Kitabı oxu: «Тайна особняка на Гросвенор-сквер»

Глава 1. Анализ на рассвете

Лондонский туман в ноябре 1889 года напоминал густой, грязновато-желтый суп, который медленно и неумолимо вползал в мельчайшие щели оконных рам нашей квартиры на Бейкер-стрит, 221-Б. Он оседал липкой влагой на стеклах, размывая контуры проезжающих мимо двухколесных кэбов и превращая фигуры редких пешеходов в колеблющиеся призрачные силуэты.

Шерлок Холмс сидел у камина, поджав под себя длинные худые ноги, одетый в свой просторный мышино-серый халат. С самого рассвета он не произнес ни единого слова, сосредоточенно куря старую, почерневшую от времени трубку из корня вереска, набитую крепким черным табаком. Как медик, я не мог одобрить эту его пагубную страсть, разрушающую здоровье, но спорить с Холмсом в такие минуты было бесполезно. В комнате стоял такой плотный, сизый дым, что голова моего друга казалась отрезанной от тела и парящей в глубине мрачной пещеры, а едкий запах табака неприятно першил в горле.

Я лениво перелистывал утренний выпуск «Таймс». Причудливая лондонская сырость снова пробудила во мне старую ноющую боль – этот болезненный сувенир я привез с собой из далекого Афганистана, где роковая пуля из джезаила настигла меня в Майвандской битве. Каждое движение отзывалось тупой судорогой, заставляя меня замереть в кресле.

– Вы напрасно проявили такую небрежность к мази из окопника и камфоры, которую я столь тщательно приготовил для вас в прошлый четверг, Ватсон, – внезапно произнес Холмс.

Он даже не повернул головы в мою сторону, продолжая аккуратно капать какую-то едкую жидкость из стеклянной пипетки в пробирку. Я невольно вздрогнул и отложил газету на колени, искренне изумленный его внезапным замечанием.

– Поразительно, Холмс! – воскликнул я, покачав головой. – Ушам своим не верю. Откуда вы можете знать, что в данную секунду я думаю именно о своей старой ране? Я ведь не издал ни единого стона и, как мне казалось, ничем себя не выдал. Ваша проницательность начинает казаться мне чем-то поистине сверхъестественным.

Холмс тихо, сухо рассмеялся. Он не обернулся, но я увидел в отражении чисто вымытого стекла шкафа с реактивами, как блеснули его серые глаза.

– Мой дорогой Друг, в этом нет ни капли мистики, всё дело исключительно в геометрии ваших движений и элементарном наблюдении, – ответил он, наконец откладывая пипетку и поворачиваясь ко мне лицом. – Последние пять минут вы держите «Таймс» под углом, который удобен не вашим глазам, а вашему левому локтю. Вы плотно прижали руку к туловищу – это типичная защитная реакция человека, оберегающего ноющий сустав. Вы утверждаете, что не шевелились, но я прекрасно видел в отражении, как каждые полминуты вы осторожно косились на окно, за которым разыгрался типичный лондонский ливень. Для человека с пулей в плече такая погода – худший враг.

– Допустим, – согласился я. – Но при чём тут мазь и моя небрежность?

– А это самое любопытное, – улыбнулся Холмс, кивнув на мой воротник. – Из вашего кресла доносится отчетливый запах камфоры. Взгляните на свой левый лацкан – там красуется свежий жирный мазок. Вчера ночью, когда шторм только начинался, вы в темноте пытались нащупать моё лекарство на полке. Но вместо того чтобы раздеться и втереть линимент как положено врачу, вы спросонья нанесли его вслепую, прямо через воротник халата. Целебный окопник остался на сукне вашей одежды, а ваше плечо до сих пор сковано спазмом. Отсюда вывод: мазь вам не помогла, плечо ноет, а дождь за окном заставляет вас вспоминать Афганистан. Логично?

