Kitabı oxu: «Субпраймы любви»

Точка Лагранжа. Начало

В 2007-м мне было тридцать пять. Я был женат, успешен и устроен ровно настолько, чтобы принимать свою осторожность за ум.

Я не врал… по крайней мере, так мне тогда казалось. Я просто недоговаривал. Не обещал, но оставлял надежду. Не уходил, но вел себя так, чтобы меня ждали. И больше всего я недоговаривал самому себе: что можно любить двоих, при этом никого не обманывая.

Я никогда не считал себя охотником. Я никого не добивался силой, не ломал чужие двери, не требовал невозможного. Я просто всегда находил боковой вход, через который меня еще не должны были впускать.

Эта история началась как игра: легкая, почти невинная, с удобными правилами, которые я придумывал на ходу. А закончилась тем, что у каждого из нас исчезло по семь лет жизни — годы, которые уже нельзя было вернуть, оправдать или честно назвать ошибкой.

Никто из этой истории не вышел невредимым. Но тогда мне еще казалось, что я умею быть осторожным.

***

“ Я звал ее банкиршей, словно предвосхищая ее будущее. Тогда ей было двадцать четыре года. Девчонка из контакт-центра солидного банка. Но все это я узнал позже ”

апрель 2007

Я шел к Вашему банку с таким чувством, будто иду не просто на встречу, а на экзамен. В ICQ у нас все получалось легко: подколки, Ваши смайлики, Ваши неожиданные фразы, вроде: «Ну а чего можно было ждать от жеребца?», «Пуританка, которая пугается собственных желаний». Они звучали игриво, почти дерзко. Но я не знал, кого встречу в реальности: ту самую Наташечку или человека с деловой маской вместо лица.

В холле возвышалась статуя — античная, обнаженная, холодная. Символ банка. Я смотрел на нее и представлял, что вот сейчас Вы появитесь рядом. Тогда этот контраст будет невыносимым.

Вы пришли. Средний рост, легкая походка, чуть напряженные плечи, будто Вы сами не до конца верили, что решились на встречу, — все это сразу бросилось в глаза. Вы машинально поправляли волосы, когда смотрели в сторону. Красная водолазка и джинсы — просто одежда, но ткань подчеркивала линии фигуры, и я поймал себя на том, что это сильнее действует, чем если бы Вы специально старались. В Вашем теле была легкость, некая естественность и уверенность, которые прорывались даже через смущение.

Я сказал:

— Вы похожи на статую. Только живая. Настоящая.

Вы покраснели, отвели глаза. На губах промелькнула улыбка, та самая, из-за которой строки в ICQ казались двусмысленнее, чем они были. Вы махнули рукой — жест неуверенный и грациозный одновременно. В нем было и «оставь», и «останься».

Мы говорили о пустяках. Работа, дела, пара формальных слов… Но я слышал в паузах другое… Между фразами чувствовалось то самое напряжение, что накапливалось месяцами в наших переписках.

Когда Вы ушли, я остался в холле еще на минуту. Смотрел на статую и понимал: она — холодная и неподвижная, а Вы — ее обратное отражение. Живая, чуть смущенная, и от этого еще более настоящая.

Точка Лагранжа. Аська. Побег в интересную жизнь

18 марта 2007

« С Днем святого Патрика! »

« Мы только что из Старого Дублина » .

« Город в зеленом, даже троллейбусы как будто улыбаются » .

« А кто мы? »

« И что за день такой? Я только зеленых человечков знаю :) »

« Мы — это я и жена. Решили почувствовать себя ирландцами » .

« А праздник — просто повод быть чуть веселее, чем обычно » .

« То есть пить и танцевать? »

« То есть не бояться быть собой » .

Он пишет про святого Патрика.

Про змей, изгнанных не из земли, а из людей,

про лепреконов, которые прячут золото под радугой, про то, что легенды нужны, когда скучно быть правильным.

«Вы все время как из книжки!» — появляется через минуту.

« Просто книги честнее новостей » .

Потом — Артур.

Круглый стол.

Верность, Ланселот и Гвиневра. Не как в сказке, а как в жизни — все правильно, но не туда.

Долгая пауза. Потом — подмигивающий и неловкий смайлик.

