Kitabı oxu: «Спецпоселение Неясыть»

От автора

История раскулачивания живет в каждом из нас. В каждом, чьи предки пережили разорение, смерть близких и потрясения лагерной жизни, на которую были обречены миллионы людей самых разных национальностей, социальных страт, жизненных воззрений и профессий.

Волна репрессий 1930–1931 годов почти не оставила следа в современной России. От простых крестьян, подвергшихся аресту и уничтожению, почти не сохранилось свидетельств, записей и книг. Эта часть истории, забытая и отверженная современностью, — часть семейной истории миллионов людей, и моя в том числе. Сосланные еще после раскола церкви старообрядцы, в 1930 году мои предки снова попали в спецпоселения, в Томскую область. Мне захотелось воскресить этих людей в книге, где их голоса расскажут новым поколениям о временах, которые забывать просто опасно.

История столетней давности представляет собой неотрефлексированный пласт внутренних установок и страхов. Мы принимаем их за наш собственный выбор, тогда как на самом деле через них с нами говорит опыт предков. Страх выделиться, стать зажиточным, отпустить от себя детей… Недоверие к этому миру и боязнь людей, обладающих властью, — все это опыт наших дедов и прадедов, который течет в наших жилах и предупреждает об опасности. История раскулачивания моей семьи помогла мне осознать множество внутренних представлений о жизни, которые ранее я отождествляла со своим личным выбором. Буду честна: от некоторых я планирую отказаться, другие — утвердились во мне еще крепче.

И все же я с благодарностью и вниманием принимаю то, что транслирует мне моя кровь, понимая, сколько за этим жажды жизни, отчаянного порыва справиться со всеми горестями, приготовленными народу советской властью.

Истории и судьбы в этой книге не являются вымыслом. Каждого из героев я нашла в метриках НКВД, рассекреченных в 1990-е годы, в свидетельствах и рассказах очевидцев, докладных записках и документах о волне репрессий 1930-х годов. Многие из персонажей появлялись в рукописи сами по себе. Они приходили в нее, пока мои руки в задумчивости зависали над клавишами, и рассказывали свои истории. Мне оставалось лишь внимательно прислушиваться к их немым голосам.

Сделать это было нетрудно. Иногда мне казалось, что я, сама не ведая как, заключила с ними сделку: они расскажут мне все, а я напишу об этом. Не потому ли, что я — прямой потомок преданных, изгнанных из своего дома людей, прошедших через все тяготы раскулачивания? Не потому ли, что моя жизнь — то, к чему они стремились: оставить на Земле детей и внуков, которые будут жить в более прекрасном и современном мире?

Вряд ли он стал более справедливым, но мы живы, а значит, цель предков достигнута. Предлагаю вам эту книгу не как художественный вымысел, а как прошлое, случившееся с нашим народом менее чем сто лет назад. Этой книгой я призываю говорить всех замученных, забытых и ушедших в цвете своих лет. Пусть они расскажут через этот текст все, что им пришлось пережить, а я постотараюсь не соврать даже в мелочах.

Часть первая

Миша

В радостной спешке легко что-то позабыть и упустить из виду. Миша Ткаченко, бывший воспитанник детского дома ВЦИК, а теперь красивый и видный юноша, составил в угол у сцены актового зала инструменты для духового оркестра и принялся их пересчитывать. В тот день детский дом ВЦИК выезжал на все лето в пионерский лагерь, в прекрасный сосновый бор под Пушкино. Все этажи гудели возбужденными сборами и смешливыми возгласами. По коридорам носились дети разных возрастов, а некоторые уже собрали свои скромные пожитки в холщовые мешки и уселись группками в коридорах, ожидая выезда. Воспитатели настойчиво разгоняли ребятню по классам, откуда те вскоре возвращались на прежнее место, но уже в большем количестве.

На утреннем собрании Мише поручили сборы оркестра, и теперь все было подчинено одной цели — довезти все в целости, ничего не сломав. Желтоватой медью сверкали трубы, задорные тромбоны и мелодичная валторна. Миша достал из кармана потертый блокнот, заложенный огрызком карандаша, и деловито прописал количество пригодных медных, деревянных и ударных.

Заведовал оркестром сам Георгий Иваныч Хмелев, музыкальный педагог. Знаете, какой человек! В революцию, будучи еще совсем молодым, он выучился у своего дядьки игре на трубе и потом своим умением много добра сделал. Сначала — в полковом оркестре, потом — в «Труде и знамени». А как стал стареть — устроился в детский дом музыкальным воспитателем.

Георгий Иваныч учил детей игре на безапелляционном, как революция, инструменте. Он садился на кругленькую табуретку, расставлял колени для устойчивости и что есть мочи раздувал щеки. Из трубы вырывался пронизывающий и рваный звук, и ребята замирали в благоговении. Воздух в классе оживал от натужного усилия легких, и протяжная труба побуждала к борьбе и славной победе:

Наших сподвижников юные очи

Может ли вид эшафота пугать?

На репетиции Георгий Иваныч Хмелев приходил растрепанный, в примятых штанах и жилетке. Он появлялся в актовом зале минут через пять после начала урока, хитро щурился, видя, что ребята уже разобрали инструменты, и проходил на свое место между рядами мальчишек, по ходу теребя их по плечам и голове.

Миша всегда садился в первом ряду. Знал, что Иваныч, проходя меж учеников, радостно погладит первого, кто попадется, и последнего — из жалости, как бы ругая себя за свое опоздание, а потом, ворча, начнет пересаживать всех, как требует того строй оркестра.

— Давно пора запомнить. Ты, Васька, тут. Рядом с Мишкой, — толкнет Иваныч мальчика. — А вы там трое? Бестии, сколько раз повторять! А ну, трубы вперед!

