Kitabı oxu: «Там, где мавка бродит»

О Моревице

Где мавка бродит меж ракит, Где тёмна реченька молчит, Где кличут мёртвые во сне — Не отвечай им в тишине.

Где дом стоит лицом к воде, Где нить краснеет на гвозде, Где рябь хранит чужую боль — Не дай у речки клятвы вслух.

Где лес не всякого простит, Где птичий глаз в ветвях блестит, Где стынет след у старых врат — Не обернись, коль звал не брат.

Где бабьи руки держат тьму, Где смерть приходит не к тому, Где кровь зовёт через года — Не уходи одна туда.

А если всё ж пришла пора, И имя вспомнила вода, То встань у берега, молчи — И правду в сердце отыщи.

Пролог

Маленькая Яра смутно понимала, что происходит.

Она помнила, как засыпала в своей постели у бабушки Нины: под тяжелым одеялом, в теплой комнате, где пахло сушеной мятой, печной золой и чем-то еще — терпким, горьким, бабушкиным. А проснулась уже в машине отца.

За окном стояла ночь.

Нет, не совсем ночь — то мутное, серое время перед рассветом, когда лес кажется гуще, чем днем, а дорога уходит в темноту так, будто ее кто-то нарочно тянет все дальше и дальше.

Отец сидел за рулем, хмурый, как обычно. Только сегодня хмурость была какая-то другая. Глубокие морщины разрезали его лоб, губы были сжаты, а под глазами легли тени. Он выглядел усталым. Очень усталым. Будто совсем не спал.

- Папуль, - сонно позвала Яра. - А почему мы едем домой?

Павел не сразу ответил. Его пальцы крепче сжали руль.

- Тебе скоро в школу, милая. Нужно подготовиться. Да и лето закончилось уже.

Он сказал это быстро, слишком быстро, словно давно эту мысль в голове держал.

Яра потерла глаза кулачками и повернулась к окну. По стеклу тянулись мутные полосы влаги, за ними мелькали деревья: черные, высокие, тесно стоящие друг к другу. Лес бежал за машиной, как огромный зверь.

И вдруг между стволами что-то скользнуло.

Длинная, почти прозрачная тень. Женская. Или ей так показалось.

Тень будто бежала следом, не касаясь земли.

Яра охнула и зажмурилась.

- Милая? - отец резко посмотрел на нее. - Все хорошо?

Она ткнула пальцем в запотевшее окно.

- Там призрак.

Павел снова посмотрел на дорогу. На этот раз- слишком быстро, словно сам знал, что за ними кто-то следует: - Призраков не существует.

- А я видела.

- Это все бабкины сказки, - глухо сказал он. - Это все она виновата.

Яра нахмурилась.

- Кто, папуль?

Отец не ответил. Только сильнее нажал на газ.

Машина дернулась вперед, и лес за окном потянулся быстрее. Яра прижалась щекой к стеклу, зевнула и вдруг вспомнила, как все началось.

Отец поднял ее с постели ее затемно. Она сначала подумала, что ей снится: холодные руки, торопливые движения, папин сердитый голос, бабушкин голос тоже был строгим и ворчливым. Потом открытая дверь и противный сквозняк отдающий сыростью.

Бабушка Нина стояла в дверном проеме — прямая, высокая, в темном платке поверх ночной рубашки, уже с проседью волосы собраны на затылке. Она не плакала. Даже не дрожала. Только смотрела на Павла так, будто за его спиной призрак стоял, которого мужчина старался не замечать.

- От себя ей не убежать, Павел, - сказала она. - Деревня все равно ее призовет. Ее место здесь.

- Здесь? - Павел почти рассмеялся, но смех это вышел злым и сорванным.- Здесь, Нина? Ты и про Лену так говорила. И что теперь?

Бабушка ничего не ответила.

- Нет, - продолжил он тише, но страшнее. - Моя дочь будет жить как нормальный человек. Она пойдет в школу и заведет друзей, потом поступит в институт, найдет мужа, будет жить. Просто жить. Без твоих этих сказок, обрядов и проклятых речек.

- Не пущу.

- Отойди.

- Она не только твоя дочь.

Павел замер.

Яра, сонная и испуганная, обняла его за шею. Отец держал ее крепко, почти больно. Его сердце стучало под ее ладонью быстро-быстро.

- Не смей, - сказал он. - Не смей втягивать ее туда же. Свою дочь ты потеряла. Я не позволю, чтобы с моей случилось то же самое.

На этот раз бабушка побледнела.

Павел шагнул вперед. Нина не отошла сразу, и тогда он отстранил ее плечом. Не сильно, но Яра все равно увидела, как бабушка качнулась и одной рукой ухватилась за косяк.

- Папа..- прошептала девочка.

Но никто ее не услышал.

Отец вынес ее на крыльцо. Ночь пахла мокрой землей, дымом и рекой. Где-то далеко каркнула птица. Или не птица.

Уже у самой машины бабушка все-таки догнала их. Она не замечала как подол ее белой сорочки становился грязным от капель, а в руке она держала что-то красное.

- Ярушка.

Отец резко обернулся.

- Нина.

- Не тебе,- сказала бабушка — Ей.

Она подошла ближе и протянула девочке бусы. Красны, из мелких гладких камушков, похожих на капли рябины, а снизу свисал кулон в виде листка. В предрассветной темноте они казались почти живыми.

- Носи, не снимай. Это будет твой оберег.

Яра взяла бусы обеими руками.

- Красивые.

- Помнить будешь?

- Буду.

- И приедешь?

- Приеду, бабуленька.

Нина впервые улыбнулась, но совсем чуть-чуть.

- Обязательно приедешь, настанет твой час.

Павел ничего не сказал. Только посадил Яру в машину, захлопнул дверц и сел за руль.

Дом бабушки остался позади: теплые окна, темное крыльцо на котором сидел кот, высокая фигура Нины у ворот. Яра прижала бусы к груди и смотрела, пока дом не скрылся за поворотом. Потом ее снова потянуло в сон.

Сквозь дрему она слышала шум мотора, дыхание отца и странный стук — будто по крыше машины ударяли крылья.

Она уже не видела, как за машиной еще долго летел ворон, тяжело и громко хлопая черными крыльями.

Не видела, как у края леса между деревьями стояла прозрачная женская фигура.

Не слышала, как в Моревице, у темной воды, кто-то тихо произнес ее имя.

Деревня осталась позади.

Но не отпустил.

Она просто замерла в ожидании.

В ожидании когда Ярослава Ланская вернется домой.

В родное болото.

Глава первая

"Вода зовет"

Яра повернулась на бок и натянула одеяло до подбородка. В комнате было тепло, но ей зябко. Где-то в ванной капнула вода.

Раз.

Пауза.

Ещё раз.

Она прислушалась.

Кап. Кап. Кап.

— Да что ж такое, — прошептала Яра.

Она точно закручивала кран перед сном. Уже трижды за последние дни вставала ночью проверять: кухня, ванная, фильтр, трубы. Нигде не текло. Но стоило ей лечь и закрыть глаза, как вода начинала звучать снова.

Иногда это были капли. Иногда — тихий плеск. Иногда — будто кто-то водил ладонью по поверхности реки.

Яра села в кровати, устало убрала волосы с лица. В квартире было темно, только из-за неплотно задвинутых штор падала слабая полоска света от фонаря. На стене она делала прямоугольник, похожий на мутное окно в другой комнате.

Кап.

Она резко отбросила одеяло и пошла в ванную. Плитка холодила босые ступни. В коридоре пахло пылью, влажной шерстью старого пледа и папиным одеколоном, который всегда оставался после него в воздухе — слабый, горьковатый, с чем-то аптечным.

В ванной было сухо.

Кран закрыт. Раковина пустая. На зеркале — ни капли испарины.

Яра открыла воду, закрыла, проверила ещё раз и устало опёрлась ладонями о край раковины.

В зеркале на неё смотрела девушка двадцати пяти лет с бледным лицом, тёмными кругами под глазами и волосами, кое-как собранными на затылке. Ей вдруг стало неприятно от собственного отражения. Не потому, что она плохо выглядела. А потому, что в последние недели она всё чаще ловила в зеркале не себя, а кого-то чужого — такую же Яру, только будто чуть дальше, глубже, за стеклом.

Она моргнула.

На секунду ей показалось, что за её плечом стоит женщина.

Бледная. Длинноволосая. Мокрая. Похожая на нее. Те же круги под глазами и спутанные волосы.

Яра резко обернулась.

Коридор был пуст.

— Хватит, — сказала она себе. — Просто хватит.

Её голос прозвучал слишком громко.

Она вернулась в комнату, взяла телефон и посмотрела на экран. Три часа семнадцать минут. От отца сообщений не было. Значит, дежурство шло нормально или, наоборот, совсем ненормально, но писать было некогда. Да и когда было время отец не часто писал. Он был из тех людей, которым проще было набрать номер и сказать все лично, Яра же была из тех, кто терпеть не мог телефонные звонки.