Через пару дней он пишет про «Клуб-Диван».

Мягкий свет, кресла, джаз...

« Это где танцы без одежды? »

« Это где танцуют без фальши » .

« Вы часто туда ходите? »

« Иногда. Когда нужно вспомнить, что в мире еще есть музыка » .

Смайлик — с языком.

Потом — «:-)»

И снова тишина.

Та, где слышно, как кто-то думает перед тем, как нажать Enter.

Позже — про виски.

Дым, янтарь, терпкость…

« У шотландцев есть пословица: Б удьте осторожны, приучая женщину к виски . П отом всю жизнь будете работать на ее страсть » .

« Это угроза или комплимент? »

« Скорее просьба о пощаде » .

« Поздно :) »

Две минуты — ничего.

Потом коротко: «Интересная пословица». Вечерами они пишут без повода.

Она — из кухни, с ноутбуком на коленях.

Он — из офиса, где давно темно.

« Муж снова на работе. Я с сериалом. Скучно » .

« Тогда выключайте сериал. Я расскажу историю » .

« Давайте. Только с хеппи-эндом :) »

Он отвечает: про меч в камне, про то, что сила — это просто решиться вытащить.

Курсор мигает.

Она пишет: «А если меч не вытаскивается?»

« Значит, ждет своего человека » .

Пауза.

Потом — маленькое черное сердечко.

Поздно ночью:

« Знаете, а ведь интересно , как Вы выглядите в реальности » .

« Опасный интерес » .

« Завтра в обед. Зайдите ко мне в банк. Я буду в красной водолазке » .

Курсор мигает долго.

Он перечитывает слова на экране, словно в этих буквах спрятано дыхание.

Так все началось.

С зеленого паба, лепреконов, виски и смайликов.

Он не соблазнял.

Просто показал, что за окном бывает другая жизнь.

А она решилась шагнуть.

(Лишь много позже из наших переписок я узнал, что они с мужем из рабочего уральского городка, вместе еще со школы: друзья, влюбленные, пара… Они вместе росли и вместе выросли, но изменились и стали разными. Его все время нет дома, он работает и строит их будущее, жертвуя настоящим).

Точка Лагранжа. Высотка

май 2007

Это было в конце мая.

Днем я пишу Вам в ICQ: «Сюрприз. Вы уже были на Антее?»

Ответ приходит почти сразу: «Нет».

« Тогда сегодня пойдем » .

« Куда? »

« Наверх » .

Вы присылаете смайлик.

« Страшно? »

« Не знаю. Проверим » .

Вечером еще светло. В это время года день уже научился задерживаться, хотя тепла все равно не хватает. На улицах пыль после зимы еще не совсем прибило дождями, а деревья только-только по-настоящему зеленеют: не густая июльская зелень, а такая прозрачная, молодая.

Мы встречаемся у входа.

На Вас тонкий топ и что-то легкое поверх, и эта одежда не защитит от ветра на высоте. Вы смотрите вверх, запрокинув голову.

— Туда?

— Туда.

— И высоко?

— Достаточно.

— Очень содержательный ответ.

Внутри тепло, пахнет камнем, стеклом, кофе и чужими духами. Люди заходят и выходят. Кто-то торопится, кто-то говорит по телефону в спину охраннику. Все как обычно. Только мы почему-то едем туда, куда в обычный вечер не ездят.

Лифт поднимается быстро.

Вы сначала смотрите на цифры над дверью, потом — на меня.

— Уши заложило.

— Значит, работает.

— Очень смешно.

Вы сглатываете и снова смотрите на цифры.

Чем выше поднимаемся, тем меньше хочется говорить. Не потому, что нечего сказать. Просто некоторые вещи удобнее откладывать до момента, когда откроются двери.

Наверху ветер сильнее, чем казалось снизу.

Первое, что чувствуешь, — это воздух. Его слишком много после улиц, машин, подъездов, офисов и тесных комнат. Он окутывает, выдувает слова, заставляет щуриться.

Вы делаете несколько шагов и останавливаетесь.

Город внизу уже не тот, по которому мы только что ехали. Машины превращаются в движущиеся точки. Люди пропадают вовсе. Улицы складываются в линии. Между домами вдруг проступают деревья. Снизу их почти не замечаешь, а отсюда видно, сколько в городе зелени.