– Вы правы, как и всегда, – признал я с искренней улыбкой, удивленный тем, как легко он разложил по полочкам мои тайные действия. – Но каков ваш собственный диагноз на сегодня, Холмс? Вы так и не прикоснулись к завтраку, который миссис Хадсон принесла еще три часа назад, а ваша верная скрипка молчит со вчерашнего вечера. Для любого, кто знает ваши привычки, это весьма тревожный знак. Обычно ваше утреннее затворничество в лаборатории означает, что ваш сверхактивный разум отчаянно ищет пищу и вы просто пытаетесь убить время своими химикатами.

Холмс наконец отложил предмет своих изысканий и неторопливо повернулся ко мне от лабораторного стола. Его серые, глубоко посаженные глаза лихорадочно и азартно блестели.

– Мой дорогой Ватсон, сегодня вы ошибаетесь, я вовсе не убиваю время, – ответил он. Длинным, тонким указательным пальцем он указал на предмет, лежавший рядом с микроскопом посреди разбросанных склянок.

Это был кусок плотного, дорогого белого шелка, безжалостно вырезанный из какой-то одежды. Прямо в самом центре этого белоснежного лоскута красовалось темное, маслянистое пятно овальной формы.

– Вы решили, что я скучаю? О нет! Лондон стал невыносимо, смертельно скучен для Скотленд-Ярда, Ватсон. Настоящие, мыслящие преступники перевелись в этом городе. Карманники, уныло крадущие сосиски у мясников в Уайтчепеле, и пьяные матросы, устраивающие банальные поножовщины в доках – вот и весь их контингент. Но этот скромный лоскут шелка... Он вернул мне подлинный вкус к жизни. Этот клочок ткани заставил мой мозг работать на полную мощность с той самой секунды, как личный слуга графа доставил его на Бейкер-стрит, пока вы еще предавались безмятежным снам.

– И что же в нем такого особенного? – спросил я, наклоняясь вперед и с любопытством разглядывая ткань. – На первый взгляд, это просто грязная тряпка.

– Это фрагмент ночной сорочки достопочтенного Генри Сэвилла, лорда-хранителя Малой печати и седьмого графа Сэвилла, – многозначительно произнес Холмс. – Его личный слуга привез этот трофей на Бейкер-стрит ровно три часа назад. Он утверждает, что его личный рабочий кабинет, совмещенный со спальней в особняке на Гросвенор-сквер, посещает неуловимый ночной гость. Этот визитер не крадет золото, не трогает фамильное серебро и дорогие безделушки, которые лежат на виду. Он проникает туда исключительно ради старинных документов. А во время их последнего ночного столкновения в темноте хозяин сумел крепко схватить таинственного гостя, однако тот вырвался, нанес сильнейший удар и скрылся. В момент их физического контакта на сорочке графа и остался этот самый след.

Я поднялся со своего места, подошел к столику, взял лоскут в руки и, как дипломированный медик, внимательно изучил структуру загрязнения, поднеся ткань к самому носу. Пятно было вязким, глубоко въевшимся в волокна ткани и пахло чем-то специфическим – сладковатым, слегка напоминающим горький миндаль, но с очень резкой, отчетливой примесью тяжелого минерального сырья.

– Это какой-то редкий восточный яд? – спросил я, чувствуя, как чисто профессиональный интерес начинает брать надо мной верх. – Возможно, растительного происхождения?

– Нет, Ватсон, это вовсе не яд, – ответил Холмс, покачав головой. – Это смазочное вещество. Очень редкое, невероятно дорогое машинное масло, которое используют часовщики для сложнейших механизмов башенных курантов или... – Холмс сделал интригующую паузу, пристально глядя мне прямо в глаза, – для точных оптических приборов высокого разрешения, производимых исключительно на заводах Карла Цейсса в Йене.

Но самое пикантное заключается в природе этого загрязнения. Ткань буквально пропиталась им в результате короткой, но чрезвычайно яростной борьбы в абсолютной темноте, когда редкое масло из раздавленной масленки нападавшего перешло на шелк графа.