Яра легла обратно, закрыла глаза и попыталась дышать ровно. Как учил отец. Он всегда говорит: «Участилась тревога, дыши»

Раз. Два. Три.

Резкий звук телефонного звонка заставил ее вздрогнуть и она едва не упала с края кровати. Дрожащей рукой взяла холодный смартфон и взглянула на экран: номер скрыт.

Яра несколько секунд смотрела на телефон, пока он вибрировал в её руке. В три часа ночи скрытые номера не звонили просто так. В три часа ночи либо ошибались, либо сообщали плохие новости. Бабушка всегда говорила, жди беды от того кто приходит в три ночи. В три часа ночи только черти бродят.

Но Яра не верила в чертей, она верила в реализм и поэтому первой мыслью было, что-то случилось с отцом. Все что угодно. После операции ему стало плохо или он попал в аварию, или в больницу ворвались преступники и заставили отца делать нелегальную операцию.

Яра покачала головой. И когда же она стала такой тревожной? Набрав побольше воздуха, ответила:

— Алло?

Сначала в трубке было только дыхание. Не тяжёлое, не больное — глубокое, спокойное. Потом где-то далеко послышался треск, будто ветка переломилась под ногой.

— Ярослава Павловна Ланская?

Голос был мужской. Низкий, ровный. Не старый, но и не молодой. В нём было странное спокойствие человека, который привык говорить не громко, потому что его и так услышат.

Яра села, мало кто называл ее полным именем, да еще и с отчеством в придачу.

— Кто это?

— Вам нужно приехать в Моревицу.

Она не сразу поняла слово.

Моревица.

Оно будто не прозвучало, а упало в комнату: тяжёлое, мокрое, холодное. И сразу запахло чем-то, чего здесь быть не могло. Дымом. Сырой землёй. Рябиной, раздавленной в ладони.

— Что?

— В Моревицу, — повторил мужчина. — Срочно.

Яра помолчала.

— Простите, вы кто?

В трубке что-то зашуршало. Потом послышался другой голос, молодой, раздражённый:

— Я говорил, держи ближе к уху, оно не укусит!

— Лука, если твоя болталка сейчас замолчит, я засуну её тебе в..., — ответил третий голос. Женский. Резкий, хрипловатый, злой.

— Да почему сразу туда? Это телефон вообще-то! И вообще это не гуманно!

— Для тебя — болталка. И стоит она у тебя как крыло от мельницы.

— Это смартфон, Ядвига!

— Смарт у него только в названии.

Яра медленно отняла телефон от уха и посмотрела на экран.

Номер всё ещё был скрыт.

Она снова прижала телефон к уху.

— Алло? Кто вы такие?

В трубке наступила пауза. Потом первый мужской голос сказал, явно отодвинувшись от тех двоих:

— Простите. Здесь не все умеют обращаться с техникой.

— С техникой? — Яра коротко рассмеялась. Смех получился нервным. — Вы звоните мне в три часа ночи со скрытого номера, говорите про Моревицу, а на фоне кто-то ругается из-за телефона. Это что, розыгрыш? Или вы пьяны? Это Лешка придумал, потому что я отказалась идти на свидание?

— Нет.

— Тогда объясните нормально.

Молчание.

— Поздно объяснять по телефону.

— Прекрасно. Тогда я кладу трубку.

— Не кладите.

В его голосе впервые появилась не просьба — приказ. Тихий, но такой, что пальцы сами сжались на телефоне.

Яра разозлилась. Злость была лучше страха.

— Послушайте, я не знаю, кто вы и откуда у вас мой номер, но если это связано с моим отцом, звоните ему. Если с работой — пишите на почту. Если с Моревицей

Она запнулась.

Слово не хотело продолжаться.

— Если с Моревицей, — повторил мужчина, — тем более приезжайте.

— Я там не была двадцать лет.

— Именно поэтому.

У Яры похолодели ладони.

— Вы кто?

На фоне снова раздалось:

— Велес, скажи ей прямо!

Женский голос шикнул:

— Лука, закрой рот.

Яра замерла.

Велес.

Это имя было странным. Слишком странным, чтобы принадлежать обычному человеку из ночного звонка. Оно всплыло в памяти мутно: то ли из бабушкиных сказок, то ли из детских летних вечеров, то ли из книжек, которые отец потом убрал с полки.

— Велес? — переспросила она.

Мужчина не ответил на имя.

— Нина умирает, — сказал он.

В комнате вдруг стало так тихо, что Яра услышала собственный пульс.

— Что?

— Вам нужно приехать, пока не поздно.

— Нет, — сказала Яра автоматически. — Нет, вы ошиблись. Мне бы сообщили. Папе бы сообщили.

— Павлу не сообщили бы.

От этого стало ещё хуже.

— Что значит не сообщили бы?

— Он не тот, кого она ждёт.

Яра встала с кровати. Комната поплыла, и она ухватилась за спинку стула.

— Нина бабушка Нина жива?

На том конце снова повисло молчание. И в нём Яра услышала то, чего там точно не должно было быть: ветер в кронах деревьев. Не городской ветер между домами, а лесной — глубокий, сырой, с тяжёлым дыханием ветвей.

— Пока, — сказал Велес.

Это пока ударило сильнее любого нет.

— Почему она сама мне не позвонила? У нее есть телефон, мы с папой подарили ей.

— Уже не может. И не работает ваш этот телефон.

Яра закрыла глаза.

Бабушка Нина.

Седые волосы. Тёплые руки. Запах трав. Красные бусы на детской ладони. Лето, которое давно стало не воспоминанием, а пятном света где-то далеко.

После того утра, когда отец увёз её из Моревицы, Яра приезжала туда ещё пару раз. Ненадолго. Под присмотром Павла. Без ночёвок у реки, без бабушкиных сказок, без разговоров, которые начинались шёпотом и заканчивались отцовским: Хватит. Каждый их приезд заканчивался руганью отца и бабушки, и каким-то диким желанием Яры убежать далеко в лес. Потом поездки прекратились совсем. Сначала школа. Потом институт. Потом работа. Потом стало неудобно, неловко, поздно.

Нина звонила редко. Поздравляла с днём рождения, спрашивала про здоровье, говорила, что в городе голос у Яры стал быстрым. Яра обещала приехать летом. Потом осенью. Потом как только разгребу работу.

И не приезжала. Бабушка ее понимала и не злилась, отец выдохнул потому что дочь все реже просилась в деревню, а Яра стала забывать это место, словно его и не было никогда.

— Я утром позвоню отцу, — сказала она. — Мы разберёмся.

— Утром может быть поздно.

— Я не поеду ночью в деревню за триста километров по звонку человека, которого не знаю.

— Знаете.

— Нет.

— Сны не врут, Ярослава Павловна.

Она не смогла ответить.

— Особенно те, после которых на подушке пахнет речной водой, — добавил Велес.

Телефон чуть не выскользнул из руки.

В ванной снова капнула вода.

Раз.

— Откуда вы знаете?

— Приезжайте.

— Откуда вы знаете? — повторила Яра громче.

На фоне раздалась возня.

— Дай мне, — прошипела женщина. — Дай сюда, лесная твоя башка, ты её сейчас напугаешь до икоты.

— Ядвига, — устало сказал голос помоложе, — она уже, кажется, напугана.

— Вот именно, ты мне ещё прокомментируй.

Послышался шорох, потом в трубке заговорила женщина:

— Ярослава. Слушай внимательно. Ядвига меня звать. Твоя бабка Нина велела тебя найти. Велела — значит, спорить уже поздно. Собирай вещи и утром выезжай.

— Вы — Яра сглотнула. — Вы врач?

— Хуже.

— Родственница?

— Ещё хуже. - какой-то немного злой смешок вырвался на том конце провода.

— Кто вы?

— Та, кто сейчас пытается не дать твоей бабкиной дурости угробить нас всех, — отрезала Ядвига. — И твоей, кстати, тоже.

— Моей?

— Ты ещё не приехала, а уже мешаешь.

Это было настолько абсурдно, что Яра почти успокоилась. Почти.

— Послушайте, если бабушке плохо, вызовите скорую.

На том конце наступила тишина. Потом голос моложе тихо сказал:

— Она правда городская.

Ядвига выдохнула.

— Скорая тут не поможет.

— Если человек умирает, нужна скорая.

— Если человек умирает правильно, нужна Завесина.

Фамилия ударила неожиданно.

Завесина.

Нина Завесина. Велена Завесина. Мама до замужества. Яра знала эту фамилию, но Павел почти никогда её не произносил. Для него мать была Леной Ланской. Про Завесиных он говорил так, будто это не род, а болезнь.

— Я не Завесина, — сказала Яра.

Женщина на том конце усмехнулась.

— Вот приедешь — посмотрим.

Связь снова зашуршала.

— Яра, — сказал теперь молодой голос, Лука кажется, уже ближе к телефону, чуть мягче. — Ты только не тяни. Тут нехорошо всё.

— Что именно нехорошо?

— Всё, — честно сказал он. — У нас обычно или плохо, или очень плохо. Сейчас вот второе.

