Kitabı oxu: «Та, кто рождает и принимает. Серия Живой Свет»

Глава

«Та, кто рождает и принимает»

Книга из серии «Живой Свет»

Ирина Привалова

Пролог

Прежде чем у неё появится имя

Прежде чем у неё появится имя, есть то, что человек знал задолго до всякого мифа. Тело рождает тело. Живое появляется из живого, растёт, стареет и однажды перестаёт быть. Мы не знаем, когда человек впервые задумался о связи между этими двумя событиями, но сам вопрос, вероятно, возник очень рано: если всё живое когда-нибудь заканчивается, что происходит с тем, что однажды появилось на свет?

Человек начинает жизнь в состоянии, которого потом уже не помнит. До рождения он не существует как отдельное существо: его тело развивается внутри другого тела, получает питание, кислород и тепло через него. Рождение становится не только появлением на свет, но и первым отделением. С этого момента человек будет всё больше становиться отдельным: учиться говорить «я», различать своё и чужое, строить собственную жизнь.

Возможно, поэтому вопрос о возвращении возникает в человеческой культуре так настойчиво. Мы точно знаем, откуда начинается отдельная жизнь, но не знаем, куда возвращается отдельность, когда заканчивается тело.

В разных концах света люди снова и снова пытались связать начало и конец. Рядом с ними появлялась женщина, способная дать жизнь и одновременно связанная с умершими, или этой силой становилась сама земля, из которой поднимается зерно и в которую возвращают тело. Умершие могли продолжать присутствовать среди живых как предки, которых помнили, которым оставляли пищу, к которым обращались, — а могли переходить в другой мир, где сама возможность возвращения всё равно оставалась частью рассказа. Ответы различались, менялись вместе с культурами, спорили друг с другом. Вопрос почему-то оставался.

Для меня этот вопрос начался не с мифа, а с работы. Я по профессии врач и много лет видела смерть с той стороны, где она — физиологический факт. Но однажды, дописывая книгу о том, из чего состоит человеческая жизнь, я заметила пробел: если книга о жизни, то где в ней смерть? Не как диагноз и не как несчастье. Как вопрос, который человек задаёт в любую эпоху и в любой культуре.

Эта книга началась с Кали. Меня поразило в ней то, что человеческое сознание обычно разводит по разным сторонам: жизнь и смерть, материнство и разрушение, рождение и кремационный огонь. В её образе они оказываются рядом, в одном теле. Я стала искать другие образы, где начало жизни и её конец встречаются так же тесно.

Передо мной начали появляться разные женщины. Инанна спускается в царство своей сестры Эрешкигаль и сама проходит через смерть. Деметра остаётся наверху, когда её дочь Персефона оказывается среди мёртвых, и от её возвращения зависит плодородие земли. Исида разыскивает тело Осириса, собирает его части и продолжает жить после его смерти, сохраняя его присутствие в сыне, ритуале и памяти. В Андском мире земля принимает семя и тело в одну и ту же почву. В традиции йоруба умершие могут возвращаться в пространство живых как предки. Позднее появляется ещё одна возможность: после смерти человек встречает собственную прожитую жизнь, словно она сама становится тем, кто его ожидает.

Возвращение могло вести в землю или к предкам, а могло — навстречу самому себе, в облике того, кем человек стал при жизни.

Сначала я искала одну богиню. Хотелось найти имя, от которого можно было бы провести линию к Кали, Инанне, Деметре, Исиде и другим фигурам этой книги.

Я не нашла его.

Вместо одной фигуры передо мной оставались отдельные истории. И чем больше я их сравнивала, тем труднее было сказать, что именно в них повторяется.

Поэтому дальше я буду идти от одного образа к другому, не пытаясь заставить их рассказать одну и ту же историю. Где-то эта связь сохранится, где-то изменится до неузнаваемости, а где-то исчезнет вместе с самой богиней. И, возможно, окажется, что меняется не только ответ на вопрос о смерти. Меняется тот, кому человек этот вопрос задаёт.

Но прежде чем у неё появятся все эти имена, остаётся один вопрос.

Куда возвращается то, что было рождено?

Мы начинаем жизнь внутри связи, которую не выбирали и которой не можем помнить. Потом эта связь становится расстоянием. Ребёнок учится отличать себя от матери, своё тело от чужого, своё желание от чужого желания. Постепенно появляется человек, который говорит «я» и знает, что это «я» принадлежит ему.

