by order of Cicero. Рядом с ним, на другом ложе, возлежал другой юный патриций, не менее остальных распутный и расточительный; это был Корнелий Лентул Сура, человек мужественный и сильный физически; в 691 году, как раз накануне того дня, когда разразилось восстание Катилины, в котором ему предстояло сыграть такую значительную роль, умер в темнице, задушенный по приказу Цицерона. Next to him was Cethegus, a daring and courageous youth, who also sought to change the social structure of Rome and thirsted for novelty and unrest. Возле него – Цетег, задорный и смелый юноша, тоже стремившийся изменить общественный строй Рима и жаждавший новизны и смут. The last to lie on this bed was Gaius Verres, an ambitious, cruel man, very greedy for money. Последним на этом ложе возлежал Гай Веррес, человек честолюбивый, жестокий, весьма алчный на деньги. He soon became quaestor to Carbo, when he was proconsul of Gaul. Он вскоре сделался квестором Карбона, когда тот был проконсулом Галлии. Then Gaius Verres was praetor in Sicily, where he made a name for himself by crimes in office and theft. Затем Гай Веррес был претором в Сицилии, где прославил свое имя преступлениями по службе и хищениями.

As can be seen from the above, the company in the dining room was in full force. Как видно из вышесказанного, общество в столовой было в полном составе. Of course, not the most virtuous citizens of Rome had gathered here, and they had obviously not met in Catiline’s house for high matters, not for the discussion of noble plans. Конечно, здесь собрались не самые добродетельные граждане Рима, и сошлись они в доме Катилины, очевидно, не для высоких дел, не для обсуждения благородных замыслов.

All the guests were dressed in dinner clothes made of the finest snow-white wool and wearing wreaths of ivy, laurel and roses. Все приглашенные были в обеденных одеждах из тончайшей белоснежной шерсти и в венках из плюща, лавра и роз. The magnificent dinner with which Catiline treated his friends was already drawing to an end. Великолепный ужин, которым угощал Катилина своих друзей, подходил уже к концу. The merriment that reigned among these nine patricians, the gestures, jokes, obscene words, the clink of cups and the lively chatter that filled the hall, clearly testified to the high qualities of the cook, and even more so - of Catiline's cupbearers. Веселье, царившее среди этих девяти патрициев, жесты, шутки, непристойные слова, звон чаш и оживленная болтовня, оглашавшие залу, ясно свидетельствовали о высоких качествах повара, а еще больше – виночерпиев Катилины.

The servants assigned to the tables – the tricliniarch, the cupbearers, the food servers, the cutters – were all dressed in blue tunics and vigilantly watched the guests’ signs, anticipating their desires. Слуги, приставленные к столам, – триклиниарх, виночерпии, подающие кушанья, разрезальщики – были все одеты в голубые туники и зорко следили за знаками гостей, предупреждая их желания.

In the corner of the hall were flutists and mimes of both sexes, dressed in very short clothes and crowned with flowers. В углу залы находились флейтисты и мимы обоего пола в очень коротких одеждах, увенчанные цветами. From time to time they increased the noise and merriment of the feast with appropriate music and voluptuous dances. Время от времени они соответствующей музыкой и сладострастными танцами увеличивали шум и веселье пира.

“Pour me some Falernian!” – Подлей мне фалернского! – cried Senator Curio, his voice already hoarse from intoxication, extending his hand with a silver cup to one of the cupbearers closest to him. – вскричал охрипшим уже от опьянения голосом сенатор Курион, протянув руку с серебряной чашей к одному из ближайших к нему виночерпиев. – “Pour me some Falernian, I want to praise the splendor of Catiline, and let the stinginess of the richest and most hated Crassus burst!” – Налей мне фалернского, я хочу восхвалить пышность Катилины, и да лопнет скупость богатейшего и ненавистнейшего Красса!

“Pay attention.” – Обрати внимание. “Now this drunken reveler Curio will annoy us by distorting the verses of Pindar,” said Lucius Bestia to Catiline, who was sitting next to him. Теперь этот пьяный кутила Курион будет надоедать нам, коверкая стихи Пиндара, – сказал Луций Бестия сидевшему возле него Катилине.

“It would be better if he had kept his memory and had not lost it an hour ago at the bottom of his cup!” – Лучше бы он владел своей памятью и не потерял ее час тому назад на дне своей чаши! – answered Catiline. – ответил Катилина.

– Crassus! – Красс!. .. . Crassus! Красс!. .. . Here is my nightmare, the subject of all my thoughts, all my dreams! Вот мой кошмар, предмет всех моих мыслей, всех моих снов!. .. . – said Gaius Verres with a sigh. – сказал со вздохом Гай Веррес.

“Does his incalculable wealth keep you awake, poor Verres?” – Его несметные богатства не дают тебе спать, бедняга Веррес? asked Aulus Gabinius, looking at his neighbor with a sarcastic and searching gaze, adjusting the locks of his skillfully curled and perfumed hair with his white hand. – спросил, взглянув на своего соседа саркастическим и испытующим взором, Авл Габиний, поправляя своей белой рукой локоны искусно завитых и надушенных волос.

“Will the day of equality not come?” – Неужели не придет день равенства? – Verres exclaimed with a sigh. – воскликнул со вздохом Веррес.

“What those fools Gracchi and that idiot Drusus were thinking when they decided to raise the city to divide the fields among the plebeians, I truly do not understand,” said Gaius Antony. – О чем думали тогда эти дураки Гракхи и этот идиот Друз, когда они решили поднять город, чтобы поделить поля между плебеями, я поистине не понимаю, – сказал Гай Антоний. “They did not think at all about the poor patricians! – Они вовсе не думали о бедных патрициях!. .. . Who, who is poorer than us, condemned to see how the income from our estates is devoured by the insatiable greed of bankers? Кто, кто беднее нас, присужденных видеть, как доходы с наших имений пожираются ненасытной жадностью банкиров? Under the pretext of receiving interest on the money they lent us, they seize this income even before the time comes for payment of debts. Под предлогом получения процентов с денег, которые они нам ссудили, они налагают арест на эти доходы еще раньше, чем приходят сроки уплаты долгов.

“Who is poorer than us, condemned by the stinginess of inhuman fathers and the force of almighty laws to spend the best years of our youth in poverty, languishing in the most ardent unrealizable desires?” – Кто беднее нас, осужденных скупостью бесчеловечных отцов и силою всемогущих законов проводить лучшие годы нашей юности в бедности, томясь самыми пылкими неосуществимыми желаниями?. .. . – added Lucius Bestia, baring his teeth and convulsively clutching the cup he had just emptied. – добавил Луций Бестия, оскалив зубы и судорожно сжимая чашу, только что им опорожненную.

“Who is poorer than us, who were born patricians in mockery and consider ourselves powerful, and by the irony of fate, only because of our rank, enjoy the respect of the common people?” – Кто беднее нас, в насмешку рожденных патрициями и считающих себя могущественными, по иронии судьбы лишь благодаря званию своему пользующихся уважением простонародья? – Lentulus Sura remarked with an expression of deep sadness. – заметил с выражением глубокой грусти Лентул Сура.

– Ragged people in togas, that’s who we are! – Оборванцы в тогах, вот кто мы!. .. .

– Deprived of census, dressed in purple! – Лишенные ценза, одетые в пурпур!

- The oppressed and the poor, who have no place at the feast of the rich Roman Republic! – Угнетенные и нищие, которым нет места на пиру богатой Римской республики!

– Death to usurers and bankers! – Смерть ростовщикам и банкирам!

– To hell with all the laws of the twelve tables! – В ад все законы двенадцати таблиц!. .. .

- And the Praetorian Edict! – И преторианский эдикт!. .. .

– To the power of Erebus! – К Эребуотцовскую власть!

– Let the almighty lightning of Jupiter the Thunderer strike the Senate and incinerate it! – Да ударит всемогущая молния Юпитера Громовержца в Сенат и испепелит его!

“But let him warn me about this first, so that I don’t come on that day!” – Но пусть он сперва предупредит меня об этом, чтобы я в этот день не пришел! muttered the completely stupefied Curio with a fixed gaze and a stupefied face. – пробормотал с неподвижным взором и одурелым лицом совершенно отупевший Курион.

A burst of laughter followed this unexpected and yet wise remark of the drunkard and stopped the endless chain of curses sent by Catiline's guests. Взрыв хохота раздался вслед за этим неожиданным и все же мудрым замечанием пьяницы и прекратил нескончаемую цепь проклятий, посылаемых гостями Катилины.

At that moment, a slave who entered the dining room approached the master of the house and whispered a few words in his ear. В этот момент вошедший в столовую раб приблизился к хозяину дома и прошептал ему несколько слов на ухо.

- Ah, I swear by the gods of hell! – А, клянусь богами ада!. .. . - exclaimed Catiline in a loud voice, with an expression of joy. – воскликнул громким голосом, с выражением радости Катилина. - At last! – Наконец! Bring him in at once and the shadow he brought with him. Введите его сейчас же и вместе с ним приведенную им с собою тень.

The slave bowed and was about to leave, but Catiline stopped him and added: Раб поклонился и уже собрался уходить, но Катилина задержал его и прибавил:

– Show them full respect. – Окажите им полное уважение. Wash their feet, wipe them with ointments and give them dinner clothes and wreaths. Обмойте им ноги, вытрите их мазями и дайте им обеденную одежду и венки.

And the slave, bowing again, went out. И раб, снова поклонившись, вышел.

Then Catiline shouted to the tricliniarch: Затем Катилина крикнул триклиниарху:

– Epaphorus, immediately clear the table of the remains of the feast and prepare two benches opposite the main bed for the two friends I am expecting; clear this room of mimes, musicians and slaves and meanwhile prepare in the next room everything for a merry, pleasant and long feast. – Эпафор, сейчас же освободи стол от остатков пиршества и приготовь две скамьи против главного ложа для двух друзей, которых я ожидаю; очисти эту комнату от мимов, музыкантов и рабов и приготовь тем временем в соседней комнате все для веселого, приятного и продолжительного пира.

While the tricliniarch Epaphorus was busy distributing the orders he had received and the dining room was being cleared, the guests silently drank the fifty-year-old Falernian wine, which was foaming in silver cups, and waited impatiently and with an undisguised expression of curiosity for the announced guests, who soon appeared, accompanied by a slave, with wreaths of roses on their heads, dressed in white dinner togas. В то время как триклиниарх Эпафор занялся раздачей полученных приказаний и столовую стали убирать, гости молча распивали пятидесятилетнее фалернское, пенившеесяв серебряных чашах, и ожидали с нетерпением и с нескрываемым выражением любопытства возвещенных гостей, которые скоро появились, в сопровождении раба, с венками из роз на голове, одетые в обеденные белые тоги.

These were Spartacus and Crixus. Это были Спартак и Крикс.

“May the gods protect this house and its noble guests!” – Да будет покровительство богов над этим домом и его благородными гостями! said Spartacus, entering the room. – сказал Спартак, входя в комнату.

– Hello everyone! – Привет всем! – added Crixus. – прибавил Крикс.

“Honor and glory to you, bravest Spartacus, and to your friend!” – Честь и слава тебе, храбрейший Спартак, и твоему другу! – answered Catiline, rising to meet the rudiarius and the gladiator. – ответил Катилина, поднявшись навстречу рудиарию и гладиатору.

And taking Spartacus by the hand, he led him to the box which he himself had previously occupied, and invited him to lie down there; having seated Crixus on one of the benches which had just been placed opposite the box of honor, Catiline sat down on the other next to him. И, взяв Спартака за руку, он привел его к ложу, которое сам раньше занимал, и пригласил его возлечь здесь; усадив Крикса на одну из только что поставленных против почетного ложа скамеек, Катилина уселся на другой рядом с ним.

“So, Spartacus, you did not wish to spend this evening at my table with such noble and brave young men?” – Итак, Спартак, ты не пожелал провести этот вечер за моим столом вместе со столь благородными и храбрыми юношами? – and with this he pointed to the guests. – и при этом он указал на гостей.

- Didn't want to? – Не пожелал? I couldn't, Catiline, and I warned you about this, if only your ostiarius was careful in carrying out the assignment I gave him. Я не мог, Катилина, и я об этом тебя предупредил, если только твой остиарий был аккуратен в исполнении данного ему мною поручения.

– Yes, I was warned… – Да, я был предупрежден…

“However, you did not know the reason, which I could not tell, not trusting the modesty of the ostiarius... I had to go to a tavern, very frequented by gladiators, in which I was going to meet - and actually met - people who have great influence among these unfortunates. – Однако ты не знал причины, сообщить которую я не мог, не доверяя скромности остиария… Я должен был отправиться в одну харчевню, очень посещаемую гладиаторами, в которой собирался встретиться – и действительно встретился – с людьми, имеющими большое влияние среди этих несчастных.

“So,” Lucius Bestia suddenly asked in a somewhat mocking tone, “so, we gladiators are thinking about our liberation, we are talking about our rights and are preparing to support these rights with sword in hand…” – Итак, – спросил вдруг несколько насмешливым тоном Луций Бестия, – итак, мы гладиаторы и думаем о своем освобождении, толкуем о своих правах и готовимся поддерживать эти права с мечом в руках…

Spartacus's face flushed, and he slammed his fist on the table, stood up abruptly and exclaimed: Лицо Спартака вспыхнуло, и он, ударив кулаком по столу, порывисто привстал и воскликнул:

- Yes, of course, I swear by all the lightning of Jupiter, let... – Да, конечно, клянусь всеми молниями Юпитера, пусть…

Suddenly interrupting himself and changing his tone, gestures and words, he continued calmly: Внезапно прервав самого себя и переменив тон, жесты и слова, он продолжал спокойно:

– Let the highest gods and you, noble and powerful patricians, give consent to this, and we will take up arms for the freedom of the oppressed! – Пусть дадут согласие на это высшие боги и вы, благородные и могущественные патриции, и мы возьмемся за оружие ради свободы угнетенных!

“This gladiator bellows like a bull,” muttered Curio, who had already begun to doze and was leaning his bald head first on his right shoulder, then on his left. – Этот гладиатор мычит, как бык, – пробормотал Курион, уже начавший дремать и склонявший лысый череп то на правое, то на левое плечо.

“Such arrogance is befitting Lucius Cornelius Sulla the Fortunate, the dictator,” added Gaius Antonius. – Такое высокомерие под стать Луцию Корнелию Сулле Счастливому, диктатору, – прибавил Гай Антоний.

Catiline, foreseeing where Bestius's sarcasms might lead this conversation, intervened and, ordering a slave to pour Falernian for the newcomers and then leave, rose from his seat and said this: Катилина, предвидевший, до чего могут довести эту беседу сарказмы Бестия, вмешался и, приказав рабу налить фалернского новопришедшим и затем выйти, поднялся с места и сказал так:

– To you, noble Roman patricians, from whom an unfavorable fate disputes what the greatness of your souls has fully earned in abundance, I mean freedom, power and wealth. – Вам, благородные римские патриции, у которых неблагоприятная судьба оспаривает то, что величие ваших душ вполне заслужило в изобилии, я хочу сказать – свободу, власть и богатство. To you, my faithful and honest friends, I present this most valiant rudiarius, Spartacus, who, for the strength of his body and for the fortitude of his soul, would have been fully worthy of being born not a Thracian, but a Roman citizen and patrician. Вам, верные и честные друзья мои, представляю я этого доблестнейшего рудиария, Спартака, который за силу своего тела и за стойкость души был бы вполне достоин родиться не фракийцем, а римским гражданином и патрицием. He, fighting in our legions, proved his courage, earning a civic crown and the rank of dean… Он, сражаясь в наших легионах, доказал свое мужество, заслужив гражданский венок и чин декана…

“Which did not stop him from deserting from our army at the first opportunity,” interrupted Lucius Bestia. – Что не помешало ему дезертировать из нашего войска при первом же удобном случае, – прервал Луций Бестия.

“So what!” – Ну и что же! Catiline quickly and with increasing enthusiasm objected. – быстро и все более воодушевленным тоном возразил Катилина. “Will you blame him if he left us, who were fighting against his native country, in order to defend his fatherland, his relatives, his laurels? – Поставите ли вы ему в вину, если он нас, сражавшихся против его родной страны, оставил для того, чтобы защищать свое отечество, своих родных, свои лавры. Which of you, if you were captured by Mithridates and enlisted in his army, at the first appearance of the Roman eagle would not consider it your duty, would not consider it an honor to leave the hated banners of the barbarian and return under the banners of your fellow citizens. Кто из вас, если бы попал в плен к Митридату и был зачислен в его войска, при первом же появлении римского орла не счел бы своим долгом, не вменил бы себе за честь оставить ненавистные знамена варвара и вернуться под знамена своих сограждан.

A murmur of agreement and approval followed these words, and Catiline, taking advantage of the favorable mood of the listeners, continued: Шепот согласия и одобрения пронесся после этих слов, и Катилина, пользуясь благоприятным настроением слушателей, продолжал:

– Now I, you, and all of Rome saw and admired how this most powerful man, fighting courageously and invincibly in the circus, performed feats not of a gladiator, but worthy of the most capable commander. – Теперь я, вы и весь Рим видели и восхищались, как этот сильнейший человек, мужественно и непобедимо сражаясь в цирке, совершил подвиги не гладиатора, но достойные способнейшего командира. And this man, standing above his position and his unfortunate fate, like us, a slave, like us, oppressed, like us, unhappy, for several years now has conceived a difficult, dangerous, but most noble undertaking: he has formed a secret conspiracy among the gladiators. И этот человек, стоящий выше своего положения и своей несчастной судьбы, подобно нам, раб, как и мы, – угнетенный, как и мы, – несчастный, уже несколько лет как задумал одно трудное, опасное, но благороднейшее предприятие: он составил тайный заговор среди гладиаторов. They, bound by a sacred oath, he plans to raise them on a certain day against the tyranny that condemns them to death for the amusement of people in the amphitheaters, and to return free to their native countries. Их, связанных священной клятвой, он замышляет поднять в определенный день против тирании, которая обрекает их на смерть на забаву людям в амфитеатрах, и вернуть свободными в родные страны.