Яра почти видела, как Ядвига отнимает у него телефон.

— Утром, — сказала она. — Первый автобус. Первая машина. Первая попутка. Что угодно. Хоть в ступе лети, хотя ты этого не умеешь еще. И не говори Павлу, пока не выедешь.

— Что?

— Скажешь — не пустит.

— Вы не знаете моего отца.

— Знаю достаточно.

Яра открыла рот, но Велес снова взял трубку. Его голос оказался тише остальных, и от этого страшнее.

— Приезжайте, пока вас зовут живые.

Связь оборвалась и телефон потух, Яра опустила руку и стояла прислушиваясь к своему дыханию. В квартире было так тихо, что она слышала только нервное биение своего сердца. А потом..

Кап.

Она резко обернулась к двери.

Ничего.

Только тёмный коридор. Только квадрат света на стене. Только её дыхание. Шум машин за окном отрезвил ее. Она начала думать рационально. Первым делом открыла журнал вызовов и нашла номер, что нарушил ее сон. Номера не было. Будто звонка и не существовало вовсе.

Она проверила список входящих. Последним значился вчерашний звонок редактора. Потом сообщение от отца: На дежурстве. Еда в холодильнике. Не сиди до утра.

Скрытого номера не было.

— Нет, — сказала Яра. — Так не бывает.

Телефон ей не ответил. Не зная зачем, она набрала номер отца. Гудки шли долго. Слишком долго, потом вызов сбросился. Наверное отец был на операции. Через несколько секунд пришло сообщение:

Оперирую. Что-то срочное?

Яра посмотрела на экран. Начала печатать, сначала: Мне звонили из Моревицы. Говорят, бабушке плохо.

Стерла.

Написала: Позвони, как сможешь.

Стерла.

В итоге отправила:

Всё нормально. Позвони утром.

Она положила телефон на стол и села на кровать.

Утром.

Да. Утром всё станет понятнее. Она дождется отца, найдёт нормальный номер администрации Моревицы, может быть, позвонит в сельский медпункт, если он ещё существует. Возьмёт отгул. Или не возьмёт. Сначала надо выяснить.

Но внутри уже было решение.

Она поедет.

Не потому, что поверила человеку, назвавшемуся Велесом. Не потому, что Ядвига говорила с ней так, будто имела право. Не потому, что Лука назвал телефон болталкой.

А потому, что на подушке действительно пахло речной водой. Никто этого не мог знать и сама Яра не могла объяснить никому. Даже себе. Но чем чаще она слышала в своей голове шум воды, тем сильнее подушка пахла рекой. Это ее пугало.

Она легла ближе к утру, не раздеваясь. Сон пришёл резко, как падение.

Сначала ей снилась квартира. Та же самая, только залитая водой по щиколотку. В коридоре плавали листы её незаконченной статьи, чернила расплывались чёрными пятнами, тапочки отца медленно плыли к двери. Из ванной тянулся камыш. Тонкий, зелёно-серый, мокрый.

Потом стены квартиры раздвинулись.

Она стояла на берегу реки.

Вода была тёмная, почти чёрная. Над ней висел туман. На другом берегу горел одинокий огонёк, и кто-то звал её оттуда.

— Яра

Голос был женский.

Не старый. Не молодой.

Знакомый.

Яра попыталась ответить, но во сне вспомнила надпись, которую ещё не видела в реальности:

Не отвечай, если зовут.

Она зажала рот руками.

Из камышей вышли три девушки.

Одна смеялась, запрокинув голову, и смех её звенел, как вода по тонкому льду. Вторая смотрела испуганно, почти виновато, пряча лицо в мокрых волосах. Третья стояла прямо и серьёзно, глядя не на Яру, а куда-то за её плечо — в лес.

Там между деревьями стояла машина.

Чёрная. Старая. Тяжёлая.

Возле неё — мужская фигура.

Яра не видела лица, но знала: он смотрит на неё.

Потом вода под ногами поднялась выше. До колен. До пояса. Стала ледяной. Что-то коснулось её запястья.

Красные бусы.

Только теперь они были не на шее, а в воде. Нить порвалась, и мелкие камни, похожие на капли рябины, один за другим уходили в глубину.

— Не отдавай, — сказала бабушка Нина.

Яра обернулась.

Нина стояла у самой воды. Бледная, прямая, в тёмном платке. За её спиной шевелилась тень — высокая, мокрая, женская.

— Бабушка?

Нина протянула руку.

— Книгу, Ярушка.

— Какую книгу?

— Пока не поздно.

Вода сомкнулась над её лицом.

Яра проснулась с криком. В комнате было утро. Серое, холодное, неприветливое. Дождь бил по стеклу мелко и зло. Телефон лежал рядом, разряженный почти до нуля. Подушка под щекой была влажной. Яра медленно поднялась, взяла подушку в руки и поднесла к лицу, принюхалась. Подушка пахла рекой. Не сыростью и влажностью от слез или пота. А рекой. Настоящей.

Она встала, подошла к шкафу и достала дорожную сумку. Уверено покидала вещи: пару сменных джинс, свитер, белье, зарядка, обязательно блокнот и пару ручек. Конечно же туда же полетели паспорт и банковская карта, парочка смятых купюр. Потом она остановилась, открыла верхний ящик комода и достала маленькую коробку из тёмного дерева на крышке был вырезан цветок.

Она не открывала эту шкатулку очень давно. Замочек на крышке щелкнул и в недрах шкатулки оббитой темным бархатом лежали бусы. Красные, мелкие камни, похожие на капли рябины, а внизу листочек из темного стекла.

Яра взяла их в ладонь, холодные, казалось словно их только, что не из шкатулки достали, а со дна реки. Яра любила носить эти бусы в детстве, хвастаясь подружкам, но в с возрастом все реже надевала, а потом и вовсе убрала. То к платью не подходили, то те же подружки начинали смеяться, что бусы слишком «бабушкины», а потом она и вовсе о них позабыла.

Телефон ожил на зарядке и сразу завибрировал, вырвав ее из тяжелых воспоминаний. Это был отец. Яра ответила, готовая к тому, что тот сейчас начнет беспокойно спрашивать о ночных звонках.

— Яра? — голос Павла был усталым. — Ты звонила?

— Нет. То есть хотела.

— Что случилось?

Она посмотрела на открытую сумку.

— Мне ночью звонили из Моревицы.

На том конце стало тихо. Так словно отец и не удивился, но и не рад этой новости. Именно тишина напряженного человека не готового говорить о старых деревнях и старых воспоминаниях.

— Кто?

— Не знаю. Какой-то мужчина. Сказал, что бабушке плохо. Потом говорила женщина. Ядвига ее вроде звали, а его так странно Велес.

Павел выдохнул так, будто сдержал ругательство.

— Что именно они сказали?

— Что мне нужно приехать.

— Нет.

Одно слово.

Сухое. Ровное. Окончательное.

Яра сжала бусы в руке и разозлилась. Снова из ванной послышалось тревожное кап.

— Пап, я даже не сказала

— Я сказал нет.

— Бабушка умирает.

— Ты не знаешь, что там происходит.

— Именно поэтому я должна поехать.

— Именно поэтому ты никуда одна не поедешь.

Яра закрыла глаза.

Она знала этот тон. Им Павел разговаривал с пациентами, которые собирались лечиться народными методами, с интернами, спорившими во время операции, с ней — когда речь заходила о Моревице.

— Значит так, поедем вместе, — сказал он. — Я освобожусь после дежурства, посплю пару часов, позвоню, всё уточню. Если нужно будет, съездим завтра.

— Завтра?

— Да.

— Они сказали срочно.

— Они много чего говорят.

— Ты знаешь этих людей?

Пауза.

— Я знаю достаточно, чтобы не хотеть, чтобы ты ехала туда одна.

— Почему?

— Потому что это деревня, Яра. Там люди странные, дороги плохие, связи нет, а ты не была там двадцать лет.

— Это не ответ.

— Другого у меня сейчас нет.

— У тебя никогда нет другого ответа, когда речь про Моревицу.

Павел помолчал.

На фоне у него кто-то позвал: Павел Андреевич! Далеко, приглушённо. Больница жила своей утренней жизнью.

— Я приеду домой через час, — сказал он. — Ты никуда не уходишь. Мы поговорим.

— Мне на работу.

— Возьми отгул.

— Не могу.

Ложь далась легко. Слишком легко.

Потому что отгул она взяла ещё до звонка отца — написала редактору в шесть утра: Плохо себя чувствую, нужно пару дней. Статью отправлю в срок.. Редактор ответил сонным стикером и коротким: Ок, только материал завтра.

— Яра, — голос Павла стал мягче. От этого было хуже. — Пожалуйста. Дождись меня.

Она посмотрела на сумку. На красные бусы. На серое окно. На своё отражение в стекле.

— Хорошо, — сказала она.

— Ты обещаешь?

Яра не ответила сразу.

Внутри что-то холодно дрогнуло. Будто вода под тонким льдом.

— Я поеду на работу, — сказала она. — Потом поговорим.