Этот вопрос может появляться задолго до смерти. Человек способен искать его в матери, в доме, в любви, в земле, в Боге. А когда тело подходит к своему последнему порогу, вопрос становится предельным: куда возвращается отдельность, когда заканчивается тело?

ЧАСТЬ I. ОТКУДА ПРИХОДИТ ЖИЗНЬ?

Глава 1. Тело, которое хоронят

Прежде чем у него появится имя

Задолго до первых записанных мифов человек уже знал, что с телом умершего нужно что-то делать. В пещере Кафзе, на территории современного Израиля, останки людей современного вида пролежали около ста тысяч лет рядом с фрагментами красной охры и каменными орудиями, также окрашенными охрой. Исследователи связывают использование охры с погребением и относят Кафзе к числу древнейших известных намеренных захоронений Homo sapiens. Между этими костями и первыми текстами, которые мы сегодня способны прочитать, лежат десятки тысячелетий. Здесь ещё нет имени бога и нет рассказа о том, что ждёт человека после смерти. Есть тело, которое отделили от пространства жизни и поместили в землю определённым образом.

В Панга-я-Саиди, на кенийском побережье, около 78 тысяч лет назад похоронили ребёнка двух с половиной или трёх лет. Он лежал на правом боку, с согнутыми ногами; голова находилась на какой-то опоре, судя по расположению костей. Верхняя часть тела, вероятно, была чем-то укрыта. За прошедшие тысячелетия всё это исчезло, сохранилась только поза скелета, по которой археологи смогли восстановить часть происходившего. Ребёнка уложили в определённом положении и поместили в специально устроенное место. Кто именно это сделал и что происходило вокруг могилы, мы уже не узнаем. Остаётся сам жест, повторённый в отношении человека, которого больше не было среди живых.

В Сунгире, под нынешним Владимиром, погребение выглядит иначе. Взрослого мужчину и двоих детей, которым было около десяти и двенадцати лет, украсили тысячами бусин из мамонтового бивня, клыками песцов и костяными браслетами. Рядом находились копья, вырезанные из цельного бивня, тела были посыпаны охрой. У детей обнаружены серьёзные физические особенности, которые могли влиять на их жизнь. Почему именно эти люди получили такое погребение и что означали предметы рядом с ними, неизвестно. Но здесь особенно хорошо видно, что смерть не прерывала всех отношений между человеком и его группой. В землю вместе с телом уходили вещи, на изготовление которых был потрачен человеческий труд.

С Шанидаром всё оказалось сложнее. В пещере на территории современного Иракского Курдистана Ральф Солецки в 1960-е годы обнаружил останки неандертальцев; современные датировки относят захоронения комплекса Шанидар к периоду примерно от шестидесяти до семидесяти тысяч лет назад. Вокруг одного из тел нашли большое количество пыльцы, и появилась знаменитая версия о «погребении с цветами»: умершего будто бы уложили на цветочную подстилку. Позднее исследователи предположили, что пыльца могла попасть в пещеру вместе с грызунами или другим естественным путём. Намеренное использование цветов доказать не удалось. Новые раскопки Шанидара, включая обнаружение скелета Shanidar Z, вновь показали сложность погребального поведения неандертальцев, но не превратили первоначальную гипотезу в установленный факт.

На таких примерах особенно хорошо видно, где заканчивается то, что может сказать археология. Она сохраняет тело, положение костей, предметы, следы охры, иногда последовательность действий. Но мысль, стоявшую за ними, приходится восстанавливать. Кафзе говорит о погребении, Панга-я-Саиди — о том, как было уложено детское тело, Сунгирь — о количестве труда, вложенного в погребение. Ни одна из этих находок сама по себе не отвечает на вопрос, представляли ли люди какой-то иной мир, ожидали ли возвращения умершего или связывали смерть с определённой силой. Материальный след остаётся, а его смысл может ускользнуть.

Особенно легко ошибиться там, где хочется получить слишком красивый ответ. История Шанидара это хорошо показывает. Настоящая пыльца стала основанием для рассказа о цветах, а рассказ постепенно приобрёл самостоятельную жизнь, хотя первоначальное объяснение оказалось гораздо менее надёжным. То же может происходить и с более древними погребениями: мы видим повторяющиеся действия и естественно пытаемся связать их с определённым представлением о смерти. Иногда такое предположение окажется верным. Но между предположением и свидетельством остаётся разница, которую нельзя убрать одним красивым объяснением.