Catiline was silent for a moment and after a short pause continued: Катилина немного помолчал и после короткой паузы продолжал:

– Haven’t you and I long since had the same idea in mind? – Разве не то же самое уже давно задумали вы и я? What do the gladiators demand, besides freedom? Чего требуют гладиаторы, кроме свободы? What do we demand? Чего требуем мы? What do we wish to rebel against, if not against this oligarchy? Против чего желаем мы восстать, если не против этой олигархии? For from the moment the republic falls under the tyranny of a few, it is to them, and to them alone, that kings and peoples pay tribute; and all the rest of the brave, the truly noble and the common people – we all become the dregs of society, unhappy, oppressed, unworthy and contemptible. Ибо с того времени, как республика подпадает под произвол нескольких, им, и только им платят дань цари, тетрархии народы; а все остальные храбрые, истинно знатные и простой народ – все мы становимся подонками общества, несчастными, угнетенными, недостойными и презренными.

A murmur ran through the young patricians, and their eyes sparkled with hatred, anger and a thirst for revenge. Ропот пробежал среди молодых патрициев, и глаза их засверкали ненавистью, гневом и жаждой мщения.

Catiline continued: Катилина продолжал:

– Poverty reigns in our homes, debts outside our homes, the present is sad, the future is even worse. – В наших домах царит нищета, вне домов – долги, настоящее печально, будущее еще хуже. Why drag out such a miserable life? Зачем влачить такую несчастную жизнь? Isn't it time for us to wake up? Не пора ли нам проснуться?. .. .

“Let’s wake up!” – Проснемся же! said Curio in a hoarse voice, who, completely asleep, heard Catiline’s last words, but did not grasp their meaning at all and therefore began to rub his eyes vigorously. – сказал хриплым голосом Курион, который, совсем заснув, услышал последние слова Катилины, но вовсе не уловил смысла их и поэтому стал сильно тереть себе глаза.

However much the conspirators were carried away by Sergius' speech, not one of them could restrain an outburst of merriment at Curio's stupid prank. Как сильно ни были увлечены речью Сергия заговорщики, ни один из них не мог удержать взрыва веселья при глупой выходке Куриона.

“Let Minosi judge you according to your merits, you damned scarecrow, stuffed with dirt and wine!” – Пусть тебя уберет Миноси судит по твоим заслугам, проклятое чучело, набитое грязью и вином! roared Catiline, clenching his fists and cursing the hapless drunkard. – заревел Катилина, сжав кулаки и проклиная незадачливого пьяницу.

“Be silent and sleep, you damned one!” – Молчи и спи, проклятый! – shouted Bestia and pushed Curio so that he stretched out at full length on the bed. – закричал Бестия и толкнул Куриона так, что тот растянулся во всю длину на ложе.

Catiline slowly drank a few sips of Falernian and after a while continued: Катилина медленно выпил несколько глотков фалернского и немного погодя продолжал:

– And now, dear citizens, I have called you here this evening in order to jointly analyze whether it is to our advantage to attract Spartacus and his gladiators to our enterprise. – И вот теперь, уважаемые граждане, я вас созвал сюда в этот вечер для того, чтобы совместно разобрать, выгодно ли нам привлечь в наше предприятие Спартака и его гладиаторов. If we alone raise a rebellion against the nobility, against the Senate, who hold in their hands the supreme power, the state treasury and our formidable legions, then, of course, we will achieve nothing, and we will still have to seek help from those who should rightfully be considered suitable for this matter, who want to follow us and take revenge for oppression; The war of those who have nothing against those who own everything, the war of slaves against their masters, the war of the oppressed against their oppressors must be our business too. Если мы одни поднимем восстание против знати, против Сената, держащих в своих руках высшую власть, государственную казну и наши грозные легионы, то, конечно, ничего не достигнем, и нам придется все равно искать помощи у тех, кого по праву следует считать пригодными для этого дела, кто хочет последовать за нами и мстить за угнетение; война тех, кто ничего не имеет, против владеющих всем, война рабов против господ, война угнетенных против угнетателей должна быть и нашим делом. And why don't we also involve the gladiators in this matter, take them under our command and introduce them into the Roman legions? И почему не привлечь нам к делу также и гладиаторов, не взять их под свое руководство и не ввести в римские легионы? I just can't understand this. Я никак не могу этого понять. Convince me otherwise, and we will postpone the implementation of our plan until better times. Убедите меня в противном, и мы отложим осуществление нашего плана до лучших времен.

A discordant murmur arose after Catiline's words, which, judging by the gestures and exclamations, obviously did not please the majority, and Spartacus, who had been vigilantly watching the mood of the young patricians gathered there during the speech of the host of the house, began to speak in a calm voice, although his face had turned pale, as follows: Нестройный ропот раздался после слов Катилины, которые, судя по жестам и возгласам, очевидно, большинству не понравились, и Спартак, зорко следивший во время речи хозяина дома за настроением собравшихся здесь юных патрициев, спокойным голосом, хотя лицо его побледнело, начал говорить так:

– To please you, Catiline, a man of distinction, whom I hold in high esteem and respect, I have decided to come here, although I did not at all hope that these noble patricians could be convinced by your words, which you yourself believe quite sincerely, but of the reality of which you are not at all convinced. – Чтобы угодить тебе, Катилина, человеку выдающемуся, которого я очень уважаю и почитаю, я решился прийти сюда, хотя я вовсе не надеялся, что эти благородные патриции могут быть убеждены твоими словами, в которые ты сам веришь вполне чистосердечно, но в реальности которых ты вовсе не убежден. So allow me, and let your valiant friends allow me, to speak frankly and open my soul to you. Итак, позволь мне, и пусть разрешат мне твои доблестные друзья, откровенно говорить и открыть перед вами свою душу. You, free citizens of noble birth, are kept aloof from the management of public affairs and deprived of wealth and power by an oligarchic caste hostile to the people, to brave men and innovators, an oligarchic caste whose power for over a hundred years has plunged Rome into the abyss of strife and rebellion and which now, more than ever, rages in the city and deals with you as it pleases. Вас, свободных граждан знатного происхождения, держит в стороне от управления государственными делами и лишает богатства и власти каста олигархов, враждебная народу, смелым людям и новаторам, каста олигархов, власть которой свыше ста лет ввергает Рим в пучину раздоров и мятежей и которая ныне сильнее, чем когда бы то ни было, свирепствует в городе и расправляется с вами, как ей угодно. Therefore, for you, the rebellion comes down to the overthrow of the current The Senate and the existing laws, to replace the latter with others that are more just for the people and equally distribute wealth and rights, to replace the senators with people selected from among you and your friends. Поэтому для вас восстаниесводится к свержению нынешнего Сената и действующих законов, к замене последних другими, более справедливыми для народа и равномерно распределяющими богатства и права, к замене сенаторов людьми, отобранными среди вас и ваших друзей. But for you, as for the present rulers, the peoples on the other side of the Alps and on the other side of the sea will always remain barbarians, and you will want them all to be under the yoke of Roman rule and to pay you tribute, and you will want your houses, the houses of the patricians, to be filled with slaves and for spectacles of bloody gladiator fights to be staged in the amphitheaters, as now; this will be a respite for you from the heavy concerns of state, to which tomorrow you, the victors, will have to devote yourself. Но для вас, как и для нынешних властителей, варварами останутся всегда народы по ту сторону Альп и по ту сторону моря, и вы захотите, чтобы все они были под игом римского господства и платили вам дань, и вы захотите, чтобы ваши дома, дома патрициев, были наполнены рабами и чтобы в амфитеатрах, как и ныне, устраивались зрелища кровавых боев гладиаторов; это будет для вас отдохновением от тяжелых государственных забот, которым завтра вы, победители, должны будете отдаться. You can wish for nothing else, and all this for you is expressed in one thing - to take the place of the present rulers. Ничего другого вы не можете желать, и все это для вас выражается в одном – стать самим на место теперешних властителей.

But for us, unfortunate gladiators, the matter is quite different. Но для нас, несчастных гладиаторов, дело заключается совсем в другом. We, who are despised and considered the lowest class of people, we, deprived of freedom and fatherland, condemned to fight and kill each other for the amusement of others, we seek freedom, but complete and perfect, we want to win back our fatherland and our homes, and by virtue of this we are rebels not only against the present rulers, but also against those who will replace them, whether they will be called Sulla or Catiline, Cethegus or Pompey, Lentulus or Crassus. Мы, которых презирают и считают самым низшим классом людей, мы, лишенные свободы и отечества, осужденные сражаться и убивать друг друга на потеху другим, мы ищем свободы, но полной и совершенной, мы хотим отвоевать свое отечество и свои дома, и в силу этого мы являемся восставшими не только против теперешних властителей, но также и против тех, которые придут им на смену, будут ли они называться Суллой или Катилиной, Цетегом или Помпеем, Лентулом или Крассом.

On the other hand, can we, gladiators, left to ourselves, placing ourselves alone against the terrible and invincible power of Rome, hope for victory? С другой стороны, нам, гладиаторам, предоставленным самим себе, поставившим себя одних против страшной и непобедимой мощи Рима, можно ли надеяться на победу?. .. . No, victory is impossible, and the enterprise itself becomes impossible. Нет, победа невозможна, и невозможным становится и само предприятие. As long as I hoped that you, Catiline, and your friends could honestly become our leaders, as long as I could imagine that I would see men of consular rank and patricians standing at the head of the gladiatorial legions and giving their dignity and name to the army, I revived the hopes of many of my comrades in misfortune with the ardor of my own hopes; but now, when I see - and in long conversations with you, O Catiline, I already foresaw this - that the prejudices of your education towards us will never allow you to be our leaders, I am convinced of the impossibility of our enterprise, which I dreamed of, which I cherished in the secret places of my soul, to which I sweetly gave myself up in long dreams, which with a feeling of boundless regret I now finally renounce as an unimaginable madness. Пока я надеялся, что ты, Катилина, и твои друзья могут стать честно нашими вождями, пока я мог предполагать, что увижу людей консульского звания и патрициев стоящими во главе гладиаторских легионов и дающими свое достоинство и имя войску, я оживлял надежды многих моих товарищей по несчастью пылом моих собственных надежд; но теперь, когда я вижу – и в долгих беседах с тобой, о Катилина, я уже это предвидел, – что предрассудки вашего воспитания по отношению к нам никогда не позволят вам быть нашими вождями, я убеждаюсь в невозможности нашего предприятия, о котором я мечтал, которое лелеял в тайниках души, которому сладостно отдавался в долгих грезах, от которого с чувством беспредельного сожаления теперь отказываюсь окончательно как от невообразимого безумия. Could our rebellion be called otherwise, even if we could raise five, ten thousand people? Разве можно было бы иначе назвать наше восстание, даже если бы мы могли поднять пять, десять тысяч человек? What authority would I, for example, or others of my class, perhaps even braver than I, have, what significance, what prestige? Какой авторитет имел бы, например, я или другие из моего класса, может быть даже более храбрые, чем я, какое значение, какой престиж? In fifteen days our two legions would be crushed, as happened twenty years ago with those thousands of gladiators whom one valiant Roman knight, named Minucius, or Vetius, gathered near Capua, and which were soon routed by the cohorts of the praetor Lucullus, despite the fact that at the head of these gladiators was a young man of noble birth, with a strong and courageous soul. В пятнадцать дней наши два легиона были бы раздавлены, как это произошло двадцать лет тому назад с теми тысячами гладиаторов, которых один доблестный римский всадник, по имени Минуций, или Веций, собрал возле Капуи и которые были вскоре же разгромлены когортами претора Лукулла, несмотря на то что во главе этих гладиаторов был юноша знатного происхождения, с душой сильной и смелой.

It is difficult to convey the impression made by the speech of Spartacus, this barbarian, in the opinion of the guests, and moreover, the most despicable. Трудно передать впечатление, произведенное речью Спартака, этого, по мнению гостей, варвара, и притом наиболее презренного. Some were amazed at his eloquence, others at the loftiness of his thoughts, others at the depth of his political ideas, and in general, everyone was extremely satisfied with the respect he showed for the omnipotence of the Roman name. Одни удивлялись его красноречию, другие – возвышенности его мыслей, третьи – глубине его политических идей, а в общем все остались чрезвычайно удовлетворенными выказанным им уважением к всемогуществу римского имени. And the satisfied pride of the citizen, which the former slave had so cleverly tickled, poured out in general praise, openly showered on the courageous Thracian, to whom everyone, including Lucius Bestia, offered patronage and friendship. И удовлетворенное самолюбие гражданина, которое так ловко пощекотал бывший раб, вылилось в общих похвалах, открыто рассыпаемых мужественному фракийцу, которому все, и первый Луций Бестия, предложили покровительство и дружбу.

The discussion of the issue continued for a long time. Долго еще продолжалось обсуждение вопроса. Many different opinions were expressed. Было высказано много самых различных мнений. As a result, it was decided that the enterprise should be postponed until better times: waiting for time to give good advice, and for Fortune to provide a more favorable opportunity for a bold plan. В результате решили, что надо отложить предприятие до лучших времен: в ожидании от времени доброго совета, а от Фортуны – случая более благоприятного для смелого плана.

Spartacus offered his hands and the hands of the few gladiators who believed in him and respected him – he always emphasized the word “few” in passing – to the disposal of Catiline and his friends. Спартак предложил свои руки и руки немногих гладиаторов, которые в него верили и его уважали, – он все время напирал мимоходом на слово «немногие» – в распоряжение Катилины и его друзей. After he and Crixus had drunk the cup of friendship, which was passed around and into which the guests threw rose petals they had torn from the wreaths, he took leave of the host and his friends, and, no matter how hard everyone tried to keep him at the orgy that was being prepared in the exedra, he did not wish to stay and left the patrician’s house with Crixus. После того как он сам и с ним Крикс выпили чашу дружбы, которая пошла кругом и в которую гости бросали обрываемые ими лепестки роз с венков, он попрощался с хозяином дома и с его друзьями, и, как все ни старались удержать его на оргии, которая подготовлялась в экседре,он не пожелал остаться и вместе с Криксом ушел из дома патриция.

Once outside, Spartacus, accompanied by Crixus, headed towards Sulla's house. Выйдя на улицу, Спартак в сопровождении Крикса направился к дому Суллы.

They had not gone four steps when Crixus, the first to break the silence, said: Не прошли они и четырех шагов, как Крикс, первый нарушив молчание, сказал:

– Explain to me, I hope… – Объясни мне, надеюсь…

“Be silent, for the love of Hercules!” – Молчи, ради Геркулеса! Spartacus said in a low voice, interrupting him. – сказал вполголоса, прерывая его, Спартак. “You will find out everything later.” – Позже ты узнаешь все.

They continued to walk in silence and walked more than three hundred steps. Они продолжали идти молча и прошли так больше трехсот шагов. The first to speak was the Rudiarius, who, turning to the Gaul and looking around, said in a low voice: Первый заговорил рудиарий, который, повернувшись к галлу и оглядевшись, сказал вполголоса:

– There were too many people there, not all of them were on our side and not all of them were in control of their minds. – Там было слишком много людей, не все они на нашей стороне и не все владели своим рассудком. It was impossible to continue to trust these young men. Нельзя было продолжать доверяться этим юношам. You have heard – for them our conspiracy is liquidated, it must disappear, like the delirium of a sick brain. Ты слышал – для них нашзаговор ликвидирован, должен исчезнуть, как бред больного мозга. Now return to the school of gladiators of Accianus and change our password of greeting and the secret sign in the handshake. Сейчас вернись в школу гладиаторов Акциана и перемени наш пароль приветствия и секретный знак прирукопожатии. The password should no longer be “light and freedom”, but “constancy and victory”, the sign will no longer be three short successive squeezes of the hand, but three light presses of the index finger of the right hand of one on the palm of the left hand of the other. Паролем не должен быть больше «свет и свобода», а будет «постоянство и победа», знаком больше не будут три коротких последовательных сжатия руки, а три легких нажима указательным пальцем правой руки одного на ладонь левой руки другого.

And Spartacus, taking Crixus' right hand, pressed his index finger three times on his palm, saying: И Спартак, взяв правую руку Крикса, три раза надавил указательным пальцем на его ладонь, говоря:

- That's it. – Вот так. Do you understand? Ты понял?

“I understand,” Crixus replied. – Понял, – ответил Крикс.

- Now go, don't waste time, make sure that each squad leader warns his five gladiators about this and lets them know that our conspiracy was in danger of being discovered and that anyone who utters the old password and uses the old signs can destroy all hope forever and force us to finally abandon even the attempt to carry out our risky plan. – А теперь иди, не теряй времени, сделай так, чтобы каждый начальник звена предупредил об этом своих пятерых гладиаторов и дал знать, что наш заговор стоял под угрозой раскрытия и что всякий, кто произнесет прежний пароль и употребит прежние знаки, может уничтожить навсегда всякую надежду и побудит нас окончательно отказаться даже от попытки осуществить наш рискованный замысел. Tomorrow we will meet early in the morning at the school of Julius Rabetius. Завтра мы встретимся рано утром в школе Юлия Рабеция.