Это было почти правдой. Она действительно выйдет из дома в сторону метро. Только до работы не доедет. Отцу не нужно ее отвозить, не маленькая же.

Павел устало выдохнул.

— Я скоро буду.

— Хорошо.

Она сбросила вызов.

Несколько секунд стояла неподвижно. Потом надела бусы на шею, самая не зная зачем это делая, но красные камни легли на кожу холодной цепочкой и сразу же на душе стало легче.

Яра взяла сумку с вещами, телефон и пошла на вход. Квартира провожала ее тишиной даже вода перестала капать. На кухонном столе она оставила записку написанную еще вечером, думая, что отправится на работу.

Еда в холодильнике. Не сиди до утра.

Вот так без «я тебя люблю» или «целую, твоя дочь». Яра провела пальцами по бумаге и зачем-то сложила её пополам, закрывая надпись. Даже подумала, а вдруг что случится, а ее последние слова были такими сухими и скупыми на эмоции. Потом выключила свет в прихожей, взяла ключи и открыла дверь.

В коридоре пахло мокрыми куртками и чужими завтраками. Жизнь шла своим чередом, жильцы просыпались, спешили по делам и даже не знали, что Яра обманула сегодня двоих, отца и редактора, отправляясь в деревню, которая когда-то ее так тянула.

Лифт долго не ехал, поэтому Яра решила спуститься по лестнице. Дойдя до первого этажа, она заметила у лифта красную надпись:

Не выходи из комнаты. Не совершай ошибку.

Нахмурившись, она с силой толкнула дверь и дождь ударил прямо в лицо мелкими каплями.

Город шумел, жил, просыпался. Люди спешили к метро, машины стояли в пробке, кто-то ругался по телефону, дворник сгребал мокрые листья к бордюру.

Всё было обычным.

Только где-то под этим шумом Яра слышала воду.

Не дождь.

Не лужи.

Реку.

Она поправила сумку на плече и пошла не к метро, а к остановке междугородних автобусов.

До того как Ярослава перешагнула порог своего дома, ее бабушка, Нина Завесина умирала тяжело, но тихо.

В доме было жарко от печи и холодно от того, что стояло у порога.

Ядвига поняла это сразу, едва переступила через порог. Не смерть — смерть она знала по запаху, по дыханию, по тому, как кожа на лице становится прозрачнее, а руки перестают принадлежать человеку. Здесь было другое. Старый долг. Граница, которую слишком долго держали одни и те же руки.

Нина лежала на кровати у стены. Лицо её осунулось, но глаза оставались ясными.

— Пришла, — сказала она.

— А ты сомневалась?

— Нет. Но надеялась, что раньше.

Ядвига сняла мокрый платок, бросила его на лавку и подошла ближе.

— Если ты собралась умирать с претензиями, я уйду и вернусь через час.

Нина едва улыбнулась.

— Не уйдёшь.

— Не уйду, — согласилась Ядвига и села рядом. — Что натворила?

В углу, на старом сундуке, сидел Тихон. Огромный серый кот смотрел на Ядвигу жёлтыми глазами и молчал. Если Тихон молчал, дело было совсем плохо.

Нина медленно повернула голову к печи.

— Книгу нужно отдать Яре.

Ядвига нахмурилась.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Она в городе.

— Поэтому ты позовёшь её.

— Я позову? Нина, ты в своём уме?

— Пока ещё да.

Из-под подушки Нина достала ключ на красной нити. Рука её дрожала, но пальцы держали крепко.

— В сундуке.

Ядвига взяла ключ.

— Павел её не пустит.

— Павел всю жизнь думал, что может спорить с кровью.

— Он спорил не с кровью. Он спорил с тобой.

— И проиграл.

— Пока не похоже.

Нина закрыла глаза.

— Я больше не удержу.

Ядвига не стала спрашивать, что именно. В доме и так было слышно: где-то под полом шевелилась вода. Не настоящая вода. Та, что приходит раньше реки.

Она открыла сундук.

Фолиант лежал под льняной тканью. Большой, тяжёлый, с потемневшей обложкой, на которой не было названия. Только узор: нити, ветви, волны и женская ладонь, удерживающая тонкую завесу.

Ядвига осторожно взяла книгу.

— Она её не откроет.

— Откроет.

— Она ничего не помнит.

— Вспомнит.

— Ты жестокая старая женщина, Нина Завесина.

— Я просто старая.

— Нет. Старая — это когда спина болит и чай без сахара. А ты даже умираешь так, будто всем дела раздаёшь.

Нина улыбнулась снова, но на этот раз улыбка вышла слабее.

— Ядвига.

— Что?

— Если по дороге встретишь детей

Ядвига подняла глаза.

— Каких детей?

В печи треснуло полено.

Тихон выгнул спину.

Нина прошептала:

— Лесных.

Ядвига выругалась и наклонившись поцеловала старую женщину в лоб, вышла из дома.

Лес встретил её туманом. Ядвига шла быстро, прижимая фолиант к груди под полой пальто. Ворон Каркун летел над ней почти бесшумно — большая тёмная тень между ветвями. Клубок-проводник катился впереди по тропе, но нервничал: дёргался, останавливался, менял направление и тихо стучал нитями о корни.

— Не нравится мне это, — сказала Ядвига.

Каркун каркнул.

— Тебя не спрашивают.

Клубок резко остановился. Впереди, между деревьями, стояли дети.

Сначала Ядвига подумала — обычные. Маленькие фигуры, худые плечи, склонённые головы. Но потом туман шевельнулся, и она увидела кору на их щеках. Иней на ресницах. Пальцы, похожие на тонкие ветки. Глаза — бледные, ледяные, совсем не детские.

Дети леса.

Украденные. Испорченные. Забытые. Мораньи.

— Уйдите с дороги, — сказала тихо Ядвига.

Они молчали. Один сделал шаг. Нормальные бы давно убежали от гневного взгляда этой женщины, но не дети леса. Они были ненормальные увы.

Каркун сорвался с ветки и ударил крыльями по воздуху. Клубок метнулся назад к ногам Ядвиги.

— Не советую, — сказала она

Дети бросились все сразу. Так неожиданно, что Ядвига шагнула назад, хотя и встречалась с этой нечистью ранее.

Их было больше, чем показалось сначала. Они высыпали из тумана, из-за деревьев, из-под корней. Маленькие ледяные руки вцепились в пальто, в рукав, в край книги.

Ядвига ударила первого локтем, второго оттолкнула коленом, на третьего шикнула так, что у того посыпался иней с волос. Каркун клевал, бил крыльями, хрипло ругался человеческим голосом.

Но один из детей — самый маленький, с лицом, почти закрытым сухими листьями, — успел коснуться фолианта.

Обложка обожгла Ядвиге руки холодом.

— Ах ты дрянь мелкая

Книга вырвалась.

Не упала.

Её будто потянуло в сторону леса — резко, сильно, как рыбу на крючке.

Ядвига бросилась следом, но корни вздыбились под ногами. Она упала на колено, больно ударилась ладонью о мерзлую землю и увидела, как дети леса исчезают между деревьями, утаскивая фолиант в туман.

Каркун сел рядом, тяжело дыша.

— Мёртвые галчата и глупцы. — прохрипел он.

— Это были не птицы.

— Всё равно мёртвые. Всё равно глупцы.

Ядвига поднялась, отряхнула полы пальто. Лицо её стало спокойным. Очень спокойным.

Таким, каким оно бывало только перед бедой.

— Значит, так, — сказала она лесу. — Раз по-хорошему не вышло, будем по-моему.

Клубок ткнулся ей в сапог.

— К Велесу, — велела Ядвига. — Быстро.

И клубок покатился между деревьями.

Туда, где лес был старше дороги.

Туда, где ещё можно было успеть позвать Ярославу Ланскую.

Пока её звали живые.

Глававторая.

«Блуднаятропа»

Автобус до Моревицы оказался старым, жёлтым и таким уставшим, будто ездил по этой дороге ещё тогда, когда Яра была маленькой.

Он стоял на дальнем перроне междугороднего вокзала, под низким серым небом, в котором дождь пока только собирался, но уже обещал всё испортить. На лобовом стекле криво висела табличка с выцветшими буквами: МОРЕВИЦА — ЗАЛЕСЬЕ — БОРОВОЕ. Последние две деревни Яра не помнила совсем, а первая смотрела на неё с таблички как слово из сна.

Моревица.

Она приехала на вокзал слишком рано. Сумка тянула плечо, телефон почти сел, а в голове всё ещё стоял ночной голос:

Приезжайте, пока вас зовут живые.

Яра несколько раз пыталась убедить себя, что всё это — бред. Ночной звонок, скрытый номер, женщина с резким голосом, какой-то Лука с болталкой, мужчина, назвавшийся Велесом. В нормальной жизни так не звонили. В нормальной жизни, если бабушке плохо, сообщали родственникам, вызывали скорую, звонили официально, а не посреди ночи с лесным шумом в трубке.

Но в нормальной жизни подушка не пахла речной водой.