Человек очень давно отделяет умершего от обычного пространства жизни. Он тратит время на то, чтобы уложить тело, использует определённые материалы, оставляет рядом вещи. В некоторых случаях это требует значительных усилий всей группы. Что именно означали эти действия для самих людей, мы почти нигде не можем услышать непосредственно. У нас нет их слов, нет рассказа, который объяснил бы нам, почему тело должно лежать именно здесь и именно так.

В человеческой жизни тело дважды оказывается связано с тем, что его окружает. В начале оно развивается внутри другого тела, получая всё необходимое для роста. После смерти его снова помещают в пространство, которое больше не является продолжением человеческого тела: в землю, огонь, воду, воздух. Между этими двумя состояниями проходит вся человеческая жизнь, в которой тело постепенно становится отдельным, узнаваемым как «моё».

И, пожалуй, это самое раннее свидетельство, с которого стоит начинать разговор о жизни и смерти. Сначала перед нами оказывается тело, которое уже стало мёртвым, но ещё продолжает что-то значить для живых. Только гораздо позже человек оставит нам слова о том, откуда берётся жизнь и что происходит с ней после смерти.

Глава 2. Женское тело в глине и кости

Спор о том, что видели в нём сами мастера

Древнейшая из известных нам фигурок такого рода была вырезана из бивня мамонта в пещере Холе-Фельс, в Швабской Юре на юге Германии, по разным оценкам, от тридцати пяти до сорока тысяч лет назад. Небольшое тело сделано с поразительным вниманием к груди, животу и бёдрам, тогда как голова почти не проработана. Вместо лица наверху есть кольцо, поэтому предполагают, что фигурку могли носить подвешенной. Само сочетание подробности и умолчания здесь трудно не заметить: человек, создавший её, умел передать тело и при этом словно не счёл нужным показать лицо. Что именно он хотел сохранить в этом маленьком образе, мы можем только предполагать.

Фигурка из Виллендорфа, найденная в Нижней Австрии в 1908 году и вырезанная из известняка около тридцати тысяч лет назад, устроена сходным образом. Камень для неё принесли издалека, поверхность когда-то покрывала красная охра. Грудь, живот и бёдра снова подчёркнуты, лицо отсутствует, а на голове показано что-то похожее на плетёный убор или уложенные волосы. Долгое время такое тело читали почти автоматически: женщина, плодородие, материнство. Позже американские исследователи Кэтрин Маккойд и Лерой Макдермотт предложили совершенно другую версию. По их мнению, некоторые подобные фигурки могли быть автопортретами женщин, рассматривающих собственное тело сверху вниз. Так они объясняли увеличенные живот и грудь и почти неразличимые ступни. Антрополог Майкл Биссон возражал, что отсутствие зеркала здесь ничего не доказывает: отражение можно было увидеть в спокойной воде. Спор остался.

В Дольни-Вестонице, в Моравии, в 1925 году нашли другую женскую фигурку. Её слепили из местного лёсса, смешанного с водой и обожжённой костной крошкой, а затем обожгли при температуре около пятисот-восьмисот градусов. Она лежала возле очага и была разбита на две части. На поверхности сохранился отпечаток детского пальца, оставленный ещё до обжига, а рядом обнаружили тысячи намеренно расколотых обожжённых фрагментов. Отдельная фигурка здесь уже не выглядит изолированным изображением женщины. Она оказывается частью места, где работали с глиной и огнём, причём в этом участвовали разные люди, в том числе дети. Что именно происходило возле очага, восстановить невозможно, но сама находка плохо укладывается в простой образ предмета, который создали исключительно для поклонения богине.

В Лосселе, на юго-западе Франции, около двадцати пяти тысяч лет назад на известняковой плите вырезали женскую фигуру с бизоньим рогом в поднятой руке. На роге тринадцать насечек, другая рука касается живота, лицо почти не проработано и обращено к рогу. Эти насечки пытались связать с лунными месяцами или количеством менструальных циклов. Возможно, в них действительно было какое-то значение. Но сама плита не оставила нам ключа, который позволил бы выбрать одну из этих версий. Рог остаётся рогом с тринадцатью насечками, женщина касается живота, и дальше начинается наша интерпретация.