Spartacus shook Crixus' hand, left him, and quickly continued on his way to Sulla's house, which he reached very quickly. Спартак пожал руку Крикса, оставил его и быстрым шагом продолжал путь к дому Суллы, до которого очень скоро дошел. He knocked on the front door; he was admitted and led from the hall into a small room occupied by his sister Mirza in the part of the house reserved for Valeria. Он постучался во входную дверь; его впустили и проводили из передней в маленькую комнату, которую занимала его сестра Мирца в части дома, отведенной для Валерии. The girl, who had won the complete favor of her mistress, already occupied a very important position: she was in charge of Valeria's clothing. Девушка, которая завоевала полное расположение своей госпожи, занимала уже очень важную должность: заведовала одеждой Валерии.

She waited anxiously for her brother and, as soon as she saw him entering her room, she rushed to him, threw her arms around his neck and began to cover his face with caresses and kisses. Она в тревоге ожидала брата и, как только увидела его входящим в свою комнату, бросилась к нему, обвила его шею руками и стала покрывать его лицо ласками и поцелуями.

When this first outburst of love for her brother had passed, the girl, with a very cheerful face, told Spartacus that he would not be here and she would not have invited him at this hour, if not for the orders of Valeria, her mistress, who often spoke to her about Spartacus, inquired about him and conversed at length about him, showing more attention to him than perhaps was due to such a noble matron when the question was about a rudiarius, a gladiator; learning that he had not yet committed himself to any service, she ordered him to be summoned that evening, intending to offer him the management of the gladiatorial school that Sulla had recently organized at his country house in Cumae. Когда прошел этот первый взрыв любви к брату, девушка с очень веселым лицом рассказала Спартаку, что он не был бы здесь и она не пригласила бы его в этот час, если бы не приказание Валерии, ее госпожи, которая часто говорила с ней о Спартаке, расспрашивала и долго беседовала о нем, проявляя по отношению к нему больше внимания, чем это, может быть, полагалось такой знатной матроне, когда вопрос идет о рудиарии, о гладиаторе; узнав, что он еще не связал себя никакой службой, она приказала позвать его в этот вечер, намереваясь предложить ему управление гладиаторской школой, которую Сулла недавно организовал на своей даче в Кумах.

It is difficult to imagine the joy that lit up Spartacus’s face at Mirza’s words. Трудно представить, какая радость осветила лицо Спартака при словах Мирцы.

“If I agree to manage this small gladiator school, will Valeria demand that I sell myself again, or will she leave me free?” – Если я соглашусь управлять этой небольшой гладиаторской школой, не потребует ли Валерия, чтобы я вновь продал себя, или она оставит меня свободным? – he asked his sister. – спросил онсестру.

“She didn’t tell me anything about that,” Mirza replied, “but she is very fond of you and will probably agree to leave you free.” – Об этом она ничего мне не сказала, – ответила Мирца, – но она очень расположена к тебе и, наверное, согласится оставить тебя свободным.

- So, she is very kind, this Valeria? – Значит, она очень добра, эта Валерия?

– As good as she is beautiful. – Настолько же добра, насколько прекрасна.

- Oh, then her kindness has no bounds! – О, тогда ее доброта не имеет границ!

– It seems to me that you feel strong love for her. – Мне кажется, что ты испытываешь к ней сильную любовь.

– Me? – Я?. .. . Enormous, but respectful, as a man in my sad position should feel for such a noble matron. Огромную, но почтительную, какую и должен человек в моем печальном положении питать к столь знатной матроне.

- In that case, listen... swear that you will not utter a single word about this to her, since she has strictly forbidden me to speak to you about it. – В таком случае слушай… поклянись, что ты не проронишь ни одного слова об этом ей, так как она запретила мне строго-настрого говорить тебе об этом. Know that the feeling of tenderness and love that you have for her was inspired in you by the higher gods as a debt of gratitude, since it was Valeria who convinced Sulla in the circus to give you freedom. Знай, что чувство нежности и любви, которое ты питаешь к ней, тебе внушили высшие боги как долг благодарности, так как именно Валерия убедила Суллу в цирке дать тебе свободу.

– What? – Как?. .. . She? Она?. .. . Is this really true? Неужели это правда?. .. . – exclaimed Spartacus, turning white as chalk. – воскликнул Спартак, сделавшись белым как мел.

– It’s true… it’s true… But I repeat to you – don’t show her that you know this. – Правда… правда… Но повторяю тебе – не показывай ей, что ты это знаешь.

And a moment later, when Spartacus, with his head bowed on his chest, was lost in thought, Mirza added: И спустя мгновение, когда Спартак, склонив голову на грудь, погрузился в раздумье, Мирца прибавила:

“Now let me go, I’ll go warn Valeria about your arrival, so that, having received permission, I can introduce you to her.” – А теперь пусти, я пойду предупредить Валерию о твоем приходе, для того чтобы, получив разрешение, я могла ввести тебя к ней.

And light as a butterfly, Mirza disappeared through the small door. И легкая, как мотылек, Мирца исчезла через маленькую дверь.

Spartacus did not even notice this, completely immersed in his thoughts. Спартак даже не заметил этого, всецело погруженный в размышления.

Rudiarius saw Valeria for the first time a month and a half ago. Рудиарий в первый раз увидел Валерию полтора месяца тому назад. Having gone to Sulla's house to see his sister, he met Valeria coming out to the litter. Отправившись в дом Суллы, чтобы повидать сестру, он встретил Валерию, выходившую к носилкам. She did not notice his presence in the portico of her house at the time. Она тогда вовсе не заметила его присутствия в портике своего дома.

The impression Valeria's pale face, sparkling black eyes, and jet-black hair made on Spartacus was sudden, lightning-fast: he experienced one of those extraordinary and inexplicable impulses of sympathy that are impossible to resist; there suddenly arose within him, like a vision, like the boldest and most final desire, the thought of the possibility of even just kissing the hem of the tunic of this woman, who seemed to him as beautiful as Venus. Впечатление, которое произвели на Спартака бледное лицо, черные сверкающие глаза и черные как смоль волосы Валерии было внезапным, молниеносным: он испытывал одиниз тех необычайных и необъяснимых порывов симпатии, которым невозможно противиться; в нем тут же внезапно зародилась, как видение, как самое смелое и конечное желание, мысль о возможности хотя бы только поцеловать край туники этой женщины, которая ему казалась прекрасной, как Венера.

A contact of some mysterious currents, which may seem inexplicable, but the existence of which cannot be denied, obviously arose between Spartacus and Valeria. Соприкосновение каких-то таинственных токов, которые могут казаться необъяснимыми, но существования которых никак нельзя отрицать, возникло, очевидно, между Спартаком и Валерией. The latter, although her position and her origin, and the low position of Spartacus should have encouraged greater restraint, from the very first moment experienced - as was noticeable - the same feeling that agitated the soul of the gladiator from the moment when he first saw Valeria. Последняя, хотя и ее положение, и ее происхождение, и низкое положение Спартака должны были побуждать к большей сдержанности, с первого же момента испытала – как это было заметно – такое же чувство, какое взволновало душу гладиатора с той минуты, когда он впервые увидел Валерию.

At first, the poor Thracian wanted to banish this new feeling from his heart; the voice of reason told him that his love was not only impossible, but that it was an incomparable madness, that his love was the love of a madman, that his passion encountered absolutely insurmountable obstacles. Сначала бедный фракиец хотел изгнать из своего сердца это новое чувство, голос рассудка говорил ему, что его любовь не только невозможна, но что она – ни с чем не сравнимое безумие, что его любовь – это любовь сумасшедшего, что страсть его наталкивается на абсолютно непреодолимые препятствия. But the thought of this woman arose constantly, persistently and powerfully among all the worries and plans of Spartacus, and, returning every minute, brought his spirit into even more terrible disorder, and in a short time, having assumed gigantic proportions, took possession of him completely and absorbed all the powers of his mind. Но мысль об этой женщине возникала постоянно, упорно и властно среди всех забот и планов Спартака, и, возвращаясь ежеминутно, приводила в еще более ужасное расстройство его дух, и в короткое время, приняв гигантские размеры, овладела им всецело и поглотила все силы его ума.

Sometimes, as if against his will, he found himself drawn by a mysterious force behind the column of the portico of Sulla's house, waiting for Valeria to come out. Иногда, как бы против своей воли, он оказывался привлеченным таинственной силой, за колонной портика дома Суллы – в ожидании выхода Валерии. Unnoticed by her, he saw her many times and each time found her even more beautiful, and with each day the feeling he had for her - a feeling that he not only could not explain to another person, but even to himself - grew stronger. Не замечаемый ею, он много раз видел ее и каждый раз находил еще более прекрасной, и с каждым днем чувство, которое он испытывал к ней, – чувство, которое он не только не сумел бы объяснить другому человеку, но даже и самому себе, – становилось все сильнее.

Only once did Valeria notice him, and for a moment it seemed to the poor rudiary that she looked at him favorably, almost affectionately and - he was ready to think - with love, but he immediately drove this thought far away from himself, as a deception of the eyes, as a monstrous fantasy of his desires, as a thought that, if it lingered in him, he understood perfectly well - would drive him to madness. Один только раз Валерия его заметила, и на мгновение бедному рудиарию показалось, что она посмотрела на него благосклонно, почти ласково и – он готов был подумать – с любовью, но он тотчас же отогнал далеко от себя эту мысль, как обман глаз, как чудовищную фантазию своих желаний, как мысль, которая, если бы она в нем задержалась, – он отлично понимал – довела бы его до сумасшествия.

It is easy to imagine what impression Mirza's words must have made on the poor gladiator, given his state of mind. Какое впечатление должны были произвести слова Мирцы на бедного гладиатора при его душевном состоянии, легко себе представить.

He was here, he thought, unhappy, here, in Sulla's house, a few steps away from this woman - no, not from a woman, but from the goddess, for whom he felt ready to give his blood, glory, life. Он был здесь, думал, несчастный, – здесь, в доме Суллы, в нескольких шагах от этой женщины – нет, не от женщины, а от богини, ради которой он чувствовал себя готовым отдать свою кровь, славу, жизнь. He was here and now he would find himself before her, perhaps alone with her, hear her voice and see up close the features of her face, her eyes, her smile ... a smile that Spartacus had never seen, but which must have been the smile of the spring sky, something heavenly, sublime, divine. Он был здесь и сейчас очутится перед ней, может быть, наедине с ней, услышит ее голос и увидит вблизи черты ее лица, глаза, улыбку… улыбку, которой Спартак ни разу не видел, но которая должна была быть улыбкой весеннего неба, чем-то небесным, возвышенным, божественным. He was here, and a few moments separated him from incomparable happiness, which not only desired, but which he did not even dare to dream of ... But what, however, happened? Он был здесь, и несколько мгновений отделяли его от несравненного счастья, которого не только желать, но о котором он даже не осмеливался мечтать… Но что же, однако, произошло?. .. . Perhaps he was in the grip of a sweet dream, among the ghosts of his passion excited fantasy? Быть может, он находился во власти сладкой грезы, среди призраков своей возбужденной страстью фантазии?. .. . Or perhaps he is beginning to go mad? Или, может быть, он начинает сходить с ума?. .. . Or perhaps, unfortunate man, he has already gone mad? Или, может быть, несчастный, он уже сошел с ума?. .. .

At this thought, Spartacus shuddered, looked around, searching for his sister with wide, confused eyes... But she was no longer there. При этой мысли Спартак вздрогнул, осмотрелся кругом, ища расширенными, растерянными глазами сестру… Но ее уже не было.

He raised his hands to his forehead, as if to restrain the furious beating in his temples or to dispel the fog that seemed to envelop his brain, and whispered in a barely audible voice: Он поднес руки ко лбу, как бы для того, чтобы сдержать бешеное биение в висках или чтобы рассеять туман, который, казалось, окутал его мозг, и прошептал едва внятным голосом:

– Oh gods, don’t let me go crazy… – О боги, не дайте мне сойти с ума…

Then, after a moment, he turned around and little by little began to come to his senses and recognize the place where he was. Затем спустя мгновение он повернулся и мало-помалу как бы стал приходить в себя и узнавать место, где он находился.

This, of course, was his sister's room: a small bed stood in one corner, two small benches of gilded wood were located near the walls and further on there was a small wooden cabinet, decorated with bronze, and above it a green terracotta oil lamp in the shape of a lizard, from whose mouth a lighted wick came out, dispelling the darkness of the room. Это, конечно, была комнатка его сестры: небольшое ложе стояло в одном углу, две маленькие скамейки из позолоченного дерева находились у стен и далее – маленький деревянный шкафик, отделанный бронзой, а над ним – масляная терракотовая лампа зеленого цвета в виде ящерицы, изо рта которой выходил зажженный фитиль, разгонявший темноту комнатки.

Spartacus, still stunned, barely having come to his senses and still under the influence of the thought that he was either dreaming or going mad, took a few unsteady steps towards the closet and touched the flame of the lamp with the index finger of his left hand. Спартак, еще ошеломленный, едва пришедший в себя и все еще находившийся во власти мысли, что он или грезит, или сходит с ума, сделал несколько неверных шагов к шкафу,коснулся указательным пальцем левой руки пламени лампы. The pain of the burn convinced him that he was not sleeping, and he came to his senses somewhat. Боль ожога убедила его в том, что он не спит, и он несколько пришел в себя.

Then he tried to calm the boiling of his blood by an effort of will and fully regain control of his feelings. Тогда он попытался усилием воли утишить кипение крови и полностью вернуть власть над своими чувствами. Gradually he achieved this, so that when, a few minutes later, Mirza came in and called him to take him to Valeria's reception room, although this news caused him to tremble and his heart to pound terribly, he nevertheless received it quite calmly and dispassionately, only his face became deathly pale. Постепенно он этого добился, так что когда через несколько минут вошла Мирца и позвала его, чтобы проводить в приемную Валерии, то, хотя это известие вызвало в нем дрожь и страшное сердцебиение, он все же принял его довольно спокойно и бесстрастно, только лицо его покрылось мертвенной бледностью.

Mirza noticed this and asked with concern: Мирца заметила это и с тревогой спросила:

- What's wrong with you, Spartacus? – Что это с тобой, Спартак?. .. . Don't you feel unwell? Не чувствуешь ли ты себя дурно?. .. .

“No, no… I have never felt so good,” the rudiary replied. – Нет-нет… никогда я не чувствовал себя так хорошо, – ответил рудиарий.

Accompanied by his sister, he descended the narrow staircase (slaves in Roman houses lived on the top floor) and headed to the reception room, where Valeria was waiting for him. В сопровождении сестры он спустился по узенькой лестнице (рабы в римских домах жили в верхнем этаже) и направился к приемной, где его ожидала Валерия.

The reception room of a Roman patrician woman was a room in which she retired for reading, for personal matters, for intimate conversations; in our time, this room would be called a boudoir. Приемной римской патрицианки была комната, в которой она уединялась для чтения, для личных дел, для интимных бесед; в наше время эту комнату назвали бы будуаром. Naturally, it was located next to the other rooms of the mistress of the house. Естественно, она находилась рядом с другими помещениями хозяйки дома.

Valeria's reception room in her winter quarters (patrician houses usually had as many separate rooms as there were seasons) was a small, elegant room. Приемная Валерии в ее зимнем помещении (в патрицианских домах обычно было столько же отдельных помещений, сколько времен года) представляла собой маленькую изящную комнатку. Several iron pipes radiated a gentle warmth, all the more pleasant the more severe the cold outside. Несколько труб из листового железа распространяли нежную теплоту, тем более приятную, чем более суровым был холод вне дома. These pipes were skillfully hidden in the folds of luxurious drapery of oriental material that covered all the walls. Трубы эти были искусно скрыты в складках роскошной драпировки из восточной материи, покрывавшей все стены. Expensive blue silk material hung from the ceiling almost to the floor along the walls in intricate folds and fanciful festoons, and over this material, like a white cloud, was attached a fine snow-white muslin, abundantly strewn with fresh roses, filling the room with a delicate fragrance. Дорогая шелковая материя голубого цвета свисала около стен с потолка почти до самого пола прихотливыми складками и причудливыми фестонами, а поверх этой материи была прикреплена, подобно белому облаку, тонкая белоснежная кисея, в изобилии усыпанная свежими розами, наполнявшими комнату нежным благоуханием.

A magnificent golden lamp with three branches, depicting a rose among leaves, hung from the ceiling – the work of a Greek master. С потолка свисала роскошная золотая лампа с тремя рожками, изображавшая розу посреди листьев, – произведение греческого мастера. It only half dispelled the darkness in the room and spread a bluish, almost matte light along with the subtle scent of Arabian incense, which was mixed with the oil that saturated the wicks of the lamp. Она только наполовину рассеивала мрак в комнате и распространяла в ней голубоватый, почти матовый свет вместе с тонким запахом арабских благовоний, которые были смешаны с маслом, насыщавшим фитили лампы.

In this room, so elegantly furnished in oriental taste, there was a bed of soft feathers covered with white and blue silk; In addition, there were several more benches covered with exactly the same material, and a low, most precious chest of drawers made of silver, with four small drawers on which the four victories of Sulla were depicted by a skillful carver. В этой комнате, так изящно убранной в восточном вкусе, было ложе из мягких перьев, покрытых белым и голубым шелком; кроме того, было еще несколько скамеек, покрытых точно такой же материей, и низенький драгоценнейший комод из серебра, с четырьмя маленькими ящиками, на которых работой искусного резца были изображены четыре победы Суллы. On the chest of drawers stood a decanter of dazzling white rock crystal with relief images of flowers of a vibrant purple color - a precious work of the famous Aretine workshops. На комоде стоял графин из ослепительно-белого горного хрусталя с рельефными изображениями цветов живой пурпурной окраски – драгоценное произведение знаменитых аретинских мастерских. It was filled with a pleasant warm drink made from preserved fruits. Он был наполнен приятным тепловатым напитком из консервированных фруктов. Some of the drink was already poured into a porcelain cup standing near the decanter. Часть напитка была уже налита в фарфоровую чашку, стоявшую около графина. This Murrine cup - a wedding gift from Sulla - represented a whole treasure in itself and must have cost at least thirty to forty million sesterces, so rare, expensive and valuable were such cups at that time. Эта мурринская чаша – свадебный подарок Суллы – представляла сама по себе целое сокровище и должна была стоить не менее тридцати – сорока миллионов сестерций, настолько в то время такие чашки были редки, дороги и ценны.