После выпуска, когда настало время определяться со своей судьбой, Миша не пошел на завод, а остался в оркестре, помощником Георгия Ивановича. Этот выезд в летние лагеря 1931 года под Пушкино был первым в его взрослой жизни. Дверь актового зала постоянно распахивалась, в нее просовывались лихие мальчишеские головы, чинно входили педагоги, чтобы проведать, как идут сборы, и спросить, где Хмелев.

Не желая везти инструмент пыльным, Миша затеял чистку. Через минуту после пересчета инвентаря он набрал в ведро воды, бросил в него тряпку и уселся на ступеньки, сходящие со сцены актового зала.

Прищурившись в сторону труб, которые участвовали в репетициях ежедневно, он решил начать с них. Миша вскочил, принес из-за кулис большое сизое полотно, на которое можно положить уже чистые инструменты, и белоснежное хлопковое полотенце. Это был новогодний подарок руководства активу учителей, который Миша сразу определил для нужд оркестра.

Он аккуратно разложил перед собой полотно и любовно, одну за другой, окунал трубы в эмалированное ведро. Протирал сперва по влажному, потом прочищал щеткой внутреннюю часть кроны и мундштук и напористо натирал тряпкой кулису… После — приходил черед мягкого полотенца. Миша скидывал его с плеча и тщательно промакивал каждую каплю, затаившуюся в складках и сочленениях инструмента. Любовно и бережно, как молодая мать вытирает младенца после купания. Белые пушистые петли вбирали в себя капли, оседая под их тяжестью, и вскоре в руках Миши оказалось уже влажное и непригодное для просушки полотенце.

Перед сценой на развернутом полотне оказались все медные духовые. Они шли аккуратными рядами в том же порядке, в котором их располагал Хмелев в оркестре.

К одиннадцати работа была кончена. Сухой и чистый инструмент Миша разложил по чехлам и сумкам и вынес к дверям.

Тут дверь неспешно распахнулась и из-за нее сперва послышался кислый запах водки, а потом показался Георгий Иваныч.

— Ну как, одолел работу? — обрадовался он, разглядывая согнутую спину парня и мешки в углу. — Вишь, какой осознанный.

Георгий Иваныч похлопал Мишу по плечу и вытер платком свой беззубый рот. На его одутловатом лице со значительным прямым носом и глубоко посаженными, заплывшими глазками, появилась улыбка.

— Георгий Иванович, здравствуйте! — вытянулся Миша. — Все готово! Собрал. Помыл. Уложил.

Хмелев прихмыкнул и начал ворошить приставленные к стене мешки, ворча себе под нос: «Тромбоны… флейты».

— А тарелки, литавры где?

— Георгий Иваныч, все по спискам, — вспыхнул Миша. — Если вы хотите что-то найти, так вот, я все записал. Решал проблему поэтапно, как учили.

Но Иваныч уже не слушал Мишу. Он вытряхнул из мешков трубы и валторну, перевернув их вверх дном, пока ему не сделалось дурно с похмелья. Он бросил дело и хлопнул Мишку по плечу с видом «ладно, сам разберешься…»

В приоткрытую дверь вошла Ольга Арсеньевна — высокая и прямая, как палка, женщина средних лет. Она носила такую же высокую прическу с тщательным начесом; ей по званию положено, как-никак заместитель директора по хозяйственной части. Ольга Арсеньевна взглянула на Хмелева, поджала губы и перевела глаза на Мишу. Взгляд ее смягчился, и она оповестила, что автобусы приехали.

— И мы уже готовы! — горящие глаза Миши выдавали восторг и волнение.

— Михаил, ты… Михаил Георгиевич, вы идите возьмите трех мальчишек. Пусть они вам тут все перетаскают в первый автобус.

Миша выскочил из зала так быстро, что Ольге Арсеньевне пришлось кричать ему вслед:

— На площадку, на площадку идите! Берите пятерых!

После этого она повернулась к Хмелеву. Интенсивный и затхлый запах перегара заставил ее приложить к носу рукав. Она с отвращением посмотрела на худрука.

— А вы смотрите, чтобы все забрали. Да сходите в столовую, попросите супа. Как вас в автобус с детьми сажать?!

Ольга Арсеньевна вышла, а Хмелев, так и не дождавшись ребят, побрел в столовую за гороховой похлебкой и суррогатным хлебом.

* * *

На улице перед входом в здание детдома Миша увидел пять красных автобусов с квадратными окнами, кокетливо выкрашенными белым. На крыше каждого красовалось круглое окошко с рисованной цифрой маршрута четыре.

Дети вывалили вперед, к автобусам, и галдели так, что хоть из пушки пали — никто не услышит. Водители недовольно морщились и щеголевато курили, ожидая, пока воспитатели наведут порядок в толпе. Пускать в автобус такой опасный элемент никто не собирался. Того и смотри, обшивку обдерут, пока толкаются.

В этом галдеже и в пыли, поднятой с каменной мостовой, Миша огляделся и нашел Сашу Васильева. Его кудрявую темную голову в фетровой фуражке он узнал бы и впотьмах.

Саша был сыном репрессированных, которые сгинули в первых рядах. Отец его был белым офицером и казаком. От него у Сашки темный, оливковый оттенок кожи, кудрявые волосы, которые тяжело брить, и карие глаза. От матери, учительницы немецкого, — изящно тонкие руки и ноги, музыкальные пальцы и женская покорность всему, что предлагала Сашке жизнь.

Ткаченко и Васильев неразлучно дружили с тех пор, как попали сюда, деля на двоих горести и радости сиротской жизни. Так как Миша был на пару лет старше, ему не раз приходилось отбивать друга от толпы озверевших беспризорников, распределенных в их учреждение.