Вы подходите к ограждению.

— Красиво. — И через мгновение: — Страшно.

— Можно не подходить близко.

— Я уже подошла.

Ограждение холодное, настоящее. И высота тоже настоящая: не телевизионная, не из окна самолета. Есть край, за которым сразу слишком много воздуха.

Вы держитесь за перила обеими руками, смотрите вниз.

Ветер бьет сильнее. Вы вздрагиваете, машинально поднимаете плечи.

— Холодно?

— Немного.

На самом деле заметно.

Я снимаю джинсовую куртку, накидываю Вам на плечи.

Вы чуть оборачиваетесь. Прислонившись к перилам, долго смотрите из-за плеча. На Ваших губах — благодарная улыбка.

Я подхожу ближе, приобнимаю Вас. Вы не отстраняетесь.

Целую.

Порыв ветра взметает Ваши волосы, и они бьют меня по лицу. Вы смеетесь, пытаетесь убрать их рукой. Я тоже смеюсь. Несколько секунд стоим совсем близко, и больше ничего объяснять не нужно.

— Пойдемте, — говорите Вы наконец. — Я замерзла.

Лифт приезжает быстро. Внутри тепло и почти беззвучно после ветра. Вы все еще в моей куртке. В зеркальной стене нас двое, потом — четверо, потом — снова двое. Все зависит от того, куда смотреть.

Двери закрываются. Лифт едет вниз.

Вы следите за цифрами над дверью.

— Быстро.

— Ага.

Несколько этажей проезжаем молча.

Потом Вы спрашиваете:

— А Вы здесь раньше бывали?

— Да.

Вы поворачиваетесь ко мне.

— С женой.

На табло сменяется еще одна цифра.

— Понятно.

И снова смотрите на двери.

Я ничего не добавляю.

Точка Лагранжа. Дождь

Екатеринбург. Июнь 2007

Морось, как пыль, висела в воздухе. Серый свет, мокрый асфальт, стекло, в котором отражался банк на Пролетарской...

Я стоял у обочины и ждал. Не звонил, не писал — просто ждал, хотя мы не договаривались.

Вы почти бежали.

Под зонтом, в той самой красной водолазке, которая светилась под дождем, будто внутри Вас горел маленький огонь.

На секунду Вы замерли, узнав машину, потом тихо вздохнули — и все-таки сели.

— До дома? — спросил я.

Вы покачали головой:

— Прокатимся.

Только и всего.

Мы поехали в сторону «Динамо».

Щетки работали лениво, стекло мгновенно снова покрывалось влагой, и мир за ним превращался в акварельную картинку.

Вы молчали, глядя вперед.

В отражении бокового зеркала я улавливал едва заметную дрожь Ваших губ.

— Странно, да? — сказали Вы. — Дождь, середина дня… и все равно хочется.

Вы произнесли это почти спокойно, но в голосе было что-то хрупкое, как трещина на стекле.

Я свернул подальше от дороги — туда, где старые тополя образовали зеленый купол над аллеей.

Мы остановились.

Машина наполнилась звуком дождя — мягким, ровным, как дыхание.

Вы посмотрели на меня, и в этом взгляде уже не было «нельзя».

Первый поцелуй случился не вдруг — просто расстояние исчезло.

Вы пахли ветром и теплом.

Я почувствовал, как Ваша ладонь ложится на мою шею, как пальцы дрожат от сдержанности.

Вы закрыли глаза и чуть прикусили губу, будто боялись своим выдохом заглушить стук капель по крыше.

Дальше не было времени.

Только близость, такая острая, что казалось, словно воздух в машине искрился.

Мы не говорили ни слова.

Ваши волосы скользнули по моему лицу, запутавшись в дыхании.

Вы притянули меня ближе, будто искали опору, и в тот момент весь город исчез.

Дождь стучал по стеклу, закрывая нас от мира.

Все остальное свелось к звуку, к свету, к телу, которое вспоминает, что оно живое.

Вы тихо выдохнули, прижимаясь лбом к моему плечу.

— Нас могут увидеть… — шепнули.

Я почувствовал, как Вы улыбаетесь на этих словах.

Мы сидели так долго, пока воздух не остыл.