In this room, secluded, quiet, full of fragrance, the beautiful Valeria reclined on a couch at the hour of dawn, dressed in a snow-white woolen tunic trimmed with blue ribbons. В этом помещении, уединенном, тихом, полном благоухания, возлежала на кушетке в час рассвета прекрасная Валерия, одетая в белоснежную шерстяную тунику, отороченную синими лентами. Her Olympian shoulders, arms, as if carved from ivory, and half-naked snow-white chest were partly covered by black, thick, carelessly loose hair. Ее олимпийские плечи, руки, словно выточенные из слоновой кости, и полуобнаженная белоснежная грудь были отчасти прикрыты черными, густыми, небрежно распущенными волосами. Leaning her elbow on the pillow, she supported her head with a small, childlike, snow-white hand. Опершись локтем о подушку, она поддерживала голову маленькой, как у ребенка, белоснежной рукой.

Her eyes were half-closed, her face motionless. Глаза ее были полузакрыты, лицо неподвижно. She seemed to be asleep - apparently she was overcome, carried away by a whirlpool of thoughts so sweet and pleasant that she did not notice anything around her. Казалось, она спала, – по-видимому, она была охвачена, увлечена водоворотом мыслей, столь сладких и приятных, что ничегоне замечала вокруг себя. This could be judged by the absolute immobility in which she remained even when the slave led Spartacus into the reception room. Об этом можно было судить по абсолютной неподвижности, в которой она осталась и тогда, когда рабыня ввела в приемную Спартака. She did not stir at the slight noise made by the opening door, and remained motionless when the door closed behind the departed Mirza. Она не шевельнулась при легком шуме, произведенном открываемой дверью, и осталась неподвижной, когда дверь закрылась за ушедшей Мирцой.

Spartacus, with a face as pale as Parian marble, with blazing eyes fixed on the beautiful matron, stood for some time silent and motionless, immersed in reverent contemplation, which caused in his chest such a turmoil of sensations and feelings as he had never experienced before. Спартак, с лицом бледным, как паросский мрамор, с пылающими глазами, устремленными на прекрасную матрону, стоял некоторое время молча и неподвижно, погруженный в благоговейное созерцание, вызвавшее в его груди такое смятение ощущений и чувств, какого ему не приходилось никогда испытывать.

Several minutes passed in this way. Так прошло несколько минут. If Valeria had come to her senses at this time, she could have clearly heard the intermittent and agitated breathing of the rudiarius. Если бы в это время Валерия пришла в себя, она могла бы ясно расслышать прерывистое и взволнованное дыхание рудиария. But suddenly Sulla's wife shuddered, as if someone had called her, as if she had been informed that Spartacus was here. Но внезапно жена Суллы вздрогнула, будто кто-то ее позвал, будто ей сообщили, что Спартак здесь. Raising herself, she sat up, turned her face to the Thracian, which immediately became covered with a blush, and with a sigh of satisfaction said in a very gentle voice: Приподнявшись, она села, обратила к фракийцу свое лицо, тотчас же покрывшееся румянцем, и со вздохом удовлетворения сказала очень нежным голосом:

– Ah! – Ax! Are you here? Ты здесь?

Spartacus's face blazed like a flame at the sound of that voice; he took a step towards Valeria, closed his lips as if to speak, but could only utter an inarticulate and unintelligible sound. Пламенем вспыхнуло лицо Спартака при звуках этого голоса; он сделал шаг к Валерии, сомкнул губы, как бы для того, чтобы говорить, но мог издать только нечленораздельный и невнятный звук.

“May the gods protect you, courageous Spartacus!” – Да окажут тебе покровительство боги, мужественный Спартак! – Valeria said with a sweet smile, regaining control of herself. – сказала с милой улыбкой Валерия, овладевая собой. – “And… and… sit down,” she added a moment later, pointing to one of the benches. – И… и… садись, – прибавила она спустя мгновение, указывая на одну из скамеек.

This time Spartacus gathered his courage and answered, although still in a weak and trembling voice: На этот раз Спартак собрался с духом и ответил, хотя еще слабым и дрожащим голосом:

– The gods favor me much more than I deserve, divine Valeria. – Боги мне покровительствуют гораздо больше, чем я заслужил, божественная Валерия. They are showing me at this moment the greatest favor that can befall a mortal: they are giving me your protection. Они оказывают мне в эту минуту величайшую милость, какая только может выпасть на долю смертного: они дают мне твое покровительство.

“You are not only brave,” Valeria replied, a flash of joy in her eyes, “you are also kind.” – Ты не только храбр, – возразила Валерия, в глазах которой сверкнула молния радости, – ты еще и любезен.

Then she suddenly asked in Greek: Затем она вдруг спросила на греческом языке:

– In your country, before you were captured, you were one of the leaders of your people, weren’t you? – В твоей стране до того, как ты попал в плен, ты был одним из вождей твоего народа, не правда ли?

“Yes,” Spartacus answered in the same language he spoke, if not with Attic, then at least with Alexandrian refinement, “I was the leader of one of the most powerful Thracian tribes from the Rhodope Mountains. – Да, – ответил Спартак на том же языке, на котором он говорил если не с аттической, то во всяком случае с александрийской изысканностью, – я был вождем одного из самых сильных фракийских племен с Родопских гор. I had a house, numerous herds of sheep and bulls and the most fertile pastures. У меня был дом, многочисленные стада овец и быков и плодороднейшие пастбища. I was rich, powerful, happy, and – believe me, divine Valeria! Я был богат, могуществен, счастлив, и – поверь мне, божественная Валерия! – I was full of love, just, merciful and kind… – я был полон любви, справедлив, милостив и добр…

He paused for a moment, and then continued with a deep sigh and a voice trembling with strong emotion: Он на миг остановился, а затем продолжал с глубоким вздохом и дрожащим от сильного волнения голосом:

– And I was not a barbarian, I was not a despised and unfortunate gladiator! – И я не был варваром, не был презренным и несчастным гладиатором!

Valeria was overcome with a feeling of pity, a thrill of love, and, raising her sparkling eyes to the rudiary with obvious affection and an expression of tenderness, she said: Валерию охватило чувство жалости, волнение любви, и, подняв на рудиария сверкающие глаза с явной лаской и выражением нежности, она сказала:

“I have spoken long and often with your dear Mirza, I know your extraordinary courage, and now, when I talk to you, I see clearly and am convinced that you have never been despicable, and in your education, upbringing and manners you are more like a Greek than a barbarian. – Я долго и часто беседовала с милой твоей Мирцой, я знаю твою необыкновенную храбрость, и теперь, когда я с тобой разговариваю, я вижу ясно и убеждаюсь, что презренным ты не был никогда, а по своему образованию, по воспитанности и по манерам ты похож скорее на грека, чем на варвара.

The impression these words, spoken in a very gentle voice, made on Spartacus’s soul cannot be conveyed: he felt tears moistening his eyes, and in a broken voice he answered: Какое впечатление произвели эти слова, произнесенные очень нежным голосом, на душу Спартака, нельзя передать: он почувствовал, что слезы увлажнили его глаза, и прерывающимся голосом ответил:

- Oh, be blessed... for these merciful words... most merciful of women, and may the highest gods... show you preference over all mortals, as you fully deserve it, and make you the happiest of all people. – О, будь благословенна… за эти милосердные слова… милосерднейшая из женщин, и пусть высшие боги… окажут тебе предпочтение перед всеми смертными, так как ты этого вполне заслуживаешь, и сделают тебя счастливейшей из всех людей.

It was quite obvious that Valeria was excited: this excitement was reflected in the passionate sparkle of her expressive eyes and in the heavy and frequent breathing of her snow-white chest. Было вполне очевидно, что Валерия взволнована: это волнение сказывалось в страстном блеске ее выразительных глаз и в тяжелом и частом дыхании белоснежной груди.

As for Spartacus, he was beside himself: he considered himself in the power of a vision, a victim of the delirium of his brain, but, one way or another, he gave himself up with all the strength of his soul to the power of this beautiful dream, this sweet enchantment, this phantom of happiness. Что касается Спартака – он был вне себя: он считал себя во власти видения, жертвой бреда своего мозга, но, так или иначе, отдался со всей силой души во власть этой прекрасной мечты, этого сладкого очарования, этого призрака счастья. He looked at Valeria with eyes rapt, devoted and full of adoration, he listened to her melodious voice, which seemed to him the harmony of Apollo's harp, he reveled in her flaming and passionate eyes, which seemed to promise the inexpressible raptures of love. Он смотрел на Валерию глазами восторженными, преданными и полными обожания, он слушал ее мелодичный голос, который казался ему гармонией арфы Аполлона, он упивался ее пылающими и страстными глазами, которые, казалось, обещали неизреченные восторги любви. And if he could not believe and really did not believe the expression that was clearly reflected in those eyes and which he considered the result of a hallucination of his brain, he still did not take his loving gaze from Valeria's divine eyes. И если он не мог верить и действительно не верил выражению, которое явно отражалось в этих глазах и которое он считал результатом галлюцинации своего мозга, он все-таки не сводил влюбленного взгляда с божественных глаз Валерии.

After Spartacus's last words, there was a long silence, broken only by the heavy breathing of the matron and the Thracian; and a current of identical trepidation, of the same feelings and thoughts, was established almost without their knowledge between the two souls and kept them both in indecision and silence. За последними словами Спартака наступило долгое молчание, нарушаемое только тяжелым дыханием матроны и фракийца; и ток одинакового трепета, одних и тех же чувств и мыслей установился почти без их ведома между двумя душами и держал их обоих в нерешительности и безмолвии.

Valeria was the first to try to free herself from the burden of this dangerous silence. Валерия первая попыталась освободиться от тягости этого опасного молчания. She addressed Spartak with these words: Она обратилась к Спартаку с такими словами:

“So, being free from all obligations, you would dare to take charge of the sixty slaves whom Sulla wants to train in the gladiatorial arts at his villa in Cumae?” – Так что, ты, будучи свободен от всех обязательств, решился бы взять на себя руководство над шестьюдесятью рабами, которых Сулла хочет обучить гладиаторскому делу на своей вилле в Кумах?

“I am ready to do whatever you wish, since I am your slave and completely at your disposal,” Spartacus answered in a barely audible voice, fixing his gaze on Valeria with a feeling of tenderness and boundless devotion. – Я готов сделать все, что тебе угодно, так как я твой раб и весь до конца в твоем распоряжении, – ответил Спартак едва внятным голосом, устремив на Валерию взор, выражающий чувство нежности и безграничной преданности.

Valeria stared at Spartacus in silence for a while, then stood up and, staggering and out of breath, walked around the room. Валерия некоторое время в молчании пристально смотрела на Спартака, а затем встала и, шатаясь и как бы задыхаясь, прошлась по комнате. Then she stopped near the rudiary and looked at him for a long time without saying a word. Потом она остановилась возле рудиария и долго смотрела на него без слов. Finally, she said barely audibly: Наконец сказала чуть слышно:

- Spartacus, be frank, tell me: what were you doing many days ago, hiding behind the column of the portico of this house? – Спартак, будь откровенен, скажи мне: что ты делал много дней тому назад, спрятавшись за колонной портика этого дома?

A flame seemed to light up the gladiator's pale face. Точно пламя озарило бледное лицо гладиатора. He bowed his head without answering, twice trying in vain to raise his face to Valeria and open his lips to speak: each time shame prevented him - shame that took hold of him from the thought that his secret was no longer a secret and that Valeria would laugh heartily at his mad ardor, which had prompted the despised gladiator to raise his gaze to one of the most beautiful and noble patrician women of Rome. Он наклонил голову без ответа, дважды тщетно пытаясь поднять лицо к Валерии и открыть уста, чтобы заговорить: всякий раз ему мешал стыд – стыд, который овладел им от мысли, что его тайна уж больше не тайна и что Валерия будет смеяться от души над его безумным пылом, побудившим презренного гладиатора поднять взор на одну из самых прекрасных и знатных патрицианок Рима. He felt the full weight of his shameful and undeserved position and cursed the war and the vile power of Rome, trembling, cursing and weeping to himself from shame, from grief and rage. Он почувствовал всю тяжесть своего позорного и незаслуженного положения и проклял войну и гнусное могущество Рима, дрожал, ругался и плакал про себя от стыда, от горя и бешенства.

A few moments later, Valeria, not understanding Spartak’s silence, took another step towards him and with an even more tender and benevolent tone in her voice asked him again: Спустя несколько мгновений Валерия, не понимая молчания Спартака, сделала еще шаг к нему и с еще более нежным и благосклонным оттенком в голосе снова спросила его:

– So… tell me… what were you doing? – Итак… скажи мне… что ты делал?

Rudiarius, without raising his head, fell at Valeria’s feet and whispered: Рудиарий, не подымая головы, упал к ногам Валерии и прошептал:

– Forgive me! – Прости!. .. . Forgive me! Прости!. .. . Order your overseer to beat me with rods! Прикажи своему надсмотрщику бить меня розгами!. .. . Send for me to be crucified on Sessorskoye Field! Пошли, чтобы меня распяли на Сессорском поле!. .. . I deserve it… Я это заслужил…

– Get up! – Встань!. .. . What’s wrong with you? Что с тобой? – said Valeria, grabbing Spartak’s hand and urging him to get up. – сказала Валерия, схватив за руку Спартака и побуждая его встать.

– But I swear to you that I adored you, as one adores Venus, as one adores Juno… – Но я клянусь тебе, что я тебя обожал, как обожают Венеру, как обожают Юнону…

– Ah! – А!. .. . – the matron exclaimed with satisfaction. – воскликнула с удовлетворением матрона. – You came to look at me… – Ты приходил, чтобы взглянуть на меня…

– Forgive me... Forgive me... – Прости меня… Прости меня…

“Rise, Spartacus, noble heart,” said Valeria in a voice trembling with excitement, squeezing Spartacus’s hand with force. – Встань, Спартак, благородное сердце, – сказала Валерия голосом, дрожащим от волнения, сжимая с силой руку Спартака.

– No, no, here, here at your feet... my place, divine Valeria... – Нет-нет, здесь, здесь у твоих ног… мое место, божественная Валерия…

With these words, he grabbed the edge of her tunic and began to kiss it in a passionate impulse. С этими словами он схватил край ее туники и стал его целовать в страстном порыве.

“Get up, get up, this place is not for you,” Valeria whispered, trembling all over. – Встань, встань, не для тебя это место, – прошептала, вся дрожа, Валерия.

And Spartacus, covering Valeria’s hands with passionate kisses, stood up, looked at her with loving eyes, repeating, as if in delirium, in a hoarse and half-strangled voice: И Спартак, покрывая жаркими поцелуями руки Валерии, встал, взглянул на нее влюбленными глазами, повторяя, будто в бреду, хриплым и полузадушенным голосом:

- Oh divine! – О божественная!. .. . divine! божественная!. .. . divine Valeria! божественная Валерия!. .. .

Chapter VI Глава VI

Threats, Intrigues and Dangers Угрозы, интриги и опасности

“So,” said Euthybida, the beautiful Greek courtesan, lounging on a pile of soft purple cushions in the exedra of her house on Sacred Street, near the Temple of Janus the Great, “so, do you know anything or not?” – Итак, – говорила Эвтибида, прекрасная гречанка-куртизанка, развалившись на груде мягких пурпуровых подушек в экседре своего дома на Священной улице, возле храма Януса Великого, – итак, знаешь ли ты что-нибудь или нет? “Do you have the key to this confusion?” Есть ли у тебя в руках ключ к этой путанице?. .. .

And, without waiting for an answer from her interlocutor, a man of about fifty, with a beardless, feminine face, completely covered with wrinkles, poorly hidden under the makeup of white and rouge, in whom, from the look of his clothes, one could immediately recognize an actor, she added: И, не ожидая ответа от своего собеседника, мужчины лет пятидесяти, с безбородым, женственным лицом, сплошь покрытым морщинами, плохо скрытыми под гримом белил и румян, в котором по виду его одежды сразу можно было угадать актера, она прибавила:

– Do you want me to tell you what I think of you, Metrobius? – Желаешь ли ты, чтобы я тебе сказала, какого мнения я о тебе, Метробий? I have always valued you very little, and now I don’t consider you a person at all. Я всегда тебя очень мало ценила, теперь же и вовсе человеком не считаю.

- Oh, I swear by the mask of Momus, my patron! – О, клянусь маской Мома,моего покровителя! - the actor objected in a creaky voice. – возразил актер скрипучим голосом. - If you were not, Euthybida, more beautiful than Diana, and more captivating than Cypris, then, I give you the word of honor of Metrobius, the bosom friend of Cornelius Sulla for thirty years, I would be angry. – Если бы ты не была, Эвтибида, более прекрасной, чем Диана, и более пленительной, чем Киприда, то, даю тебе честное слово Метробия, задушевного друга Корнелия Суллы в течение тридцати лет, я бы рассердился. I would simply leave, wishing you a safe journey to the banks of the Styx! Я бы просто ушел, пожелав тебе доброго пути к берегам Стикса!