И в нормальной жизни красные бусы, которые двадцать лет лежали в деревянной коробке, не становились холодными, стоило надеть их на шею.

Яра машинально коснулась бус под воротом свитера. Мелкие камни лежали на коже тяжёлой прохладной цепочкой. Она взяла их из дома почти не думая, а теперь не могла решить, было ли это глупостью или единственным разумным поступком за всё утро.

Отец ещё не вернулся с дежурства, когда она вышла. Она оставила ему сообщение:

Пап, я на работе. Потом созвонимся.

Отправила — и сразу почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Не вина даже. Скорее детский страх: сейчас он поймёт, догадается, позвонит, запретит, приедет и остановит.

Но Павел не ответил.

Возможно, всё ещё был в операционной. Возможно, уже ехал домой, усталый, злой и не подозревающий, что дочь, вместо редакции, сидит на междугороднем вокзале с билетом до деревни, из которой он однажды увёз её почти силой.

— В Моревицу? — водитель прищурился, когда Яра подошла к автобусу.

Он был невысокий, слегка полный, в синей куртке с потёртыми рукавами. Лицо красное от ветра, глаза маленькие, недоверчивые. На вид ему было лет шестьдесят, но в движениях оставалась бодрость человека, который привык спорить с дорогами, пассажирами и техникой.

— Да, — сказала Яра и показала билет.

Водитель посмотрел сначала на билет, потом на неё.

— К кому?

— Что?

— В Моревицу к кому едете?

Вопрос прозвучал так, будто деревня была не пунктом назначения, а закрытой территорией.

— К бабушке, — ответила Яра. И тут же поправилась: — То есть… к дому бабушки.

— Чья будете?

Она почти ответила Ланская, но почему-то сказала:

— Нины Завесиной внучка.

Водитель перестал жевать спичку.

— А-а, — протянул он. — Нинина, значит.

И посмотрел на неё уже иначе. Не теплее. Не холоднее. Просто внимательнее.

— Садитесь. Только ехать долго. Дорога после дождей — одно название.

В автобусе пахло старым дерматином, мокрой пылью, бензином и чем-то сладким, будто кто-то пролил чай с вареньем ещё прошлой зимой. Яра села у окна ближе к середине. Кроме неё, было ещё несколько пассажиров: бабушка с сумкой на колёсиках, мужчина в камуфляжной куртке, две женщины с пакетами и подросток в наушниках.

Первые полчаса дорога выглядела обычной.

Город тянулся серыми многоэтажками, рекламными щитами, заправками, складами, мокрыми остановками. Потом дома становились ниже, заборы длиннее, дороги грязнее. За окнами пошли поля — скошенные, тусклые, позднеосенние. Чёрные полосы пашни, жёлтая трава, редкие посадки, покосившиеся сараи. Небо висело низко, словно кто-то накрыл землю мокрой ватой.

Яра пыталась читать новости с телефона, но связь то появлялась, то пропадала. Ленты соцсетей грузились обрывками: авария на трассе, новый скандал в городской думе, реклама пальто, сообщение от редактора: Как самочувствие?

Она ответила: Лучше. Завтра пришлю текст.

Ложь давалась всё легче, и это пугало.

Через час из автобуса вышла бабушка с сумкой. Потом мужчина в камуфляже. Потом женщины с пакетами. Подросток сошёл у какой-то остановки возле закрытого магазина, даже не подняв глаз от телефона.

Дальше Яра осталась одна.

Водитель включил радио, но оно шипело и ловило только обрывки чужих голосов. Тогда он выключил и несколько минут ехал молча.

— Давно не были? — спросил он наконец.

Яра подняла взгляд.

— Где?

— В Моревице.

— Давно.

— Оно и видно.

— По чему?

— Кто часто ездит, тот у окна не сидит.

Яра нахмурилась.

— Почему?

Водитель пожал плечами.

— Лес близко и ничего там выглядывать.

Она посмотрела в окно.

Лес действительно подступил почти к дороге. Сначала редкий, сосновый, с просветами между стволами, потом всё гуще. Стволы темнели от сырости. В низинах лежал туман. Осиновые листья, ещё не до конца опавшие, дрожали на ветвях бледными жёлтыми пятнами.

Чем ближе автобус подъезжал к Моревице, тем сильнее у Яры было ощущение, что они едут не вперёд, а назад.

Не в деревню.

В то утро, когда отец нёс её на руках к машине.

Она закрыла глаза.

Не ходи к реке.

Яра резко открыла глаза.

Голос прозвучал не в ушах. Внутри. Не громко, но так ясно, будто кто-то наклонился к самому затылку.

Не ищи её.

— Приехали, — сказал водитель.

— Уже?

— Почти.

Автобус дёрнулся.

Потом ещё раз.

Потом закашлялся, жалобно завыл и остановился посреди разбитой дороги.

Водитель выругался так длинно и искренне, что Яра невольно оценила построение фразы. Потом он выключил двигатель, снова включил, ударил ладонью по панели и окончательно заглушил автобус.

Тишина упала сразу.

Снаружи шумел лес.

— Что-то случилось? — спросила Яра, хотя ответ был очевиден.

— Нет, — мрачно сказал водитель. — Это он так радуется, что почти доехал.

Он открыл дверь, спрыгнул на дорогу и поднял капот. Из-под него тут же повалил пар.

Яра вышла следом.

Воздух был холодный и сырой. Дорога — узкая, грязная, вся в лужах и колеях. С одной стороны тянулся лес, с другой — тоже лес, только ниже и темнее. Никаких домов видно не было.

— Далеко ещё? — спросила она.

Водитель сунул голову под капот.

— До Моревицы? Если по дороге — километров восемь.

— Восемь?!

— А если срезать через лес — минут сорок.

Яра посмотрела на лес.

Лес смотрел в ответ.

— Я подожду.

— Чего?

— Пока вы почините автобус.

Водитель выпрямился и с жалостью посмотрел на неё.

— Девушка, я бы тоже хотел жить в мире, где это чинится за полчаса. Но мы с автобусом давно друг друга знаем. Если он лёг — он лёг с характером.

— Тогда вызовите кого-нибудь.

— Вызову, как связь поймает.

Яра достала телефон.

Одна полоска. Потом ноль. Потом надпись: Нет сети.

Водитель кивнул с видом человека, предупреждавшего человечество веками.

— Вот. А через лес связь не нужна. Через лес ноги нужны.

— Я не знаю дороги.

— Там тропа одна. Вон туда. — Он указал между деревьями. — Идёте прямо, потом налево у старой рябины, потом вниз, потом увидите просеку. Не сворачивать к воде.

Яра замерла.

— Что?

— Не сворачивать к воде, говорю. Там болото. Ничего интересного.

Голос в голове шевельнулся снова:

Не ходи к реке.

— А вы уверены, что это безопасно?

Водитель посмотрел на её городские ботинки, сумку, бледное лицо и, кажется, решил соврать из милосердия.

— Днём нормально.

— Сейчас дождь начинается.

Он поднял глаза к небу.

Первая капля упала Яре на щёку.

— Ну, значит, быстрее дойдёте.

Через пять минут она уже шла по лесной тропе и ненавидела сразу всех: водителя, автобус, скрытые номера, Моревицу, собственное упрямство, отца, который наверняка сейчас вернулся домой и обнаружил пустую квартиру, и особенно себя — за то, что решила, будто сможет просто приехать в деревню, всё выяснить и вернуться.

Тропа сначала и правда была одна.

Узкая, мокрая, утоптанная, с торчащими корнями и следами старых колёс. По краям росли ели, сосны, голые берёзы, рябина с красными гроздьями, почерневшими от дождя. Земля пахла грибами, мокрой корой и прелыми листьями. Где-то далеко стучал дятел или что-то очень похоже на дятла.

Дождь усиливался.

Капюшон быстро промок. Волосы прилипли к шее. Сумка тянула плечо всё тяжелее.

Яра пыталась держаться бодро. Даже вслух сказала:

— Ну отлично. Просто прогулка. Свежий воздух. Лесотерапия.

Лес не ответил.

Телефон по-прежнему не ловил.

Навигатор сначала показывал бодрую синюю точку посреди зелёного пятна, потом завис, потом решил, что Яра находится где-то в трёх километрах от собственной квартиры.

— Спасибо, — сказала она телефону. — Очень помог.

Через десять минут тропа раздваивалась.

Яра остановилась.

Водитель говорил: прямо, потом налево у старой рябины. Рябина стояла справа. Или это была не та рябина? Или он говорил направо у старой рябины? Нет, точно налево. Кажется.

Она выбрала левую тропинку.

Ещё через пять минут вышла к кривому пню.

Очень знакомому кривому пню.

Яра остановилась.

На пне рос мох, похожий на лохматую шапку, а в трещине торчала маленькая сухая веточка. Она уже видела этот пень. Два раза точно. Хотя шла всё время вперёд.

— Нет, — сказала Яра. — Это просто похожий пень.

Сзади кто-то кашлянул.

Она резко обернулась.

Никого.

Только мокрые стволы, туман между деревьями и шорох дождя по листьям.