Тогда Вы отстранились, поправили волосы, посмотрели в зеркало — не чтобы убедиться, что все в порядке, а чтобы вернуть себе лицо.

— Мне пора, — сказали Вы тихо.

Я кивнул.

Перед тем как выйти, Вы задержались, провели пальцем по стеклу, оставив на нем прозрачную дорожку.

— Знаете, самое страшное — это когда тебе могут купить все, а тебе не нужно ничего. Кроме одного. И это купить нельзя… Спасибо за обед, — добавили Вы и улыбнулись.

Потом Вы вышли — дождь сразу укрыл Вас, как занавес.

Я остался.

В машине пахло Вами, кожей и дождем.

И я вдруг понял, что именно это чувство — редкое, хрупкое, невозможное — и есть счастье, которое всегда прячется между «нельзя» и «уже поздно».

Точка Лагранжа. Пикник у реки

Июнь 2007

Много лет спустя я спросил Вас:

— Как Вы запомнили ту дату?

Вы ответили без паузы:

— Это был самый длинный день.

Вы улыбнулись.

Я тогда переспросил, решив, что Вы про какую-то мелочь в календаре, про справку, про сданный отчет. Вы качнули головой и больше ничего не объяснили.

Теперь я понимаю: Вы говорили не про солнце. И не про день.

В тот июнь город дышал жаром. Асфальт плавился, машины плыли в мареве, воздух был густым, как воск. К полудню короче становились даже разговоры: люди договаривали до середины и махали рукой. У меня в кабинете весь день гонял теплый воздух вентилятор, и я смотрел на телефон дольше, чем требовалось.

Потом позвонил Вам и сказал:

— Выйдите. Без повода.

Вы согласились. Не спросили куда. Сказали: «Двадцать минут» — и положили трубку первой. Вы всегда завершали разговор.

Вы вышли в белом платье в горошек, с влажными от жары волосами у висков. Сели рядом, поправили подол, улыбнулись:

— Опять к реке?

Я кивнул.

— Тогда заедем за водой. У Вас ведь опять нет воды.

— У меня все есть.

— У Вас всегда все есть, кроме воды.

Мы все равно не заехали.

Дорога уходила в зелень. Окна были открыты, в машине пахло нагретым пластиком и пылью. В магнитоле застревал диск. Я стучал по нему ладонью, и он играл дальше. Вы рассказывали что-то про банк: про план по картам, про начальника, который на каждой планерке уточнял, что нужно говорить по существу, а потом сорок минут рассказывал про свою дачу. Вы смеялись, играли словами, передразнивали интонации. Я почти не отвечал: все нужное уже было в Вашем голосе.

Свернули на грунтовку. Машину повело по колее, и ветки прошлись по крыше.

У берега было тихо. Река блестела. Трава пахла июнем — сухим и немного молочным. Ниже по течению лежала перевернутая лодка, черная от смолы, и над ней летали стрекозы.

Плед жил в багажнике с прошлой осени. Я встряхнул его, Вы придержали угол.

Вы сняли обувь, прошли босиком к воде, попробовали ее пальцами ноги, сказали, что теплая, как чай, который забыли выпить. Потом вернулись и сели.

— Напомните, зачем нам вообще люди, если есть лето?

— Чтобы потом было кому это вспомнить, — сказал я.

Вы посмотрели на меня дольше и пристальнее, но ничего не сказали.

Мы ели роллы из пластиковой коробки (тогда их ели все и везде), пили воду из одной бутылки, и вода была теплой, почти горячей. Солнце стояло прямо над нами, тень ускользала. День как будто подвесили и забыли снять.

Потом Вы нашли в багажнике пневматический пистолет.

— Все еще учите стрелять?

— Попробуйте.

Я поставил три банки на корягу у берега. Первый выстрел ушел выше — Вы зажмурились до того, как нажали.

— Так нечестно, — сказали Вы. — Он дергается.

— Это Вы дергаетесь.

Я подошел сзади, накрыл Вашу руку ладонью.

— Боком. Руку вперед. Вот так.

Чтобы поставить Вас правильно, я чуть повернул Ваш корпус. Ткань платья была теплой, кожа — горячей. Вы задержали дыхание — я почувствовал это ладонью раньше, чем услышал.