- But what did you do anyway? – Но что ты все-таки сделал? What did you find out about their plans? Что ты разведал об их планах?

– Well... I'll tell you... I learned a lot – and nothing... – Вот… я тебе скажу… Я узнал много – и ничего…

- What do your words mean? – Что означают твои слова?. .. .

– Be patient – I will explain everything to you. – Будь терпелива – я тебе все объясню. I hope that you do not doubt that I, Metrobius, an old mime actor, who has been playing female roles in folk performances for thirty years, know how to seduce people, especially when these people are barbarians and ignorant slaves or even more ignorant gladiators… Надеюсь, что ты не сомневаешься в том, что я – Метробий, старый актер на мимических ролях, в течение тридцати лет исполняющийженские роли на народных представлениях, умею обольщать людей, особенно когда эти люди – варвары и невежественные рабы или еще более невежественные гладиаторы…

“I don’t doubt your dexterity, that’s why I gave you this task, but…” – Я не сомневаюсь в твоей ловкости, поэтому и дала тебе это поручение, но…

– But… but understand, most beautiful Euthybida, that the gladiators’ conspiracy cannot be discovered, since they are not plotting anything. – Но… но пойми, прекраснейшая Эвтибида, что заговора гладиаторов открыть нельзя, так как они ничего не замышляют.

– Is it possible? – Возможно ли это?

- This is true and undoubtedly, most beautiful girl. – Это верно и несомненно, прекраснейшая девушка.

“However, two months ago the gladiators were in a conspiracy, had organized a secret alliance, had their own password, conventional signs of greeting and their own hymns and, apparently, were plotting an uprising, something like the slave revolt in Sicily. – Однако два месяца тому назад гладиаторы были в заговоре, организовали тайный союз, имели свой пароль, условные знаки приветствия и свои гимны и, по-видимому, замышляли восстание, нечто вроде бунта рабов в Сицилии.

– And you seriously believed in the possibility of a gladiator rebellion? – И ты серьезно верила в возможность восстания гладиаторов?

- Why not? – А почему нет?. .. . Don't they know how to fight and don't they know how to die? Разве они не умеют сражаться и не умеют умирать?

– In the amphitheaters… – В амфитеатрах…

– That is why they can fight and die to win freedom. – Именно поэтому они могут сражаться и умирать для завоевания свободы.

– In any case, if you found out about it, then it must be so... they hatched a conspiracy... But what I can resolutely assure you of is that now they no longer have a conspiracy. – Во всяком случае, если ты об этом узнала, то это должно быть так… они устроили заговор… Но в чем я тебя могу решительно заверить, так это в том, что теперь заговора у них уже больше нет.

- Ah! – Ах!. .. . - said the beautiful Greek woman with a slight sigh, lost in thought. – сказала с легким вздохом красавица-гречанка, задумавшись. - I don’t know the reasons for this... and I’m even afraid to find out. – Я не знаю причин этого… и даже боюсь их узнать. The gladiators conspired among themselves and would have come out if the Roman patricians, enemies of the laws and the Senate, had taken command over them. Гладиаторы сговорились между собой и выступили бы, если бы римские патриции, враги законов и Сената, взяли на себя командование над ними.

– Apparently, these Roman patricians, no matter how vile they were, did not dare to become the leaders of the gladiators... – Видимо, эти римские патриции, как бы подлы они ни были, не решились стать во главе гладиаторов…

- Well, we don’t need to deal with this anymore. – Что ж, нам больше незачем заниматься этим. Tell me, Metrobius... Скажи мне, Метробий…

“First, satisfy my curiosity,” said the actor. – Сперва удовлетвори мое любопытство, – сказал актер. “Where did you get the information about the gladiator conspiracy?” – Откуда ты получила сведения о заговоре гладиаторов?

– From one Greek... my compatriot, also a gladiator... – От одного грека… моего соотечественника, тоже гладиатора…

- You, Euthybida, are more powerful on earth than Jupiter in heaven. – Ты, Эвтибида, на земле более могущественна, чем Юпитер на небе. With one foot you trample the Olympus of the oligarchs, with the other - the dirty swamp of the mob... Одной ногой ты попираешь Олимп олигархов, другой – грязное болото черни…

– I do everything possible to achieve… – Я делаю все, что возможно, для того чтобы добиться…

– To achieve what? – Чтобы добиться чего?. .. .

“To achieve power!” – Чтобы добиться власти! – Euthybida exclaimed in a trembling voice, jumping to her feet, her face distorted with anger, her eyes burning with an ominous gleam, and with an expression of such deep hatred, courage and indomitable will that one would never expect from this elegant and graceful girl. – воскликнула дрожащим голосом Эвтибида, вскочив на ноги, с лицом, искаженным от гнева, с глазами, горящими зловещим блеском, и с выражением столь глубокой ненависти, смелости и неукротимой воли, которого никак нельзя было ожидать от этой изящной и грациозной девушки. – Yes, to achieve power, to become rich, powerful, to be envied... and,” she added in a low voice, but with even greater force, “to have the opportunity to take revenge. – Да, чтобы добиться власти, стать богатой, могущественной, чтобы мне завидовали… и, – прибавила она вполголоса, но с еще большей силой, – чтобы иметь возможность отомстить.

Metrobius, although he was accustomed to all sorts of pretense on stage, looked with amazement and open mouth at the distorted face of Euthybida, and she, having mastered herself and suddenly bursting into ringing laughter, exclaimed: Метробий, хотя он и привык ко всяким притворствам на сцене, с изумлением и с открытым ртом смотрел на искаженное лицо Эвтибиды, а она, овладев собой и внезапно разразившись звонким смехом, воскликнула:

– Isn’t it true that I would have played the role of Medea, if not as Galerius Embolarius, then at least not badly. – Не правда ли, я исполнила бы роль Медеи если не как Галерия Эмболария, то во всяком случае недурно. You have turned to stone, poor Metrobius, and, although you are an old and experienced comedian, you will forever remain in the roles of women and boys. Ты окаменел, бедный Метробий, и, хотя ты старый и опытный комедиант, ты навсегда останешься на ролях женщин и мальчиков.

And Euthybida continued to laugh sincerely, causing Metrobius' amazement once again. И Эвтибида продолжала искренне смеяться, вызывая вновь изумление Метробия.

“So, to achieve what?” – Итак, чтобы добиться чего? – the courtesan began again after a short pause. – снова начала после некоторой паузы куртизанка. – “To achieve what, you old and stupid turkey?” – Чтобы добиться чего, старый и глупый индюк?

And, saying this, she gave him a flick and, still laughing, continued: И, говоря это, она дала ему щелчок и, не переставая смеяться, продолжала:

– To become as rich as Nicopolis, Sulla’s mistress, like Flora, the old courtesan who fell so deeply in love with Gnaeus Pompey that when he abandoned her she became seriously ill, which, I swear to you by the Venus of Paphos, will never happen to me. – Чтобы стать такой же богатой, как Никополия, любовница Суллы, как Флора, старая куртизанка, которая так сильно влюбилась в Гнея Помпея, что, когда он ее бросил, серьезно заболела, чего со мною, клянусь тебе Венерой Пафосской, никогда не случится. To become rich, very rich – do you understand, old fool? Чтобы стать богатой, очень богатой – понимаешь, старый дурак? – so that I could enjoy all the joys, all the pleasures of life, after which, as the divine Epicurus teaches, there is nothing more. – для того, чтобы я могла наслаждаться всеми радостями, всеми удовольствиями жизни, после которой, как учит божественный Эпикур, уже нет ничего. Do you understand why I use all the arts and all the means of seduction with which nature has gifted me? Ты понял, почему я пускаю в ход все искусство и все средства обольщения, которыми меня одарила природа? Precisely so that I can stand with one foot on Olympus and the other in the swamp and… Именно для того, чтобы стоять одной ногой на Олимпе, а другой на болоте и…

– But you can get dirty in the mud. – Но в грязи можно испачкаться.

– And then you can wash yourself. – А после можно и вымыться. Are there not enough baths and showers in Rome? Разве в Риме мало бань и душей? Is there no bath in this house of mine? Разве нет ванны в этом моем доме? But think, oh higher gods, just think, who dares to read a treatise on morality? Но подумайте, о высшие боги, только подумайте, кто осмеливается читать трактат о морали?. .. . A man who spent his whole life in the filthiest abominations, the lowest vileness! Человек, который провел всю жизнь в самых грязных мерзостях, самых низких гнусностях!

– Let's stop painting my portrait in such vivid colors: you will make people run away at the sight of such a dirty person. – Давай перестанем рисовать такими живыми красками мой портрет: ты заставишь людей убежать прочь при виде такой грязной личности. After all, I said it as a joke. Ведь я это сказал в шутку. My morals are in my heels. Моя мораль у меня в пятках. What do you want me to do with them? Что ты хочешь, чтобы я с нею сделал?

With these words, Metrobius approached Euthybides and, taking her hand, began to kiss it, saying: С этими словами Метробий приблизился к Эвтибиде и, взяв ее руку, стал целовать, говоря:

- And when will I receive a reward from your grateful heart? – А когда же я получу награду от твоего благодарного сердца?

– A reward? – Награду?. .. . A grateful heart? Благодарное сердце?. .. . But what should it be grateful for, old satyr? Но за что оно должно быть благодарным, старый сатир? – said Euthybida, taking her hand away and hitting Metrobius in the face. – сказала Эвтибида, отнимая руку и ударив Метробия по лицу. – Have you found out what the gladiators are planning? – Узнал ли ты, что замышляют гладиаторы?. .. .

“But, my most beautiful Euthybida,” the old man objected in a plaintive voice, humiliatingly following the Greek woman, who continued to walk around the room, “could I discover something that does not exist?” – Но, прекраснейшая моя Эвтибида, – возразил старик жалобным голосом, униженно следуя за гречанкой, которая не переставая ходила по комнате, – мог ли я открыть то, что не существует?. .. .

“Well then,” said the girl, turning around and casting a gentle glance at the comedian, accompanied by a charming smile, “if you want to earn my gratitude and if you want me to prove my appreciation…” – Ну хорошо, – сказала девушка, обернувшись и бросив на комедианта ласковый взгляд, сопровождаемый очаровательной улыбкой, – если ты хочешь заслужить мою благодарность и если ты хочешь, чтобы я доказала мою признательность…

– Command, command, divine… – Приказывай, приказывай, божественная…

- You must continue to watch them, as I am not sure that the gladiators have completely abandoned the idea of rebellion. – Ты должен продолжать следить за ними, так как я не уверена в том, что гладиаторы совсем оставили мысль о восстании. And above all, if you want to discover something, you must keep an eye on Spartacus. И прежде всего, если хочешь открыть что-нибудь,ты должен следить за Спартаком.

When Euthybida pronounced this name, her cheeks became brightly flushed. Когда Эвтибида произнесла это имя, щеки ее покрылись ярким румянцем.

– Oh, as for Spartacus, I have been following him for a month now, not only for your sake, but also for my own, or, better yet, for Sulla’s. – О, что касается Спартака, то вот уже месяц, как я следую за ним по пятам, не только ради тебя, но также ради себя самого или, лучше сказать, ради Суллы.

– What? – Что?. .. . How? Как?. .. . What did you say? Что ты сказал?. .. . – the courtesan exclaimed, suddenly coming to life and running up to Metrobius. – воскликнула, вдруг оживившись и подбегая к Метробию, куртизанка.

Metrobius looked around, as if afraid of being heard, and then, putting the index finger of his right hand to his lips, said in a low voice: Метробий осмотрелся кругом, как бы боясь, что его услышат, и затем, приложив указательный палец правой руки к губам, сказал вполголоса:

“This is my suspicion... my secret, and since I could be wrong and interfere in Sulla’s affairs... I will not tell a single living soul about this until my assumptions are confirmed.” – Это мое подозрение… моя тайна, и так как я могу ошибиться и вмешиваюсь в дела Суллы… то я не скажу об этом ни одной живой душе, пока не подтвердятся мои предположения.

As Metrobius spoke, Euthybida's face reflected an emotion he could not understand. На лице Эвтибиды, пока Метробий говорил, отражалось волнение, которое было ему непонятным. As soon as she heard Metrobius trying to hide his secret, besides other hidden reasons that urged her to find out what was going on - perhaps under the influence of feminine curiosity, perhaps from a desire to see how far the power of her charms over the old libertine could go - a desire to know everything suddenly flared up in her, and she said: Едва она услышала, что Метробий старается скрыть свой секрет, то, кроме других сокровенных причин, которые подстрекали ее узнать, в чем тут дело, – быть может, под влиянием женского любопытства, быть может, из желания увидеть, до чего может дойти сила ее чар над старым распутником, – в ней внезапно загорелось желание узнать все, и она сказала:

– Perhaps Spartacus is trying to take Sulla's life? – Быть может, Спартак посягает на жизнь Суллы?

- Not at all! – Ничуть не бывало! What got into your head? Что это тебе взбрело в голову?

- So what's the matter? – Так в чем же дело?. .. .

– I can’t tell you. – Я не могу сказать тебе. You’ll find out later… Узнаешь после…

– No, now. – Нет, сейчас. Isn’t it true that you will tell me everything now, my glorious Metrobius? Не правда ли, ты мне сейчас скажешь все, мой славный Метробий? – she added suddenly, taking the comedian’s hand with one hand and caressing his face with the other. – прибавила она вдруг, взяв одной рукой руку комедианта, а другой лаская его лицо. – Can you really doubt me? – Разве ты можешь во мне сомневаться?. .. . Don’t you know from experience how serious I am and how different I am from other women? Разве ты не знаешь на опыте, как я серьезна и не похожа на других женщин?. .. . Haven’t you told me many times, you yourself, that I could become the eighth sage of Greece... I swear to you by Apollo of Delphi, my patron, that no one will find out from me what you tell me. Не говорил ли ты много раз, ты сам, что я могла бы стать восьмым мудрецом Греции…Клянусь тебе Аполлоном Дельфийским, моим покровителем, что никто не узнает от меня того, что ты мне скажешь. Well, speak! Ну, говори! Tell your Euthybida, good Metrobius, my gratitude to you will be boundless. Скажи своей Эвтибиде, добрый Метробий, – мояблагодарность к тебе будет безгранична.

And so, flirting and caressing the old man, using enchanting glances and the most tender smiles, she soon subjugated him to her will and achieved her goal. И так, кокетничая и лаская старика, пуская в ход чарующие взгляды и самые нежные улыбки, она скоро подчинила его своей воле и добилась своего.

“It seems I won’t get rid of you,” Metrobius said finally, “until I fulfill your desire.” – От тебя не отделаешься, видно, – сказал в конце концов Метробий, – пока не исполнишь твоего желания. Know then that I suspect – and I have more than one reason for this – that Spartacus is in love with Valeria, and she with him. Знай же, что я подозреваю – и имею на это не одно основание, – что Спартак влюблен в Валерию, а она – в него.

- Ah! – А! I swear by the torches of the avenging Erinyes! Клянусь факелами эриний-мстительниц! - the girl cried out, fiercely clenching her fists and suddenly turning pale. – вскричала, свирепо сжимая кулаки и внезапно побледнев, девушка. - Could this be? – Может ли это быть?

– Everything leads me to this thought, although I have no proof... But be careful not to say a word about this to anyone... – Все наводит меня на эту мысль, хотя у меня нет доказательств… Но смотри не пророни никому ни слова об этом…

– Ah! – Ах!. .. . – said Euthybida, falling into thoughtfulness and as if talking to herself. – говорила Эвтибида, впав в задумчивость и как бы говоря сама с собой. – That’s why... Of course, it couldn’t be otherwise... Only another woman... Another... another! – Вот почему… Конечно, иначе не могло быть… Только другая женщина… Другая… другая!. .. . – she then exclaimed with a wild expression of rage. – воскликнула она затем с диким выражением бешенства. – So, this is it, this is it who conquers you with her beauty... poor, crazy... this is it who conquered you! – Итак, вот, вот кто тебя побеждает своей красотой… бедную, безумную… вот кто тебя победил!

And, saying this, she covered her face with her hands and burst into uncontrollable sobs. И, говоря это, она закрыла лицо руками и разразилась безудержными рыданиями.

How Metrobius met this unexpected burst of sobs and these intermittent words that revealed the secret of love can easily be imagined. Как встретил Метробий этот неожиданный взрыв рыданий и эти прерывистые слова, раскрывавшие тайну любви, легко себе представить. Euthybid, the lovely Euthybid, for whom the most noble and wealthy patricians sighed and who had not yet loved anyone, herself burned with mad love for the brave gladiator and herself, accustomed to indiscriminately despising her high-ranking admirers, found herself rejected by the lowly rudiarius. Эвтибида, прелестная Эвтибида, по которой вздыхали наиболее знатные и богатые патриции и которая еще не любила никого, сама пылала безумной любовью к храброму гладиатору и сама, привыкшая презиратьбез разбора своих высокопоставленных обожателей, оказалась отвергнутой низким рудиарием.

To Metrobius' credit, he felt deep compassion for the unfortunate woman and, approaching her, tried to caress her: К чести Метробия, он почувствовал глубокое сострадание к несчастной и, приблизившись к ней, старался приласкать ее:

– But maybe... it’s not true yet... I might be mistaken... maybe it’s a figment of my imagination. – Но может быть… это еще неправда… Я, может быть, ошибся… может быть, это плод моей фантазии.

“No, you’re not mistaken… No, this is not a fantasy… It’s true, it’s true, I know, I feel it,” the girl objected, wiping her tear-stained eyes with the edge of her purple cloak. – Нет, ты не ошибся… Нет, это не фантазия… Это правда, правда, я знаю, я чувствую, – возразила девушка, вытирая заплаканные глаза краем пурпурного плаща.