— Эй?

Ответом стало тихое хихиканье.

Яра почувствовала, как холод пробежал между лопаток.

— Кто здесь?

Из-за пня высунулась маленькая голова.

Сначала Яра решила, что это ребёнок. Грязный, лохматый, в шапке из мха и сухих шишек. Потом голова моргнула слишком круглыми жёлто-зелёными глазами, улыбнулась слишком широкой улыбкой, и из мха на макушке выполз тонкий корешок, как усик.

Существо было ростом ей по колено. Всё будто собрано из коры, листьев, шишек и наглой радости. На плечах — куртка из сухого лопуха, на груди — ожерелье из пуговиц, косточек и чьего-то ключа.

— Здрассте, — сказало оно.

Яра несколько секунд смотрела на него.

Потом закрыла глаза.

Открыла.

Существо никуда не делось.

— Ты мне мерещишься, — сказала она.

Существо обиделось.

— Мерещатся бесплатно. А я при исполнении.

— При каком ещё исполнении?

— При лесном.

— Ага.

— Людей путаю, — важно объяснило оно. — Работа нервная, между прочим.

Яра медленно отступила на шаг.

— Так. Хорошо. У меня галлюцинация от стресса, недосыпа и, возможно, голода.

— Ещё от города, — подсказало существо. — Городские быстро портятся.

— Я не разговариваю с галлюцинациями.

— А сейчас?

Яра открыла рот. Закрыла.

Существо радостно ткнуло в неё пальцем.

— Разговариваешь.

— Отойди.

— Не могу. Я занят.

— Чем?

— Тебя веду.

— Куда?

Существо задумалось.

— Пока не решил.

Яра развернулась и пошла обратно. Или туда, где, как ей казалось, было обратно.

Существо зашуршало следом.

— Туда не надо.

— Почему?

— Там обратно.

— Именно туда мне и надо.

— Так тебе же в Моревицу.

— Я передумала.

— Поздно.

Она остановилась.

— Что значит поздно?

Существо сделало неопределённый жест рукой, в которой держало её резинку для волос.

Яра машинально дотронулась до запястья. Резинки там не было.

— Отдай.

— Нашёл — моё.

— Ты украл.

— У людей всё называется грубо. Украл, заблудил, напугал. А мы говорим: разнообразил день.

Яра шагнула к нему. Существо пискнуло и юркнуло за пень.

— Слушай, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Мне нужно в Моревицу. Там моя бабушка.

Из-за пня показались глаза.

— Нинина ты?

— Да.

Существо моргнуло. Улыбка стала меньше.

— А-а.

— Ты знаешь Нину?

— Все знают Нину.

— Тогда отведи меня.

— Нельзя.

— Почему?

— Велес сказал не трогать.

— Так не трогай. Отведи.

— Это тоже трогать. Только ногами.

Где-то справа послышался тяжёлый ворчливый голос:

— Шиш.

Существо вздрогнуло.

Из-под корня высунулась другая морда — старая, корявая, вся в бороздах, как кусок ожившей коры. За ней показалось маленькое тело, кривые руки, плечи в сухих листьях.

— Что? — невинно сказал первый.

— Велес сказал: не путать Нинину внучку.

— Я не путаю. Я сопровождаю.

— Ты вывел её к пню три раза.

— Пень хороший. Проверенный.

Из-за куста выглянула ещё одна маленькая фигурка — тонкая, зелёная, с листочками в волосах. Она посмотрела на Яру с почти человеческим сочувствием.

— Она мокрая, — сказала фигурка.

— Все мокрые, Листушка. Дождь, — буркнул Шиш.

— Её надо к дому вести.

— К какому? Домов много.

— К Велесу.

Шиш скорчил рожу.

— Скучно.

Откуда-то сверху раздался пронзительный писк:

— Можно к болоту!

Яра подняла голову. На ветке сидело крошечное существо с огромными ушами и лицом, перепачканным грязью.

— Нельзя к болоту, — хором сказали Листушка и старый корявый.

Шиш посмотрел на Яру. Потом на тропу. Потом на её сумку.

— А если случайно?

Старый корявый медленно повернул к нему голову.

— Шиш.

— Ладно-ладно.

Яра стояла посреди леса, под дождём, с мокрыми волосами и сумкой на плече, и смотрела, как несколько лесных существ спорят, можно ли случайно вывести её к болоту.

Странно, но в этот момент страх отступил.

Не исчез. Просто ему пришлось подвинуться, потому что происходящее стало слишком абсурдным.

— Простите, — сказала Яра. — Вы кто вообще?

Шиш выпрямился, расправил лопуховую куртку.

— Блудни мы.

— Очень информативно.

— Лесные, — добавила Листушка.

— Путаем, — пискнул тот, что сидел на ветке.

— Молчи, Писк, — сказал старый.

— А вы? — спросила Яра.

Старый помолчал, будто решая, достойна ли она ответа.

— Корч.

— Шиш, Корч, Листушка и Писк, — повторила Яра. — Отлично. Я сошла с ума в лесу, потом начну есть кору и бегать голая

— Не сошла, — сказала Листушка. — Просто пришла. А кору не надо есть, она не вкусная.

От этих слов стало неуютно.

Голос в голове снова поднялся, теперь громче:

Не ходи к реке. Не ищи её.

Яра обернулась. Между деревьями впереди стало светлее. Туман там был гуще, почти белый. И слышалась вода. Не дождь.

Плеск.

— Это что? — спросила она.

Шиш мгновенно стал слишком невинным.

— Ничего.

Корч медленно закрыл глаза.

— Шиш.

— Оно само!

— Что само?

Листушка испуганно посмотрела в сторону тумана.

— Тропа съехала.

— Тропа не автобус, чтобы съезжать! — сказала Яра.

— Вот у автобуса и спрашивай, — пробормотал Шиш.

Земля под ногами стала мягче.

Яра сделала шаг назад, но сапог чавкнул в грязи и провалился почти по щиколотку. Воздух изменился: в нём появилась болотная сырость, запах стоячей воды, ила, прелых водорослей. Деревья расступились. Впереди открылась заводь.

Камыши стояли высокие, выше человеческого роста. Их метёлки качались под дождём, будто кто-то шептался в них сотнями сухих голосов. Вода была тёмно-зелёная, неподвижная, только капли дождя разбивали поверхность мелкими кругами. Между кочками тянулись узкие полосы трясины. Туман лежал низко, почти на воде.

Яра замерла.

— Это не деревня.

— Смотря для кого, — тихо сказал Шиш.

Корч двинулся к нему, но не успел. Из воды раздался смех. Лёгкий, звонкий, совсем девичий.

Яра повернулась.

Сначала она увидела венок — мокрые травы, белые цветы, тонкие водоросли. Потом лицо. Молодое, красивое, бледное. Девушка сидела в воде по грудь, опираясь локтями о кочку, и смотрела на Яру так, будто они были давно знакомы.

Волосы у неё были светлые, мокрые, с вплетёнными травами. Платье — или то, что было платьем, — липло к коже прозрачной тканью.

— Нинина внучка, — пропела она. — Всё-таки пришла.

Яра сделала шаг назад.

Сапог снова провалился.

— Не бойся, — сказала девушка и улыбнулась. — Хотя нет, бойся. Так честнее.

— Кто ты?

— Стася.

Из камышей послышался ещё один голос, тише:

— Не надо.

Яра увидела вторую девушку. Та стояла почти скрытая камышами: тёмные мокрые волосы, виноватый взгляд, руки прижаты к груди. Она смотрела на Яру смущённо и печально.

Дальше, у самой кромки воды, стояла третья.

Выше, старше, строже. Её волосы казались почти чёрными от воды, лицо было серьёзным. Она не смотрела на Яру. Она смотрела в сторону леса.

— Аглашка, — тихо сказала Стася, не оборачиваясь. — Не делай такое лицо.

— Заткнись, — ответила та.

Яра едва дышала.

Мавки.

Слово пришло само. Не из книг, не из памяти даже — из чего-то более глубокого.

Стася склонила голову.

— Слышишь? Вспоминает.

— Ей нельзя здесь быть, — сказала девушка в камышах.

— Марьяна, ей вообще много где нельзя быть. А она всё равно здесь.

Стася подплыла ближе. Вода вокруг неё не плескалась — расходилась тихо, послушно, как ткань.

— Ты заблудилась?

Яра посмотрела на блудней.

Шиш сделал вид, что рассматривает собственные ногти.

— Меня заблудили.

— Не слово, а красота, — сказала Стася. — Меня заблудили. Надо Луке рассказать.

При имени Лука она чуть изменилась. Улыбка осталась, но стала теплее.

Аглашка резко повернулась.

— Не зови его.

Стася не ответила. В небе над болотом что-то каркнуло. Сначала один раз, потом второй. Яра подняла голову и увидела на сухой ветке у края заводи сидела чёрная птица. Слишком большая для вороны. Перья матовые, будто сажа, глаза белые.

Потом рядом с ней опустилась вторая. И третья.