Вы выстрелили. Банка дрогнула и упала в траву.

Вы засмеялись и не сразу опустили руку.

Через минуту сказали, что хотите пить, и пошли к машине. Я остался на траве, слушал, как хлопнула дверца, как щелкнул бардачок.

— Не нашла воду! — позвали Вы.

Когда я подошел, Вы стояли боком, опершись коленом о сиденье. Плечи освещены солнцем, волосы спутаны ветром. В салоне было как в печи.

Вы посмотрели на меня через плечо:

— Где она?

Ответа не понадобилось.

В какой-то момент Ваша ладонь скользнула по запотевшему стеклу, оставив прозрачный след. Мы оба засмеялись — слишком уж это было похоже на кино.

Только кино никогда не знает, что будет потом.

Позже мы сидели на пледе. Роллы подсохли, рис распадался, но Вы все равно доели.

Прилетела оса. Вы отгоняли ее листом лопуха и вели с ней переговоры вслух. Говорили, что солнце сегодня слишком щедрое и что в воду Вы не полезете.

— Вы всегда так делаете? — спросили Вы.

— Как?

— Зовете без повода.

— Повод был. Я просто Вам о нем не сказал.

Вы легли на спину, прикрыли глаза локтем и минут на десять уснули — по-настоящему, ровно дыша. Я сидел рядом и слушал реку. Ничто никуда не двигалось: ни вода, ни тень, ни этот час.

Когда солнце стало мягче, Вы сказали:

— Поехали?

— Сейчас. Еще чуть-чуть.

По дороге Вы сняли обувь и положили ноги на приборную панель. Платье чуть задралось, и я ловил себя на том, что смотрю уже не с желанием, а с нежностью… как смотрят на свет в комнате перед тем, как его выключить.

На въезде в город стояли в пробке у моста. Вы молчали и смотрели в окно, и я впервые за день не знал, о чем Вы думаете.

У дома Вы повернулись ко мне:

— Спасибо за день.

Пауза.

— И за то, что не усложняете.

Вы вышли, наклонились, забрали с заднего сиденья сумку, хлопнули дверцей. Тишина стала плотнее.

На стекле остался тонкий след ладони — прозрачный, как память об этом дне. Я не стал его вытирать. Он продержался три дня, до первого дождя.

Теперь, когда наступает июнь и день тянется бесконечно, я вспоминаю реку, жару, белое платье, смех и то, как Вы сказали про самый длинный день.

И правда: длиннее у нас не было.

Точка Лагранжа. Поездка за вином

Июль 2007

Ночь дышала июлем влажная, тяжелая, как мокрая простыня. В салоне работал кондиционер, но я все равно чувствовал, как рубашка липнет к спине. Вы сидели, подобрав под себя ноги, и крутили кольцо на пальце (всегда так делали, когда нервничали).

— Зачем нам в магазин в полночь? — спросили Вы, и я услышал в Вашем голосе улыбку.

— Чтобы был повод не прощаться.

Вы фыркнули, но ничего не ответили. Только отвернулись к окну, и я увидел в отражении бокового стекла, как Вы улыбаетесь.

Город засыпал лениво. На светофорах мы стояли одни — красный свет заливал капот, отражался в лужах, что блестели на асфальте после вечернего дождя. Радио шептало что-то про завтрашнюю жару, но я выключил звук. Хотелось слышать только Ваше дыхание и шорох шин по мокрому асфальту.

Фары встречных машин скользили по салону. Вспышка — и я видел Вашу щеку, родинку у виска, прядь волос, прилипшую к шее. Вспышка — и снова темнота. Вы пахли персиками и чем-то еще… может, ванилью, может, просто летом. Этот запах заполнял все пространство машины, оседал на обивке, на моей коже.

В «Метро» было пусто и прохладно. Наши шаги гулко отдавались под высокими потолками. Из динамиков лилась музыка — кажется, De-Phazz, что-то инструментальное. Холодильники гудели басовито, как улей.

— Смотрите, — я взял бутылку с полки, — Casillero del Diablo. Чилийское. У них там, в долине Майпо, идеальный терруар: днем жарко, а ночью холодно. Виноград страдает ровно столько, сколько нужно для хорошего вина.