And after a moment she added firmly in a low voice: И спустя мгновение она твердо добавила глухим голосом:

– In any case, it’s good that I found out about this… it’s good that you revealed this to me… – Во всяком случае, хорошо, что я это узнала… хорошо, что ты открыл мне это…

– But I beg you... don’t betray me... – Но умоляю… не выдай меня…

“Don’t be afraid, Metrobius, don’t be afraid, on the contrary, I will thank you as much as I can, and if you help me complete my plan, you will see what proof of gratitude Euthybida can give.” – Не бойся, Метробий, не бойся, напротив, я тебя отблагодарю сколько могу, и, если ты поможешь мне довести до конца мой план, ты увидишь, какие доказательства признательности может дать Эвтибида.

And after a moment of silence she said again in a breathless voice: И после минуты молчания она снова сказала задыхающимся голосом:

– Go, set off immediately to Cumae... now... today... and watch their every step, every movement, every breath... Bring me the evidence, and we will immediately avenge both Sulla's honor and my feminine pride. – Ступай, отправляйся немедленно в Кумы… сейчас… сегодня же… и следи за каждым их шагом, за каждым движением, за каждым их вздохом… Доставь мне улику, и мы отомстим сразу и за честь Суллы, и за мою женскую гордость.

With these words, the girl, trembling with excitement, ran out of the room, leaving Metrobia, who stood stunned, behind: С этими словами девушка, вся трепетавшая от волнения, выбежала из комнаты, бросив на ходу Метробию, который стоял ошеломленный:

– Wait for me a little bit… I’ll be right back. – Обожди меня немного… Я сейчас вернусь.

And a minute later, having actually returned to the exedra, she handed Metrobius a thick, heavy leather bag and said: И через минуту, действительно вернувшись в экседру, она подала Метробию толстую тяжелую кожаную сумку и сказала:

- Take this bag, it contains a thousand aurei, bribe the slaves, seduce the slave girls, but get proof, you understand... And if you need more money... – Возьми эту сумку, в ней находится тысяча аурей, подкупай рабов, соблазняй рабынь, но достань доказательство, понимаешь… И если тебе понадобятся еще деньги…

– Enough of these… – Хватит и этих…

- Fine! – Хорошо! Spend them generously, I will reimburse you... But go... set off today and don’t stop even once along the way... And come back, come back quickly with the evidence. Трать их, не скупясь, я тебе возмещу… Но ступай… отправляйся сегодня же и не останавливайся ни разу в пути… И возвращайся, возвращайся скорее с уликами.

As she spoke, she pushed the poor man out of the exedra and, still hurrying him, led him along the corridor that ran alongside the salon, past the altar dedicated to the household gods, past the pool for rainwater; she led him through the atrium into the antechamber, led him right up to the entrance doors and said to the slave who acted as doorkeeper: Говоря это, она выталкивала бедного человека из экседры и, продолжая торопить его, провожала по коридору, который тянулся вдоль салона, мимо алтаря, посвященного домашним богам, мимо бассейна для дождевой воды; она проводила его и через атриумв переднюю, проводила вплоть до входных дверей и сказала рабу, который исполнял обязанности привратника:

“You see, Hermogenes, this man... No matter what time he comes, you immediately take him to my rooms. – Ты видишь, Гермоген, этого человека… В каком бы часу он ни пришел, ты тотчас же проводишь его в мои комнаты.

Having said goodbye to Metrobius, she quickly returned to her room and, having locked herself in her study, at first walked around the room for a long time, sometimes quickly, sometimes slowly; thousands of desires, thousands of hopes flashed on her excited face, agitated and ominously illuminated by the gleam of her terrible eyes, which no longer had anything human in them, reminiscent of the eyes of a mad wild animal. Попрощавшись с Метробием, она быстро вернулась к себе и, запершись в своем кабинете, сперва долго ходила по комнате то быстро, то медленно; тысячи желаний, тысячи надежд вспыхивали на ее возбужденном лице, взволнованном и зловеще освещенном блеском ее ужасных глаз, не имевших в себе больше ничего человеческого, напоминавших глаза бешеного дикого зверя. Then, bursting into tears again, she threw herself on the sofa and whispered something, biting and tearing her snow-white hands with her teeth: Затем, вновь разразившись плачем, она бросилась на диван и что-то шептала, кусая и раздирая зубами свои белоснежные руки:

– Oh Eumenides! – О эвмениды!. .. . Let me take revenge, and I will erect a magnificent altar for you! Дайте мне отомстить, и я вам воздвигну великолепный алтарь!. .. . I thirst for revenge, I want revenge! Мести я жажду, мести хочу!. .. . Revenge… Мести…

To explain this furious paroxysm of the tender Euthybida, we will go back a little and tell the readers in a few words what happened in the two months that passed from the day when Valeria, overcome by the ardent passion that had seized her for Spartacus, gave herself to him. Чтоб объяснить этот яростный пароксизм нежной Эвтибиды, мы вернемся на некоторое время назад и в немногих словах расскажем читателям о том, что произошло за два месяца, протекшие с того дня, когда Валерия, побежденная охватившей ее пылкой страстью к Спартаку, отдалась ему.

The gladiator, with the manly and extraordinary beauty of his form, possessed—the readers will not have forgotten this—a noble charm of countenance, softly illuminated when not excited by anger, a gentle expression of kindness, a sweet smile, an extraordinary strength of feeling that flowed in bright rays from his large blue eyes; therefore, he could kindle and did kindle in the heart of Valeria a passion as deep and strong as that which had shaken his soul, and very soon the noble lady, who with each passing hour discovered a new virtue, a new dignity in the noble soul of the young man, was completely conquered by him. Гладиатор, при мужественной и необыкновенной красоте своих форм, обладал – читатели этого не забыли – благородной привлекательностью лица, мягко освещаемого, когда оно не было возбуждено гневом, кротким выражением доброты, милой улыбкой, необыкновенной силой чувства, которое струилось яркими лучами из его больших синих глаз; поэтому он мог зажечь и зажег в сердце Валерии страсть столь же глубокую и сильную, как та, которая потрясла его душу, и очень скоро знатная дама, которая с каждым часом открывала новую добродетель, новое достоинство в благороднейшей душе молодого человека, была всецело покорена им. She no longer only loved him madly, but respected, worshiped and admired him as a few months earlier she thought she could respect and honor, if not love, Lucius Cornelius Sulla. Она уже не только любила его без памяти, но уважала, поклонялась и восхищалась им так, как несколько месяцев до этого она думала, что сможет уважать и почитать, если не любить, Луция Корнелия Суллу.

Whether Spartacus considered himself happy or was truly happy is easier to understand than to describe; in this intoxication of love, in this fullness of happiness, in this supreme ecstasy, he, like all happy people, became an egoist, completely forgot his comrades in misfortune, the chains in which his feet had been shackled until yesterday, the sacred deity of freedom which he had pondered for so long, the deed which he had sworn to himself to complete by any means necessary. Считал ли себя Спартак счастливым или действительно был счастлив – это легче понять, чем описать; в этом опьянении любовью, в этой полноте счастья, в этом высшем экстазе он, как все счастливые люди, стал эгоистом, совершенно забыл своих товарищей по несчастью, цепи, в которые еще до вчерашнего дня были закованы его ноги, святоедело свободы, которое он так долго обдумывал, дело, которое он клялся себе самому довести до конца каким бы то ни было способом. Yes, Spartacus forgot everything, because he was still a man: Pompey, Crassus, or Cicero would have acted as he did. Да, Спартак все забыл, потому что он был все же человек: Помпей, Красс или Цицерон поступили бы так же, как он.

And while Spartacus was in this state of mind and considered himself the happiest man in the world, he received several invitations from Euthybida. И в то время как Спартак находился в таком душевном состоянии и считал себя самым счастливым человеком в мире, он получил несколько приглашений от Эвтибиды. She persistently called him, allegedly on matters of conspiracy that was agitating the gladiators in the schools. Она настойчиво звала его будто бы по делам заговора, волновавшего гладиаторов в школах. Spartacus finally went to the courtesan. Спартак наконец отправился к куртизанке.

This girl, who, as we have already said, was barely twenty-four years old, was taken into slavery at the age of fourteen. Эта девушка, которой, как мы уже говорили, едва исполнилось двадцать четыре года, была четырнадцати лет уведена в рабство. In the year 668 from the foundation of Rome, that is, eight years before the events described, Sulla took Athens after a long siege, in the vicinity of which Euthybida was born. В 668 году от основания Рима, то есть за восемь лет до описываемых событий, Сулла взял после продолжительной осады Афины, в окрестностях которых родилась Эвтибида. Having fallen into the hands of the depraved patrician Publius Statius Apronianus, she, by nature envious, proud and inclined to evil, very soon lost all sense of shame in the frenzy of voluptuous orgies in which her master forced her to take part. Попав в руки развратного патриция Публия Стация Апрониана, она, по природе завистливая, гордая и склонная к дурному, очень скоро утратила всякое чувство стыда в угаре сладострастных оргий, в которых хозяин принуждал ее принимать участие. In a short time, this girl, mired in revelry, having gained freedom through the ill-won love of an old libertine, devoted herself entirely to a shameful life and acquired influence, power and wealth. В короткое время эта девушка, погрязшая в кутежах, получившая свободу путем нечисто завоеванной любви старого развратника, всецело отдалась позорной жизни и приобрела влияние, силу и богатство. In addition to rare beauty, nature generously endowed this woman with intelligence, which she She was intent on inventing all sorts of intrigues and treacherous plots. Кроме редкой красоты, природа щедро одарила эту женщину умом, который она усиленно изощряла придумыванием всевозможных интриг и коварных козней. When all the secrets of evil had become known to her, when she had had her fill of pleasures and experienced all the passions, the depraved life she led began to disgust her. Когда все тайны зла стали ей уже известны, когда она пресытилась наслаждениями и испытала все страсти, развратная жизнь, которую она вела, стала вызывать в ней отвращение. It was in this state of mind that she first saw Spartacus; the combination of Herculean strength with extraordinary beauty awakened in her heart a sensual caprice, woven from whim and ardent desire; she had no doubt that she could easily satisfy it. Как раз в этом душевном состоянии она впервые увидела Спартака; сочетание геркулесовской силы с необыкновенной красотой пробудило в ее сердце чувственный каприз, сотканный из прихоти и пылкого желания; она не сомневалась, что сможет его легко удовлетворить.

But when, having cunningly lured Spartacus into her house, she unsuccessfully used all the means of seduction that her depraved soul and refined voluptuousness suggested, when she saw that the rudiarius did not yield to any bait, in a word, when she was convinced that before her was the only man in the world who had rejected what was the object of insatiable desire for everyone else, and that this very man, who paid no attention to her, was the only one for whom she could experience some feeling - then the coarse whim of the courtesan gradually and imperceptibly for Euthybid herself turned into a true passion, made terrible by the depravity of this woman. Но когда, хитростью заманив Спартака в свой дом, она безуспешно пустила в ход все средства обольщения, которые подсказывали ее порочная душа и утонченное сладострастие, когда она увидела, что рудиарий не поддается ни на какие приманки, словом, когда она убедилась, что перед ней единственный человек в мире, который отверг то, что было предметом ненасытного желания для всех остальных, и что этот именно мужчина, не обращавший на нее внимания, был единственным, к которому она могла бы испытывать некоторое чувство, – тогда грубая прихоть куртизанки постепенно и незаметно для самой Эвтибиды превратилась в истинную страсть, ставшую ужасной вследствие порочности этой женщины.

And Spartacus, having become the teacher and escort of Sulla's gladiators, soon went to Cumae, in the vicinity of which the dictator's charming villa was located. А Спартак, сделавшись учителем и ланистой гладиаторов Суллы, вскоре отправился в Кумы, в окрестностях которых находилась очаровательная вилла диктатора. Here Sulla settled with his family and court. Здесь Сулла поселился со своей семьей и двором.

Euthybida, so deeply wounded in her feelings and pride, instinctively guessed that only another love, only the image of another woman prevented Spartacus from throwing himself into her arms. Эвтибида, столь глубоко оскорбленная в своем чувстве и самолюбии, инстинктивно догадывалась, что только другая любовь, только образ другой женщины мешал Спартаку броситься в ее объятия. She tried in every way to forget the rudiarius and throw the memory of him out of her head, but in vain! Она всячески старалась забыть рудиария и выбросить память о нем из своей головы, но тщетно! The human heart is so arranged - and this has always been the case - that it desires precisely what is not given to it, and the stronger the obstacles that hinder the fulfillment of its desires, the more persistent it is in striving to satisfy them. Человеческое сердце так устроено – и это было всегда, – что оно желает именно того, что ему не дается, и чем сильнее препятствия, мешающие исполнению его желаний, тем сильнее упорствует оно в стремлении удовлетворить их. That is why Euthybida, so carefree and happy until this day, found herself in the saddest situation in which only a human being can find herself amidst wealth and all the external signs of happiness. Вот почему Эвтибида, такая беззаботная и счастливая до этого дня, оказалась в самом печальном положении, в каком только может оказаться человеческое существо среди богатства и всех внешних признаков счастья.

And the readers saw with what joy Euthybida seized upon the opportunity offered her by Metrobius to take revenge at once on the man whom she at the same time hated and loved, and on the hated, happy rival. И читатели видели, с какой радостью Эвтибида ухватилась за возможность, представленную ей Метробием, отомстить сразу и человеку, которого она в одно и то же время ненавидела и любила, и ненавистной счастливой сопернице.

But while Euthybida was giving free rein to the impulses of her vicious soul in her study, and Metrobius was riding on a good horse to Cumae, equally momentous events were taking place in the tavern of Venus Libitina, where no less dangers threatened Spartacus that day and the cause of the oppressed, which he had undertaken to defend. Но в то время как Эвтибида в своем кабинете давала волю порывам своей порочной души, а Метробий верхом на добром коне скакал в Кумы, столь же важные события происходили в таверне Венеры Либитины, где не меньшие опасности грозили в этот день Спартаку и делу угнетенных, которое он взялся защищать.

At dusk on the seventeenth day of the Kalends of April (March 16), in the year 676 from the foundation of Rome, quite a number of gladiators gathered at Lutatius the One-Eyed to eat sausages and roast pork and drink Veliterna and Tusculan wine. В сумерки семнадцатого дня апрельских календ (16 марта) 676 года от основания Рима довольно много гладиаторов собрались у Лутации Одноглазой поесть сосисок и жареной свинины и выпить велитернского и тускуланского вина. These twenty young men sitting at the table did not lack either appetite, or a passion for good wine, or merriment. У этих двух десятков молодцов, сидевших за столом, не было недостатка ни в аппетите, ни в пристрастии к хорошему вину, ни в веселье.

At the head of the table, as the master of this banquet, sat Crixus, the Gaul gladiator, who has already been mentioned. Во главе стола, в качестве распорядителя этого пиршества, сидел Крикс, гладиатор-галл, о котором уже упоминалось. Thanks to his strength and courage, he deservedly enjoyed not only authority among his comrades, but also the trust and respect of Spartacus. Благодаря своей силе и мужеству он заслуженно пользовался не только авторитетом среди своих товарищей, но и доверием и уважением Спартака.

The table around which the gladiators sat was prepared in the second room of the tavern. Стол, вокруг которого сидели гладиаторы, был приготовлен во второй комнате харчевни. Therefore, the gladiators felt free and comfortable here and could talk about their business without fear, especially because there were few visitors in the first room at that hour. Поэтому гладиаторы чувствовали себя здесь свободно и уютно и могли без опаскиговорить о своих делах еще и потому, что в первой комнате в этот час было мало посетителей. And those few who ended up here were among those who quickly drank a cup of Tusculan wine and went about their business. Да и эти немногие, попавшие сюда, были из тех, которые наспех выпивали чашку тускуланского вина и уходили по своим делам.

Sitting down at the table with his comrades, Crixus noticed that in one corner of the room there was a small table with the remains of snacks, and in front of it was a bench on which, obviously, someone had recently sat. Усевшись за столом вместе со своими товарищами, Крикс заметил, что в одном углу комнаты находился маленький столик с остатками закусок, а перед ним скамейка, на которой, очевидно, кто-то недавно сидел.

“Come on, tell me, Lutacia Cybele, mother of the gods,” said Crixus, turning to the hostess, who, out of breath, was bustling around the table, preparing everything necessary and setting out the dishes… – Ну-ка, скажи, Лутация Кибела, мать богов, – сказал Крикс, обращаясь к хозяйке, которая, запыхавшись, хлопотала вокруг стола, приготовляя все необходимое и расставляя кушанья…

“The mother of vile and ungrateful gladiators like you,” Lutacia interrupted him mockingly, “and not of gods.” – Мать подлых и неблагодарных гладиаторов, таких как вы, – прервала его с насмешкой Лутация, – а не богов.

- Eh! – Эх! But weren’t your gods themselves gladiators, and good ones at that! Да разве ваши боги не были сами гладиаторами, и притом хорошими!. .. .

“Oh, may great Jupiter forgive me!” – О, пусть великий Юпитер простит меня! “What blasphemies I have to hear!” Какие богохульства мне приходится слышать! said the indignant Lutacia. – сказала возмущенная Лутация.

- Oh, by Ges, I neither lie nor blaspheme! – О, клянусь Гезом, я не лгу и не богохульствую! I say nothing of Mars and his deeds, and point only to Bacchus and Hercules; and if these two were not good and brave gladiators and did not perform feats worthy of the amphitheater and circus, then I would like Jupiter's lightning to strike my good lanista Actianus at this very moment! Я ничего не говорю о Марсе и его деяниях и указываю только на Вакха и Геркулеса; и если эти двое не были хорошими и храбрыми гладиаторами и не совершили подвигов, вполне достойных амфитеатра и цирка, то я хотел бы, чтобы молния Юпитера поразила в этот самый момент моего доброго ланисту Акциана!