Марьяна побледнела.

— Стася…

Стася посмотрела на птиц. Потом на Яру. Улыбка исчезла с ее лица.

— Я должна была их позвать, — сказала она почти шёпотом.

— Кого? — спросила Яра, хотя уже не хотела знать.

— Навьих.

Аглашка сжала губы.

— Стася.

Птицы сидели неподвижно. Белые глаза смотрели вниз.

Стася вдруг резко нырнула.

Яра подумала, что та исчезла, но через мгновение мавка вынырнула у кочки и подняла над водой странный предмет.

Ракушка.

Белая, речная, гладкая, с трещиной по краю. К ней была примотана медная проволока, красная нитка и маленькая зелёная пластинка с золотыми дорожками — кусок телефонной платы.

Стася приложила ракушку к губам.

— Лука, — сказала она в неё. — Лука, если ты опять разобрал свою болталку, я тебя утоплю.

Тишина.

Потом из ракушки донёсся треск.

— Я занят! — заорал чей-то голос. — И это не болталка, это рация, я тебе сто раз объяснял!

Стася улыбнулась.

— У нас Нинина внучка в болоте.

Пауза.

— Что?!

— И навьи птицы.

Ещё пауза.

Потом голос сказал уже совсем иначе:

— Не двигайтесь.

Стася посмотрела на Яру.

— Ты слышала. Не двигайся.

— Я и не собиралась!

— Городские всегда так говорят, а потом делают шаг и уходят по пояс.

— Я уже почти по щиколотку!

— Значит, прогрессируешь.

Навьи птицы каркнули снова.

Блудни сбились кучкой у корней. Писк спрятался за Листушку. Корч тяжело вздохнул.

— Велес нас убьёт, — сказал Шиш.

— Не убьёт, — возразила Листушка.

— Хуже. Вот увидишь на дрова нас пустит.

Шиш побледнел под мхом.

— Вот это да. Жестоко.

Через несколько минут камыши с треском разлетелись в стороны.

Из них выскочил рыжий парень.

Он был мокрый, злой, в расстёгнутой куртке, с набором инструментов на поясе и фонариком, болтающимся на груди. Рыжие волосы прилипли ко лбу, на щеке была грязная полоса, ботинки чавкали в воде.

— Стася! — крикнул он. — Я просил: если зовёшь, то по делу!

— Так по делу же.

— У тебя по делу обычно значит: Лука, я нашла странную штуку, она шевелится.

— Она не штука. Она Нинина внучка.

Лука посмотрел на Яру.

Оценил её мокрый свитер, городскую сумку, выражение лица и сапог, уходящий в грязь.

— О, — сказал он. — Тогда шевелиться ей точно не надо. Тут всё, что шевелится, тонет.

— Очень обнадёживает, — сказала Яра.

— А я не для обнадёживания. Я для вытаскивания.

Он шагнул к ней по кочкам так уверенно, будто ходил здесь с закрытыми глазами. Наклонился, протянул руку.

— Давай.

Яра не сразу взялась.

— Ты кто?

— Лука.

— Это я уже поняла.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Ты человек?

Он задумался.

— Ну местные думают, что да.

Стася фыркнула.

— А мы уж тут поспорим.

— Тебя вообще никто не спрашивал, водяная неприятность.

— Мавка я.

— Сегодня ты неприятность.

Яра ухватилась за руку Луки. Он дёрнул её так резко, что сапог с громким чавком вырвался из грязи, а сама она едва не врезалась ему в грудь.

— Осторожно!

— Я и так осторожно. Неосторожно — это когда с пузырями.

— С какими пузырями?

— Потом расскажу. Или не расскажу, чтобы ты спала лучше.

Навьи птицы каркнули.

Лука поднял голову.

— А вот это уже лишнее.

Он вытащил из кармана горсть мелких железных гаек и швырнул их в сторону деревьев. Гайки звякнули о ветки. Птицы разом взлетели, не от страха — скорее от раздражения, тяжело хлопая крыльями.

Аглашка впервые посмотрела на Луку.

— Они вернутся.

— Все возвращаются, — сказал Лука. — Особенно те, кого не звали.

Стася спрятала ракушку.

— Я их не звала.

— Знаю, — ответил он уже мягче.

Яра заметила это. Тон изменился так быстро, что стало ясно: между ними есть что-то, о чём в городе обычно говорили бы долго и неловко, а здесь, похоже, просто знали.

Лука повернулся к блудням.

— А вы, мелкая преступность, чего стоите?

Шиш возмутился:

— Мы лесные силы!

— Лесные силы сейчас получат по шишке за каждую тропу.

— Это насилие по названию!

Корч выступил вперёд.

— Велесу надо сказать.

— Велес уже знает, — сказал Лука. — Когда у него в лесу журналистки в болото падают, он обычно чувствует.

— Я не падала, — сказала Яра.

— Пока, — сказал Лука.

Он повёл её прочь от заводи. Стася смотрела им вслед из воды. На лице её снова появилась улыбка, но уже не такая звонкая.

— Яра! — позвала она.

Яра обернулась.

Аглашка резко сказала:

— Не отвечай.

Стася закатила глаза.

— Я просто попрощаться.

— Всё равно.

Яра промолчала.

Стася улыбнулась шире.

— Умная. Нинина.

И исчезла под водой.

Дорога к дому Велеса оказалась не дорогой, а последовательностью мест, где Лука почему-то знал, куда ставить ногу. Он шёл быстро, иногда придерживал Яру за локоть, иногда отдёргивал её от кочки или ветки. Дождь постепенно стихал, но лес не становился светлее. Наоборот: чем дальше они уходили от болота, тем глубже казался сумрак.

Блудни сопровождали их на расстоянии.

Шиш делал вид, что случайно идёт в ту же сторону. Листушка пару раз подсовывала Яре под ноги сухие ветки вместо скользких корней. Писк пищал из кустов. Корч ворчал так, будто нёс ответственность за моральное падение молодёжи.

— Они всегда такие? — спросила Яра.

— Нет, — сказал Лука. — Сегодня вежливые. При тебе стесняются.

— Они вывели меня к болоту.

— Потому что идиоты.

— Мы слышим! — крикнул Шиш.

— Я на это и рассчитывал!

— Это была творческая навигация!

— Это было покушение на городскую!

— Она сама шла!

— У даже навигатор крякнул, какая с неё ответственность?

Яра устало сказала:

— Я всё ещё здесь.

Лука посмотрел на неё.

— Привыкай. В Моревице о тебе будут спорить так, будто тебя в комнате нет. Особенно если ты в комнате есть.

Она хотела ответить, но впереди между деревьями показался дом.

Сначала — дым. Тонкая серая струйка, поднимающаяся над елями. Потом крыша, низкая, заросшая мхом. Потом стены — тёмные брёвна, будто дом не построили, а вырастили из леса. У крыльца стояла рябина, вся в красных гроздьях. На ветках висели нитки, перья, сухие травы. Рядом лежали поленья, стояли старые лыжи, корзины, связки корней, какие-то кости, аккуратно уложенные вдоль стены.

Яра остановилась.

Дом не выглядел заброшенным. Он выглядел так, будто сам решал, кого считать гостем.

На крыльце стоял мужчина.

Высокий, широкоплечий, светловолосый, с лицом, которое невозможно было назвать ни старым, ни молодым. В нём было что-то от леса после дождя: спокойствие, тяжесть, тёмная глубина. На его куртке цеплялись листья, мох, мелкие ветки, словно лес не отпускал его даже у дома.

Велес.

Яра поняла это сразу.

Он смотрел не на неё. На блудней.

— Я сказал, — произнёс он, — не трогать её.

Шиш тут же спрятался за Корча.

— Мы не трогали.

— Вы вывели её к болоту.

— Болото само там стояло.

Лука кашлянул.

— Сильный аргумент.

Велес медленно повернул голову к Шишу. Блудень съёжился.

— Мы хотели как лучше, — пискнул Писк из куста.

— Нет, — сказал Корч. — Не хотели.

Листушка виновато опустила голову.

— Я пыталась вести к дому.

Велес посмотрел на неё мягче.

— Знаю.

Потом его взгляд перешёл на Яру.

Она вдруг почувствовала себя пятилетней. Не из-за страха. Из-за странного узнавания. Будто этот человек когда-то стоял очень далеко, за деревьями, в той части детства, которую отец запретил вспоминать.

— Ярослава, — сказал он.

Не вопросом.

Как будто имя уже давно лежало у него на языке.

— Вы звонили мне ночью, — сказала она.

— Да.

— Вы сказали, что бабушка умирает.

Лука отвёл взгляд.

Велес ничего не ответил.

Дверь дома открылась.

На крыльцо вышла женщина с белыми волосами, собранными небрежно, в тёмном длинном платье, с острым лицом и глазами, которые сразу хотелось не обманывать. В руке она держала кружку, от которой шёл пар.

— Ну наконец-то, — сказала она. — Я уже думала, тебя до вечера по кочкам собирать будем.

Яра узнала голос.

— Ядвига.

— Умная. Или память хорошая.