— Вы всегда говорите о вине так, — Вы наклонили голову, разглядывая этикетку, — как будто оно живое.

— А разве нет?

Вы засмеялись… нет, скорее выдохнули смех. От этого звука у меня что-то сжалось под ребрами, стало трудно дышать нормально.

В сырном отделе я выбрал камамбер — круглый, в белой коробочке. Надавил пальцем на центр — мягкий, готовый.

— Вам понравится, — сказал я. — Сливочный, с легкой горчинкой.

— Наверное… — Вы пожали плечами, но я видел, как Вы облизнули губы.

На выходе автоматические двери разъехались с механическим вздохом. Ночь ударила в лицо — горячая, пахнущая бензином с заправки через дорогу и чем-то цветущим из сквера. Воздух был таким густым, что его, казалось, можно было трогать руками.

Вы остановились, запрокинули голову, закрыли глаза. Убрали волосы с лица — движение такое привычное, такое Ваше, что у меня перехватило горло. В желтом свете фонарей Ваша кожа казалась золотой.

— Поехали еще немного?..

Эти слова вырвались сами.

Вы открыли глаза, посмотрели на меня долго, как будто что-то решали. Потом кивнули.

Чуть отъехали от «Метро», и нас окружила ночь. Казалось, вокруг была одна сплошная темнота. В свете фар мелькали придорожные кусты, глаза какого-то зверька блеснули и исчезли. Я свернул на обочину у какого-то поля — трава шелестела в темноте, как море.

Заглушил мотор. Тишина обрушилась мгновенно — плотная, почти осязаемая. Только металл остывал с легким потрескиванием, где-то далеко лаяла собака.

— Что мы тут будем делать? — Вы говорили шепотом, как будто боялись спугнуть тишину.

— Смотреть.

Я вышел первым. Гравий хрустнул под ногами. Воздух был прохладнее, чем в городе, пах землей и чем-то зеленым, живым. Сверчки запели свою бесконечную песню.

Вы вышли следом, хлопнули дверью. Звук прокатился эхом и затих.

— Поднимите голову.

Небо обрушилось на нас. Черное, бездонное, усыпанное таким количеством звезд, что дух захватывало. Без городской засветки Млечный Путь тянулся через весь купол — молочная река, текущая в никуда.

— Господи… — выдохнули Вы.

Я взял Вашу руку — пальцы холодные, дрожат чуть-чуть. Повернул Вас немного влево.

— Видите три ярких звезды? Это Летний треугольник. Вега — самая яркая, белая такая. Денеб — в хвосте Лебедя. И Альтаир — в Орле. А между ними видите эту дымку? Это не облака. Это миллиарды звезд в рукаве Лебедя. Мы смотрим прямо в плотную полосу Млечного Пути.

Вы молчали. Я чувствовал, как Вы дышите. В темноте я видел только контур Вашего профиля, но знал, что Вы не моргаете.

— Знаете, что самое невероятное? — шептал я, все еще держа Вашу руку. Она больше не дрожала. — Каждый атом в Вашем теле, кроме водорода, был создан внутри звезды. Углерод, кислород, железо в Вашей крови — все это выплавлялось в термоядерных печах при температуре в миллионы градусов. А потом эти звезды взрывались, разбрасывая свои внутренности по космосу. И из этой пыли через миллиарды лет собрались мы. Ваши ресницы, Ваши волосы, Ваше сердце — все это звездная пыль. Мы — это способ Вселенной посмотреть на саму себя.

Вы медленно опустили голову. Повернулись ко мне. В темноте я едва различал Ваше лицо, но глаза… они светились отраженным звездным светом.

Сверчки замолчали… или я перестал их слышать. Существовали только мы двое и бесконечность над нами.

— Я люблю Вас.

Слова упали между нами обломком метеорита. Тяжелые, неотвратимые, изменившие ландшафт навсегда.

Вы не отводили взгляд. Секунда. Две. Десять. Целая вечность, спрессованная в мгновение. Потом уголок Ваших губ дрогнул — не совсем улыбка, что-то более хрупкое. В этом было все: удивление, как будто Вы услышали свое имя на незнакомом языке; страх — я видел, как дрогнули Ваши ресницы; и еще что-то, для чего у меня не было слов.