A general laugh broke out after Crixus's final cry, and numerous exclamations were heard: Общий смех раздался после заключительного возгласа Крикса, и послышались многочисленные восклицания:

– If only! – Если бы!. .. . If only! Если бы!. .. . If only heaven wanted! Если бы небо захотело!. .. .

When the noise ceased, Crixus said: Когда шум прекратился, Крикс сказал:

– Tell me, Lutacia, who dined at this table? – Скажи мне, Лутация, кто обедал за этим столиком?

Lutacia turned around and exclaimed in amazement: Лутация обернулась и воскликнула с изумлением:

- Where did he go? – Куда же он ушел? What a thing! Вот штука!. .. .

And a moment later she added: И спустя мгновение добавила:

– May Juno Lucina help me… – Да поможет мне Юнона Луцина…

“In the birth of your cat…” muttered one of the gladiators. – В родах твоей кошки… – пробормотал один из гладиаторов.

- He robbed me and didn’t pay the bill. – Он меня ограбил, не уплатил по счету.

And with these words, Lutacia ran to the table, while Crixus asked again: И с этими словами Лутация побежала к столику, между тем как Крикс снова спросил:

- Who is this unknown person that you are hiding? – Да кто же этот неизвестный, которого ты скрываешь?

- Ah! – Ах! - said One-Eyed, sighing with relief. – сказала, облегченно вздохнув, Одноглазая. - I slandered him... I knew he was an honest man. – Я его оклеветала… Я знала, что он честный человек. He left eight sesterces on the table to pay the bill... This is even more than he should have owed, four and a half asses remain in his favor. Он оставил на столе восемь сестерций в уплату по счету… Этодаже больше, чем с него следовало, в его пользу остается четыре с половиной асса.

– May ulcers eat you up, you will finally say! – Чтобы тебя язвы разъели, скажешь ты, наконец!. .. .

“Poor fellow,” continued Lutacia, clearing the table, “he forgot his tablet with his notes and his stiletto.” – Бедняга, – продолжала Лутация, убирая со столика, – он забыл дощечку со своими записями и свой стилет.

“May Proserpina swallow your tongue today, boiled in sweet vinegar, you old shrew!” – Пусть Прозерпинасегодня же слопает твой язык, сваренный в сладком уксусе, старая мегера! “Will you finally tell us the mysterious subject of your speech!” Назовешь ты, наконец, нам таинственное подлежащее в твоей речи! – shouted Crixus, driven out of patience by Lutacia’s chatter. – закричал Крикс, выведенный из терпения болтовней Лутации.

“I’ll give you his name… beggars, you are more curious than women,” replied Lutacia, getting angry. – Я вам дам его имя… попрошайки, вы любопытнее баб, – ответила, рассердившись, Лутация. “Here, at this table, the Sabine grain merchant, who had come to Rome on business, dined; for several days now he has been coming here at this very hour.” – Здесь, за этим столом, ужинал сабинский торговец зерном, прибывший в Рим по своим делам; уже несколько дней, как он приходит сюда в этот именно час.

“Now show me,” said Crixus, taking from Lutacia the small wooden board covered with wax and the bone stick left on the table. – А ну-ка покажи мне, – сказал Крикс, отнимая у Лутации маленькую деревянную дощечку, покрытую воском, и костяную палочку, оставленную на столе.

And he began to read what the merchant had written down. И он стал читать то, что записал торговец.

Here, indeed, were marked the different lots of grain, with the corresponding prices on the side and with the names of the owners of the grain, who apparently received deposits and cash collateral from the merchant, since there were different numbers next to the names. Здесь были действительно отмечены разные партии зерна, с соответствующими ценами сбоку и с именами собственников зерна, которые, по-видимому, получили от торговцазадатки и денежные залоги, так как рядом с именами были разные цифры.

“But I don’t understand,” continued Lutacia One-Eyed, “when exactly he left... I could have sworn that at the moment you came in, he was still here... Ah... I understand!” – Но я не понимаю, – продолжала Лутация Одноглазая, – когда именно он ушел… Я могла бы поклясться, что в тот момент, когда вы вошли, он был еще здесь… А… понимаю! He must have called me when I was busy preparing sausages and pork for you, and since he was in a hurry, he left... leaving the money, like an honest man. Должно быть, когда я была занята приготовлением сосисок и свинины для вас, он меня позвал, и так как спешил, то и ушел… оставив деньги, как честный человек.

And Lutacia, having received back the stick and the tablet with the notes, left, saying: И Лутация, получив обратно палочку и дощечку с записями, удалилась, приговаривая:

– Tomorrow... if he comes... and he will definitely come, I will give him everything that belongs to him. – Завтра… если он придет… а он придет наверняка, я отдам ему все, что ему принадлежит.

The gladiators continued to eat their food in almost complete silence, and only after some time did one of them ask: Гладиаторы продолжали поглощать кушанья почти в полном молчании, и лишь спустя некоторое время один из них спросил:

- So, there is no news about the sun? – Итак, о солнце нет никаких известий?

“It’s always behind the clouds,” Crixus answered. – Оно все время за тучами, – ответил Крикс.

“However, this is strange,” one remarked. – Однако это странно, – заметил один.

“And it’s not clear,” whispered another. – И непонятно, – прошептал другой.

“And the ants?” – А муравьи? asked the third, turning to Crixus. – спросил третий, обращаясь к Криксу.

“They grow in number and busily go about their business, waiting for the summer to come.” – Они растут числом и усердно занимаются своим делом, ожидая наступления лета.

- Oh, let summer come soon, and let the sun, sparkling in the omnipotence of its rays, delight the hard-working ants and burn the wings of the insidious wasps! – О, пусть придет скорее лето, и пусть солнце, сверкая во всемогуществе своих лучей, обрадует трудолюбивых муравьев и сожжет крылья коварным осам!

- And tell me, Crixus, how many stars are already visible? – А скажи мне, Крикс, сколько звезд уже видно?

- Two thousand two hundred and sixty as of yesterday. – Две тысячи двести шестьдесят на вчерашний день.

- Are there any new ones opening up? – А не открываются ли еще новые?

– All the time until the azure vault of heaven sparkles over the world, all covered with myriads of stars. – Все время до тех пор, пока лазурный свод небес не засверкает над миром, весь покрытый мириадами звезд.

“Look at the oar,” said one of the gladiators, seeing Azur, the Ethiopian slave who brought in the wine. – Гляди на весло, – сказал один из гладиаторов, увидя входившую Азур, эфиопку-рабыню, которая внесла вино.

After the slave had left, one gladiator, a Gaul by nationality, said in broken Latin: После ухода рабыни один гладиатор, по национальности галл, сказал на ломаном латинском языке:

– After all, we are alone here and can speak freely, without straining our minds with a conversation in a conventional language, which I, having only recently joined you, have not yet learned; so, I ask without any tricks, is the number of supporters increasing? – В конце концов, мы здесь одни и можем говорить свободно, не напрягая ума беседой на условном языке, которому я, недавно только примкнувший к вам, еще не научился; итак, я спрашиваю без всяких фокусов, увеличивается ли число сторонников? Are we growing every day? Растем ли мы с каждым днем? When will we finally be able to rise up, go into battle and show these arrogant, heartless masters of ours that we are as brave as they are, and even braver than them? Когда мы сможем наконец подняться, выступить в бой и показать этим высокомерным, бессердечным нашим господам, что мы так же храбры, как они, и даже храбрее их?. .. .

“You are in too much of a hurry, Brezovir,” Crixus replied, smiling, “you are in too much of a hurry and too hot-tempered.” – Ты слишком спешишь, Брезовир, – возразил Крикс, улыбаясь, – ты слишком спешишь и горячишься. The number of supporters of the union is growing day by day, the number of defenders of the holy cause is increasing with every hour, with every moment... so that, for example, this very evening, at the hour of the first torch, in the forest dedicated to the goddess Furrina, on the other side of the Sublician Bridge, between the Aventine and Janiculum hills, eleven more faithful and proven gladiators will be accepted into our union with the prescribed rite. Число сторонников союза растет изо дня в день, число защитников святого дела увеличивается с каждым часом, с каждым мгновением… так что, например, сегодня же вечером, в час первого факела, в лесу, посвященном богине Фуррине,по ту сторону Сублицийского моста, между Авентинским и Яникульским холмами будут приняты в члены нашего союза с соблюдением предписанного обряда еще одиннадцать верных и испытанных гладиаторов.

"In the forest of the goddess Furrina," said the ardent Brezovir, "where the unavenged spirit of Gaius Gracchus, with whose noble blood the hatred of the patricians has saturated this sacred, sacred soil, still groans among the oak leaves; in this very forest the oppressed must gather and unite in order to win their freedom." – В лесу богини Фуррины, – сказал пылкий Брезовир, – где еще стонет среди листвы дубов неотмщенный дух Гая Гракха, благородной кровью которого ненависть патрициев напитала эту священную заповедную почву; в этом именно лесу нужно собираться и объединяться угнетенным для того, чтобы завоевать себе свободу.

“As for me,” said one of the gladiators, a Samnite by birth, “I cannot wait for the hour when the rebellion breaks out, not because I have great faith in its successful outcome, but because I am impatient to fight the Romans and avenge the Samnites and Marsians who perished at the hands of these bandits in the holy civil war.” – Что касается меня, то я, – сказал один из гладиаторов, по происхождению самнит, – не дождусь часа, когда вспыхнет восстание, но не потому, что я очень верю в благополучный его исход, а потому, что мне не терпится схватиться с римлянами и отомстить за самнитов и марсийцев, погибших от рук этих разбойников в священной гражданской войне.

“Well, if I didn’t believe in the victory of our just cause, I certainly wouldn’t have joined the union of the oppressed.” – Ну, если бы я не верил в победу нашего правого дела, я бы, конечно, не вошел бы в союз угнетенных.

“And I joined the union because I am doomed to die and I prefer to fall on the battlefield than to perish in the circus.” – А я вошел в союз потому, что обречен умереть и предпочитаю пасть на поле сражения, чем погибнуть в цирке.

At this moment one of the gladiators dropped his sword with the baldric, which he had taken off and placed on his knees. В этот момент один из гладиаторов уронил меч с перевязью, который он снял и положил себе на колени.

This gladiator was sitting on a bench opposite one of the two dining boxes on which some of his comrades were reclining. Этот гладиатор сидел на скамейке напротив одного из двух обеденных лож, на которых возлежали некоторые из его товарищей. He bent down to pick up his sword and baldric, and suddenly exclaimed: Он нагнулся, чтобы поднять меч и перевязь, и вдруг воскликнул:

- There's someone under the bed! – Под ложем кто-то есть!

He saw, or thought he saw, under the bed someone's leg, covered from the knee to the ankle with a white bandage, which, contrary to national custom, many wore in those days, and over this bandage the edge of a green toga was visible. Он увидел, или ему показалось, что он увидел, под ложем чью-то ногу, покрытую от колена до лодыжки белой повязкой, которую, вопреки национальному обычаю, многие носили в эти дни, а поверх этой повязки виднелся край зеленой тоги.

At the gladiator's cry, everyone jumped up, and for a moment there was a commotion, but Crixus immediately exclaimed: При восклицании гладиатора все вскочили, и на минуту поднялось волнение, но Крикс тотчас же воскликнул:

- Look at the oar! – Гляди на весло! Let Brezovir and Torquatus drive away the insects, and we will fry the fish. Брезовир и Торкват пусть прогоняют насекомых,а мы изжарим рыбу.

Two gladiators, following orders, stood at the door, chatting with each other with the most carefree air, while the others, instantly lifting the bed, discovered beneath it a cowering young man of about thirty years old. Два гладиатора, исполняя приказ, стали у двери, болтая друг с другом с самым беззаботным видом, между тем как остальные, мигом подняв ложе, обнаружили под ним съежившегося молодого человека лет тридцати. Seized by four strong hands, he immediately began to beg for mercy. Схваченный четырьмя сильными руками, он начал сразу молить о пощаде.

“Not a sound,” Crixus ordered him in a low, menacing voice, “and no movement, or you will die!” – Ни звука, – приказал ему тихим и грозным голосом Крикс, – и никакого движения, или ты умрешь!

And ten swords, flashing in ten strong hands, warned the unfortunate man that if he even tried to make a sound, he would be sent to the next world in an instant. И десять мечей, блеснувшие в десяти сильных руках, предупредили несчастного, что если он только попытается подать голос, то в один миг отправится на тот свет.

- Ah! – А!. .. . Is that you, the Sabine grain merchant who leaves countless sesterces on the tables? Это ты, сабинский торговец зерном, который оставляет на столах сестерции без счета? - asked Crixus, on whose face and in whose bloodshot eyes a dark and terrible fire sparkled. – спросил Крикс, на лице которого и в глазах, налитых кровью, сверкал мрачный и страшный огонь.

“Believe me, valiant people, I’m not…” the young man began to drawl, looking like a corpse from horror. – Поверьте мне, доблестные люди, я не… – начал тянуть молодой человек, от ужаса сделавшись похожим на труп.

“Shut up, coward!” – Молчи, трус! – one of the gladiators interrupted him, delivering a powerful kick to his stomach. – прервал его один из гладиаторов, нанося ему сильнейший пинок в живот.

“Eumacles,” Crixus said reproachfully, “wait… We need him to speak and tell us what attracted him here and who sent him.” – Эвмакл, – сказал с укором в голосе Крикс, – обожди… Надо, чтобы он заговорил и сказал нам, что его привлекло сюда и кем он был послан.

And immediately he turned to the imaginary grain merchant: И тотчас же он обратился к мнимому торговцу зерном:

– So, not for grain speculation, but for espionage and betrayal… – Итак, не для спекуляций зерном, а для шпионажа и предательства…

“I swear by the high gods… I was entrusted…” the unfortunate man said in a broken and trembling voice. – Клянусь высокими богами… мне поручил… – сказал прерывистым и дрожащим голосом несчастный.

- Who are you? – Кто ты?. .. . Who sent you here? Кто тебя послал сюда?. .. .

– Spare my life... and I will tell you everything... but for the sake of mercy... out of pity, spare my life! – Сохраните мне жизнь… и я вам скажу все… но ради милосердия… из жалости сохраните мне жизнь!

– We’ll decide that later… but for now, speak. – Это мы решим после… а пока говори.

– My name is Silvius Cordenius Verres… I am a Greek… a former slave… now a freedman of Gaius Verres. – Мое имя Сильвий Кордений Веррес… я грек… бывший раб… теперь вольноотпущенник Гая Верреса.

- Ah! – А! So you came here on his orders? Так ты по его приказу пришел сюда?

- Yes, by his order. – Да, по его приказу.

- And what did we do to Gaius Verres? – А что мы сделали Гаю Верресу? And what makes him spy on us and report on us? И что заставляет его шпионить за нами и доносить на нас?. .. . After all, if he wanted to know the purpose of our secret meetings, then, obviously, he was going to report on us to the Senate. Ведь если он хотел знать цель наших тайных сборищ, то, очевидно, собирался затем донести на нас Сенату.

“I don’t know… I don’t know that,” said Gaius Verres’s freedman, trembling all the time. – Не знаю… этого я не знаю, – сказал, все время дрожа, отпущенник Гая Верреса.

- Don't pretend... Don't make a fool of yourself in front of us, because if Verres trusts you enough to entrust you with such a delicate and dangerous matter, it means that he considered you capable of carrying it through to the end. – Не притворяйся… Не строй перед нами дурака, так как если Веррес тебе верит настолько, что мог поручить такое деликатное и опасное дело, это означает, что он тебя счел способным довести его до конца. So, speak up and tell us everything you know, because we will not forgive you for denial. Итак, говори и скажи нам все, что тебе известно, так как мы не простим тебе отпирательства.

Silvius Cordenius realized that these people were no joke, that death was only a few steps away from him; like a drowning man clutching at a straw, he decided to resort to frankness and in this way, if possible, save his life. Сильвий Кордений понял, что с этими людьми шутить нельзя, что смерть всего в нескольких шагах от него; как утопающий хватается за соломинку, он решился прибегнуть коткровенности и этим путем, если возможно, спасти свою жизнь.

And he told everything he knew. И он рассказал все, что знал.

Gaius Verres, in Catiline's triclinium, learned that there was a league of gladiators to organize a rebellion against the laws of Rome and the established authority, and he could not believe that these men, brave and contemptuous of death, so easily abandoned an enterprise in which they had nothing to lose and everything to gain. Гай Веррес в триклинии Катилины узнал, что существовал союз гладиаторов для организации восстания против законов Рима и установленной власти, и не мог поверить, что эти люди, храбрые и презирающие смерть, так легко отказались от предприятия, в котором они ничего не теряли, а могли выиграть все. Therefore, he did not believe the words of Spartacus, who that evening in Catiline's triclinium pretended to be discouraged, lost heart, and expressed the decision to abandon all thought of rebellion. Поэтому он не поверил словам Спартака, который в тот вечер в триклинии Катилины сделал вид, что обескуражен, упал духом и высказал решение бросить всякую мысль о восстании. On the contrary, Gaius Verres was convinced that the conspiracy continued to secretly strengthen and expand, and that one day the gladiators, without the help of the Romans and without the assistance of the patricians, would raise the banner of rebellion at their own risk. Напротив, Гай Веррес был убежден, что заговор продолжал втайне усиливаться и расширяться и что в один прекрасный день гладиаторы без помощи римлян и без содействия патрициев поднимут на свой собственный риск знамя восстания.