Подобных фигурок известно больше двухсот, от Атлантического побережья Европы до Сибири. Их делали из камня, кости, бивня и обожжённой глины. Они отличаются пропорциями, степенью условности, сохранностью лица и конечностей. Само название «палеолитические венеры» появилось гораздо позже и уже содержит чужую этимологию: оно переносит на доисторические изображения имя римской богини красоты. За этим удобным словом легко перестать замечать, насколько разными были сами предметы. Общее между многими из них действительно есть: внимание к женскому телу и особенно к груди, животу, бёдрам. Но этого сходства недостаточно, чтобы узнать их назначение.

На этом сходстве выросла одна из самых известных археологических гипотез XX века: изображения женского тела, встречающиеся на протяжении тысячелетий и на огромной территории, читали как след особого отношения к женщине и её способности рожать. Ещё в XIX веке Бахофен связал древние общества с идеей материнского начала; в XX веке эту линию продолжили Мария Гимбутас, увидевшая в доисторической Европе следы религии Великой Богини, и Мерлин Стоун, сделавшая эту картину частью истории о вытеснении древней женской религиозности патриархальными системами. Но сама фигурка Холе-Фельс, Виллендорф или Лосселя не сообщает нам, что перед нами богиня. Между изображением и именем, которое мы ему даём, есть ещё один шаг.

Другие объяснения тоже не закрывают вопрос. Фигурки могли быть связаны с плодородием, материнством, беременностью, защитой при родах. Некоторые исследователи связывали их особенности с климатическим и пищевым стрессом ледниковых периодов. Возможно, часть из них имела личное значение и использовалась в повседневной жизни. Возможно, разные предметы выполняли разные функции, а современная привычка объединять их одним словом создаёт сходство, которого для самих людей могло не существовать. Чем больше фигурок сравнивают между собой и чем внимательнее изучают место их обнаружения, тем труднее представить единый сценарий.

Чатал-Хююк в центральной Турции стал одним из самых известных примеров того, как такая интерпретация может закрепиться. В 1960-е годы Джеймс Меллаарт представил поселение как центр культа Великой Богини, и эта картина долго воспринималась почти как установленная характеристика памятника. Позднейшие исследования заставили посмотреть на находки иначе. Линн Мескелл обратила внимание на следы использования фигурок: многие из них были потёрты и обломаны так, как изнашиваются вещи, которые часто берут в руки, а не предметы, которые хранят в одном месте как священные. Среди изображений встречаются фигуры с признаками старения, с обвисшей грудью и животом. Розмари Джойс поставила вопрос ещё шире: насколько наши представления о женском теле, власти и святости вообще применимы к обществам, которые жили несколько тысячелетий назад?

После Чатал-Хююка слово «богиня» уже невозможно произносить с прежней уверенностью. Но и полностью отказаться от вопроса тоже не получается. Женское тело действительно появляется в археологическом материале снова и снова, причём это внимание продолжается на протяжении огромного периода и распространяется на несколько континентов. Можно спорить о назначении отдельных фигурок, о причинах подчёркнутых форм, о том, были ли они личными предметами или частью обряда. Спорить приходится именно потому, что сами изображения не дают однозначного ответа. Они сохранили тела, но не сохранили объяснение, которое когда-то сопровождало их создание.

Мы не можем восстановить по этим изображениям единую систему верований. Но сам набор связей, который позднее снова и снова возникает в мифах, уже знаком: женское тело, рождение, плодородие, земля. Возможно, важен здесь не вопрос о том, поклонялись ли древние люди Великой Матери, а другой вопрос: почему человеческое воображение так легко соединяет в одном образе способность давать жизнь и пространство, в котором жизнь возникает.

Для меня в этой неопределённости есть особый интерес. Я начинала искать в древних женских изображениях след одной идеи, которая связывала бы рождение и смерть. Вместо готового ответа обнаружилось множество маленьких предметов, разделённых тысячелетиями, расстояниями и, вероятно, совершенно разными человеческими историями. Они похожи настолько, чтобы заставить задавать вопрос, и различаются настолько, чтобы не позволить ответить на него слишком быстро.