After much deliberation as to the best course of action in this matter, Gaius Verres, who was very greedy for money and considered that any means were good and permissible if only he could get it, finally decided to spy on the gladiators, learn their plans, seize all the threads of their conspiracy and report everything; he hoped to receive as a reward for this a large sum of money or the government of a province where he could honestly become rich by legally robbing the inhabitants, as, unfortunately, most quaestors, praetors and proconsuls were accustomed to do; and there was no case that the complaints of the oppressed ever reached and agitated the ever-venal and always ready to bribe Roman Senate. После продолжительных размышлений, как лучше всего поступить в данном случае, Гай Веррес, очень жадный на деньги и считавший, что все средства хороши и допустимы, лишь бы их достать, решил в конце концов устроить слежку за гладиаторами, осведомиться об их планах, овладеть всеми нитями их заговора и донести обо всем; он надеялся в награду за это получить крупную сумму денег или управление провинцией, где он мог бы честно стать богачом, законно грабя жителей, как это обыкновенно, к сожалению, делала большая часть квесторов, преторов и проконсулов; и не было случая, чтобы жалобы угнетаемых когда-либо дошли и взволновали всегда продажный и всегда готовый к подкупам римский Сенат.

To achieve his goal, Verres, a month ago, had instructed his devoted freedman and faithful servant Silvius Cordenius to follow the gladiators, watch their movements and learn all the secrets of their gatherings. Чтобы добиться своей цели, Веррес с месяц тому назад поручил своему преданному отпущеннику и верному слуге Сильвию Кордению идти по пятам за гладиаторами, следитьза их движениями и разузнавать все секреты их сборищ.

The latter, for a month, patiently visited all the brothels and houses of ill repute, taverns and taverns in the poorest districts of Rome, where gladiators most often and in large numbers assembled; by incessant eavesdropping and investigation, he collected certain clues, thoughts and suspicions, and finally came to the conclusion that in the absence of Spartacus, the most honored and respected among these people, the one who should have dealt with the whole planned intrigue, if such really existed, was Crixus. Последний в течение месяца терпеливо посещал все притоны и дома терпимости, кабаки и харчевни в наиболее бедных районах Рима, где чаще всего и в большом количествесобирались гладиаторы; беспрестанным подслушиванием и расследованием он собрал некоторые улики, мысли и подозрения и в конце концов пришел к заключению, что в отсутствие Спартака, наиболее почитаемого и уважаемого среди этих людей, тем, кто должен был справиться со всей задуманной интригой, если таковая действительно существовала, был Крикс. Therefore, he began to keep an eye on Crixus, and since the Gaul often visited the tavern of Venus Libitina, Silvius Cordenius went there for six or seven days, and sometimes even twice a day; and when, after a long and careful investigation, he learned that a meeting of the group leaders would be held that evening, at which Crixus would also be present, he decided on a trick - to crawl under the dining couch at the very moment when the arrival of the gladiators distracted all the attention of Lutacia the One-Eyed, so that no one would have any suspicions about his sudden disappearance. Поэтому он стал следить за Криксом, и так как галл часто посещал харчевню Венеры Либитины, то Сильвий Кордений в течение шести или семи дней приходил туда, а иногда даже два раза в день; и, когда последлительного и точного расследования он узнал, что в этот вечер состоится собрание начальников групп, на котором будет и Крикс, он решился на хитрость – забраться под обеденное ложе именно в тот момент, когда приход гладиаторов отвлек все внимание Лутации Одноглазой, чтобы ни у кого не возникло бы подозрения по поводу его внезапного исчезновения.

When Silvius Cordenius had finished his speech, which consisted at first of broken and incoherent words, uttered in a trembling and hesitant voice, and then full of intonation, feeling and grace, Crixus, who had been watching him attentively, was silent for a while, and then said slowly and very calmly: Когда Сильвий Кордений закончил свою речь, состоящую вначале из отрывистых и бессвязных слов, произносимых дрожащим и нерешительным голосом, а затем полным интонаций, чувства и изящества, Крикс, внимательно наблюдавший за ним, некоторое время молчал, а затем сказал медленно и очень спокойно:

- You are a scoundrel, the likes of which are few! – А ведь ты негодяй, каких мало!

– Do not consider me more than I am worth, noble Crixus, and… – Не считай меня больше того, чего я стою, благородный Крикс, и…

- No, no, you are worth more than you show, and although you have the appearance of a sheep and the soul of a rabbit, you have a subtle mind, and you are cunning to a fault. – Нет, нет, ты стоишь больше, чем показываешь, и, хоть у тебя бараний вид и душа кролика, ум у тебя тонкий, и хитер ты на славу.

“But I have done nothing bad to you... I have carried out the orders of my patron, and it seems to me that, taking into account my sincerity and the fact that I here before you solemnly swear by all the gods of Olympus and hell not to tell anyone, not even Verres, anything of what I have learned and what happened between us, it seems to me that you can grant me life and let me go freely. – Но я ведь не сделал вам ничего худого… я исполнял приказания моего патрона, и мне кажется, что, принимая во внимание мою искренность и то, что я здесь перед вами торжественно клянусь всеми богами Олимпа и ада не передать никому, и даже Верресу, ничего из того, что я узнал и что произошло между нами, мне кажется, что вы можете подарить мне жизнь и дать мне свободно уйти.

“Don’t rush, good Silvius, we’ll talk about this later,” Crixus replied ironically. – Не торопись, добрый Сильвий, мы об этом еще поговорим, – иронически возразил Крикс.

Having called seven or eight gladiators to him, he said to them: Подозвав к себе семь или восемь гладиаторов, он им сказал:

– Let's go out for a minute. – Выйдем на минуту.

He came out first, shouting to those who remained: Он вышел первый, крикнув тем, кто оставался:

- Guard him! – Стерегите его!. .. . And do not do anything bad to him. И не делайте ему ничего дурного.

The gladiators left the room and went through another, long, wide room of the tavern into the alley. Гладиаторы вышли из комнаты и через другую, длинную широкую комнату харчевни прошли в переулок.

“What should we do with this scoundrel?” – Как поступить с этим негодяем? Crixus asked his comrades when they all stopped and surrounded him. – спросил Крикс у своих товарищей, когда все остановились и окружили его.

“What kind of question is that?” – Что за вопрос?. .. . – answered Brezovir. – ответил Брезовир. – “Kill him like a mad dog.” – Убить его, как бешеную собаку.

“Letting him go,” said another, “would be the same as reporting on ourselves.” – Дать ему уйти, – сказал другой, – было бы все равно что самим донести на себя.

“It would be dangerous to keep him alive and keep him prisoner anywhere,” the third one remarked. – Сохранить ему жизнь и держать его пленником где-нибудь было бы опасно, – заметил третий.

“And where could we hide it?” – Да и где мы могли бы его спрятать? asked the fourth. – спросил четвертый.

“So, death?” – Итак, смерть? – asked Crixus, looking around at everyone. – спросил Крикс, обводя всех глазами.

– It’s night now… – Теперь ночь…

– The street is deserted… – Улица пустынная…

“We’ll take him to the very top of the hill at the other end of this street… – Мы его отведем на самый верх холма на другой конец этой улицы…

“Mors sua, vita nostra,” Brezovir concluded as a maxim, pronouncing these four Latin words with a barbaric accent. – Mors sua, vita nostra, – заключил в виде сентенции Брезовир, произнося с варварским акцентом эти четыре латинских слова.

“Yes, it is necessary,” said Crixus, taking a step towards the door of the tavern, but then stopped and asked: “Who will kill him?” – Да, это необходимо, – сказал Крикс, сделав шаг к дверям кабачка, но тут же остановился и спросил: – Кто же убьет его?

No one answered, and only after a minute of silence did one say: Никто не дал ответа, и только после минуты молчания один сказал:

– To kill an unarmed man without resistance… – Убить безоружного и без сопротивления…

“If only he had at least a sword…” said another. – Если бы у него хотя бы был меч… – сказал другой.

“If he could or wanted to defend himself, I would have taken on this task,” added Brezovir. – Если бы он мог или хотел защищаться, я бы взял на себя это поручение, – прибавил Брезовир.

“But to slaughter an unarmed man…” remarked the Samnite Torquatus. – Но зарезать безоружного… – заметил самнит Торкват.

“Brave and noble men,” said Crixus with obvious emotion, “worthy of freedom!” – Храбрые и благородные люди, – сказал с явным волнением Крикс, – достойные свободы! However, for the good of all, it is necessary that someone overcome his disgust and carry out on this man the sentence pronounced by the court of the union of the oppressed. Однако необходимо, чтобы для блага всех кто-нибудь победил свое отвращение ивыполнил над этим человеком приговор, который произнес суд союза угнетенных.

Everyone fell silent and bowed their heads in a sign of humility and obedience. Все замолчали и наклонили голову в знак смирения и повиновения.

– On the other hand, – Crixus continued, – did he come to fight us with equal weapons and in open combat? – С другой стороны, – продолжал Крикс, – разве он пришел сразиться с нами равным оружием и в открытом бою? Is he not a spy? Разве он не шпион? If we had not caught him in his hiding place, would he not have reported us within two hours? Если бы мы его не накрыли в его тайнике, не донес ли бы он на нас через два часа?. .. . And would we not all be thrown into the Mamertine prison tomorrow, to be crucified on the cross in two days on the Sessorian field? И не были бы все мы брошены завтра в Мамертинскую тюрьму, чтобы через два дня быть распятыми на кресте на Сессорийском поле?. .. .

“It’s true, it’s true!” – Правда, правда! – several voices confirmed. – подтвердило несколько голосов.

“So, in the name of the court of the union of the oppressed, I order you, Brezovir and Torquatus, to kill this man. – Итак, именем суда союза угнетенных я приказываю вам, Брезовир и Торкват, убить этого человека.

Both the named gladiators bowed their heads, and all, with Crixus at their head, returned to the tavern. Оба названных гладиатора наклонили голову, и все с Криксом во главе вернулись в харчевню.

Silvius Cordenius Verres, awaiting the decision of his fate, did not cease to tremble with fear. Сильвий Кордений Веррес, ожидая решения своей судьбы, не переставал дрожать от страха. Minutes seemed like centuries to him. Минуты ему казались веками. He fixed his gaze, full of anxiety and horror, on Crixus and his comrades, who had returned to the dining room of the tavern. Он устремил взор, полный тревоги и ужаса, на Крикса и его товарищей, вернувшихся в обеденную комнату харчевни. From the pallor that immediately covered his face, it was clear that he did not read anything good on their faces. По бледности, которая сразу покрыла его лицо, было видно, что он не прочел на их лицах ничего хорошего.

“Well then…” he said in a tearful voice, “will you spare me? – Ну что же… – произнес он слезливым голосом, – вы меня пощадите? Will you spare my life? Оставите мне жизнь?. .. . I… here, on my knees, with the lives of your fathers, your mothers, your loved ones… humbly implore you… Я…здесь, на коленях жизнью ваших отцов, ваших матерей, ваших близких… смиренно вас заклинаю…

“Do we even have fathers and mothers now?” – Разве есть у нас теперь отцы и матери?. .. . – said Brezovir with a gloomy and terrible expression, his face darkened. – сказал с мрачным и страшным выражением, с потемневшим лицом Брезовир.

“Did they leave us anything precious?” – Разве оставили нам что-либо дорогое? said another gladiator, his eyes flashing with anger and vengeance. – сказал со сверкающими гневом и местью глазами другой гладиатор.

“Get up, coward!” – Вставай, трус! – shouted Torquatus. – закричал Торкват.

“Silence!” – Молчать! Crixus exclaimed, and turning to the freedman of Gaius Verres, he added: “You will come with us.” – воскликнул Крикс и, обращаясь к отпущеннику Гая Верреса, прибавил: – Ты пойдешь с нами. At the end of this small street we will confer and decide your fate. В конце этой маленькой улицы мы посовещаемся и решим твою судьбу.

And Crixus, having made a sign to his comrades to support and drag along Silvius Cordenius, to whom he had left the last ray of hope, lest he should raise the whole street to its feet with cries, went out, accompanied by the others, who dragged along the freedman, who looked more like a dead man than a living one. И Крикс, сделав товарищам знак поддержать и тащить с собой Сильвия Кордения, которому он оставил последний луч надежды, чтобы он не поднял на ноги всю улицу воплями, вышел в сопровождении остальных, потащивших отпущенника, более похожего на мертвеца, чем на живого. He did not resist and did not utter a word. Он не сопротивлялся и не произносил ни слова.

One gladiator remained to pay for Lutacia's food and wine. Один гладиатор остался, чтобы заплатить за кушанья и вина Лутации. She was among the twenty gladiators who had come out and did not notice her grain merchant. Она среди этих вышедших двадцати гладиаторов и не заметила своего торговца зерном. Meanwhile, the rest, turning right from the tavern, began to climb up a dirty and winding street that ended at the city wall, in a bare and open field. Между тем остальные, повернув направо от харчевни, стали подыматься по грязной и извилистой улочке, которая оканчивалась у городской стены, в голом и открытом поле.

Arriving here, the group stopped, and Silvius Cordenius again fell on his knees and began to cry and let out groans and cries, appealing to the mercy of the gladiators. Придя сюда, группа остановилась, и Сильвий Кордений снова, опустившись на колени, начал плакать и испускать стоны и крики, взывая к милосердию гладиаторов.

“Do you want to fight with equal weapons against one of us, you vile coward?” – Хочешь ты, подлый трус, сразиться равным оружием с одним из нас? asked Brezovir of the disheartened freedman. – спросил Брезовир упавшего духом отпущенника.

– Oh, have pity... have pity... for the sake of my sons I ask you for mercy... – О, пожалейте… пожалейте… ради моих сыновей прошу вас о милосердии…

“We have no sons!” – У нас нет сыновей! – shouted one of the gladiators. – закричал один из гладиаторов.

“We are condemned to never have them!” – Мы осуждены не иметь их никогда!. .. . – growled the other. – прорычал другой.

“So, you,” Brezovir said indignantly, “can only hide and spy? – Итак, ты, – сказал в негодовании Брезовир, – умеешь только прятаться и шпионить?. .. . You don’t know how to fight fairly? Честно сражаться ты не умеешь?. .. .

– Oh, save me! – О, спасите меня!. .. . Life... I beg you for life! Жизнь… я вас умоляю о жизни!. .. .

“Then go to hell, coward!” – Так иди же в ад, трус! – cried Brezovir, plunging his short sword into the freedman’s chest. – вскричал Брезовир, вонзив свой короткий меч в грудь отпущенника.

“And may all the vile, dishonest slaves perish with you,” added the Samnite Torquatus, striking the fallen man twice. – И пусть погибнут с тобой вместе все подлые бесчестные рабы, – прибавил самнит Торкват, дважды ударяя упавшего.

The gladiators, gathered around the dying man, stood motionless with gloomy and thoughtful faces, not uttering a word and watching the last convulsions of the freedman, who very soon breathed his last. Гладиаторы, сомкнувшись вокруг умирающего, с мрачными и задумчивыми лицами стояли неподвижно, не произнося ни слова и следя за последними судорогами отпущенника, очень скоро испустившего последнее дыхание.

Brezovir and Torquatus thrust their swords into the ground several times to wipe away the blood before it could clot, and then returned them to their sheaths. Брезовир и Торкват несколько раз воткнули свои мечи в землю, чтобы стереть с них кровь раньше, чем она свернется, и затем вложили их обратно в ножны.

And then all twenty of them, serious and silent, walked down the deserted alley and deeper into the busier streets of Rome. А потом все двадцать, серьезные и молчаливые, спустились по пустынному переулку и углубились в более оживленные улицы Рима.

Eight days after the events just related, in the evening, at the hour of the first torch, a man on horseback entered Rome from the Appian Way through the Capuan Gate, wrapped in a cloak to somehow protect himself from the pouring rain that had been flooding the streets of the city for several hours. Восемь дней спустя после только что рассказанных событий, вечером, в час первого факела, со стороны Аппиевой дороги въехал через Капуанские ворота в Рим человек налошади, весь завернувшись в плащ, чтобы хоть как-то укрыться от проливного дождя, который уже несколько часов заливал улицы города.

The Capuan Gate was one of the busiest in Rome, as it opened onto the "queen of all roads," the Appian Way. Капуанские ворота были одни из наиболее оживленных в Риме, так как выходили на «царицу всех дорог» – Аппиеву дорогу. From it diverged the Setian, Calepanian, Aquilesian, Gnatian, and Minucian roads, which led to Suessa, Capua, Cumae, Salernum, Beneventum, Brundisium, and Samnium; therefore, the guards of this gate, accustomed to seeing crowds of people of all classes and dressed in the most varied clothing, on foot, on horseback, in litters, in carriages, in palanquins drawn by two mules, one in front and one behind, entering and leaving at all hours, could not help but be struck by the deplorable state of the rider and his thoroughbred horse. От нее расходились дороги Сетская, Калепанская, Аквилесская, Гнатская и Минуцийская, которые вели в Суэссу, Капую, Кумы, Салернум, Беневентум, Брундизиум и Самниум; поэтому стражи этих ворот, привыкшие видеть входящими и выходящими во всякие часы толпы людей всех классов и одетых в самые разнообразные одежды, пеших, на лошадях, в носилках, в экипажах, в паланкинах, запряженных двумя мулами, одним спереди и другим сзади, тем не менее не могли не поразиться плачевным состоянием, в котором находились всадник и его породистый конь. Both were sweating, out of breath from the long ride, and covered with mud from head to toe. И тот и другой вспотели, задыхались от продолжительной езды и были покрыты грязью с головы до ног.