— Где Нина?

Тишина стала такой плотной, что даже блудни перестали шуршать.

Ядвига поставила кружку на перила.

— Заходи.

— Где Нина?

— В доме поговорим.

— Нет. Сейчас.

Голос сорвался, но Яра не отвела глаз. Она была мокрая, грязная, замёрзшая, испуганная и злая. И всё это вдруг сошлось в одну точку.

— Вы сказали, что она умирает. Я приехала. Где она?

Ядвига посмотрела на Велеса.

Он медленно произнёс:

— Нины больше нет.

Яра не сразу поняла.

Слова прозвучали просто. Слишком просто для того, что сделали с её грудью.

— Нет.

Никто не возразил.

— Нет, — повторила она. — Вы сказали пока. Вы сказали, что она ещё…

— Когда мы звонили, она держалась, — сказал Велес.

— Держалась?

Яра рассмеялась. Коротко, неправильно.

— Как это вообще понимать? Вы все говорите так, будто смерть — это расписание автобусов.

Лука тихо сказал:

— У нас автобусы менее предсказуемы.

Ядвига бросила на него взгляд.

— Не сейчас.

Он замолчал.

Яра шагнула назад, но за спиной оказалась Листушка. Блудень осторожно коснулась её рукава маленькими пальцами.

— Не трогай меня, — прошептала Яра.

Листушка тут же отдёрнула руку.

— Простите.

Это простите окончательно сломало что-то внутри.

Яра смотрела на незнакомый дом, на Велеса, на Ядвигу, на мокрого Луку, на блудней у корней, и никак не могла связать всё это с Ниной. С бабушкой, которая звонила по праздникам. С бабушкой, которая когда-то дала ей красные бусы. С бабушкой, к которой она собиралась приехать как-нибудь потом.

Потом закончилось ночью.

А она всё равно опоздала.

— Я хочу к ней, — сказала Яра.

Ядвига стала жёстче.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что её уже нет в доме.

— Где она?

Велес опустил глаза.

— У воды.

Яра закрыла лицо рукой.

Голос в голове снова шепнул:

Не ходи к реке.

Только теперь он звучал не как предупреждение.

Как приговор.

**** **** *****

Мокошь сидела у окна и чистила яблоко.

Кожура сходила тонкой длинной лентой, красной и блестящей, как нить. За окном её дома Моревица тонула в мокрой осени: дым из труб, серые крыши, рябина у заборов, лужи на дороге, редкие фигуры людей, спешащих под навесы.

На столе перед ней стояло блюдце.

Старое, фарфоровое, с тёмной трещиной по краю. В блюдце лежала вода, хотя Мокошь её туда не наливала. По воде медленно катилось наливное яблоко — круглое, краснобокое, тяжёлое, словно только что сорванное с дерева, которого в этом саду уже давно не было.

Мокошь улыбнулась.

В воде показался лесной дом. Крыльцо. Велес. Ядвига. Лука. Девушка с мокрыми волосами и красными бусами на шее.

Яра.

— Ну здравствуй, Нинина внучка, — сказала Мокошь и подцепила ножом новую полоску кожуры. — Долго же тебя вели.

Яблоко в блюдце повернулось.

В отражении Ярослава Ланская подняла голову.

И на миг показалось, что смотрит прямо на неё.

Мокошь рассмеялась тихо, довольно и совсем не по-доброму.

— А вот теперь, — сказала она, — будет интересно.

Главатретья.

«Нининавнучка»

Яра не сразу поняла, что отступает назад. Просто в какой-то момент дом Велеса, Ядвига, Лука, блудни, мокрый лес, болото, Стася, навьи птицы и фраза Нины больше нет сложились в такую невозможную, тесную, холодную картину, что внутри у неё что-то щёлкнуло.

Не сломалось.

Наоборот — собралось в одну твёрдую мысль:

Надо уйти.

Не остаться в этом лесном доме, который пах дымом, грибами, мокрой корой и чужими тайнами. Не слушать людей, которые говорили о смерти её бабушки так, будто смерть была не концом, а чьим-то неправильно выполненным обрядом. Не смотреть в глаза Велесу — спокойные, тяжёлые, лесные, слишком знающие. Не отвечать Ядвиге, которая стояла на крыльце, будто давно ждала этого разговора и заранее знала, что Яра проиграет.

Яра сделала шаг назад.

Лука, стоявший сбоку, заметил первым. Он как тень скользнул за ней:

— Эй, — сказал он осторожно. — Ты куда?

— Домой.

Слово вышло странно.

Домой — это в город? В квартиру? В редакцию, где её ждал недописанный материал? В место, где не разговаривали шишки да корешки, не звонили Велесы, не появлялись мавки и никто не говорил: Когда мы звонили, она ещё держалась?

Или домой — это туда, где стоял дом Нины?

Яра сама не знала. Она посмотрела по сторонам, но вокруг тесным кольцом были деревья.

— В какую сторону дом? — спросила она.

Ядвига сощурилась.

— Смотря какой.

— Бабушкин.

Велес молчал. Его молчание было не пустым, а почти физическим: лес вокруг будто тоже затих, ожидая, что он скажет.

— Туда нельзя одной, — сказал Лука.

Яра посмотрела на него. Рыжие волосы прилипли ко лбу, куртка была забрызгана болотной водой, в глазах — тревога, которую он явно пытался спрятать за привычной насмешкой.

— Я уже прошла через лес, болото и вашу… местную театральную постановку. Думаю, дорогу до дома переживу.

— Местную что?

— Постановку, такую среднюю постановочку.

— Обидно, — сказал Лука. — Бюджета у нас нет, актёры мокрые, спецэффекты из болота, но старались же.

Яра развернулась и пошла прочь.

— Яра, — позвал Велес.

Она не остановилась.

Имя в его голосе прозвучало слишком знакомо. Как будто он имел право произносить его не хуже Павла. Как будто помнил её маленькой. Как будто был рядом тогда, когда она сама ничего не помнила.

Это разозлило ещё сильнее от чего Яра ускорила шаг. Тропа от дома Велеса уходила вниз между елями, чёрными после дождя. Земля пружинила под ногами, в колеях стояла вода, от мокрой хвои пахло резко и горько. Где-то позади зашуршали блудни, но потом разом притихли.

— Лука, — сказал Велес за её спиной.

Голос был негромкий, но Яра всё равно услышала.

Лука тяжело вздохнул.

— Да понял я.

— Доведи её до дома Нины.

— А если она меня ударит?

— Значит, заслужил.

— Очень поддерживающе, спасибо.

— И не болтай лишнего.

Лука фыркнул.

— Это вообще возможно? - подала голос Ядвига.

Яра не обернулась. Она шла быстрее, чем позволяла скользкая тропа. Сумка била по бедру, мокрая одежда липла к коже, волосы неприятно холодили шею. Внутри всё дрожало — от злости, страха, усталости и того, что она не хотела называть горем, потому что назвать значило признать.

Нины больше нет.

Нет.

Это слово было слишком маленьким для человека, который когда-то пах сушёными травами, прятал в кармане карамельки, вплетал красную нить в дверную ручку и говорил: Ты обязательно приедешь.

Яра не приехала. Она обещала постоянно, бабушка ее ждала и не дождалась.

А теперь ей какие-то люди в лесу сообщали, что она опоздала. Она их даже не знала, а они так с ней говорила словно были знакомы с самого ее рождения.

Она почти побежала.

**** **** ****

Велес смотрел, как Яра исчезает между деревьями.

Она шла так же, как когда-то Велена: чуть подавшись вперёд, упрямо, будто любая тропа обязана уступить, если смотреть на неё достаточно сердито. Только Велена в такие минуты не сжимала плечи. Она распрямлялась. Шла навстречу, не отступая, даже когда боялась.

Яра уходила от страха.

И всё равно была похожа. Похожа на свою мать.

— Ну? — сказала Ядвига.

Велес не ответил.

Она стояла рядом на крыльце, скрестив руки на груди. Белые волосы выбились из косы, лицо казалось ещё острее в сером свете после дождя. Ветер шевелил сухие травы, подвешенные под крышей, и те тихо шуршали, будто кто-то перебирал старые письма.

— Ты сейчас будешь делать вид, что не заметил? — спросила Ядвига.

— Что именно?

— Что она на неё похожа.

Велес медленно посмотрел на неё.

— Нет.

Ядвига усмехнулась без веселья.

— Врёшь ты плохо. Всегда плохо врал.

— У Велены глаза были другие.

— Глаза — другие. Упрямство — то же.

Велес перевёл взгляд на лес. Тропа уже опустела, но он всё ещё чувствовал Яру: городская ткань, страх, Нинины бусы, мокрая злость. Лес шептал о ней не как о чужой. Осторожничал. Принюхивался.

Так лес встречал тех, кого когда-то уже знал.

— Упрямство её и погубило, — сказал Велес.

Ядвига резко повернула голову.

— Нет.

Он молчал.

— Не смей, — сказала она тише. — Не сейчас. Не после Нины.

В доме за их спинами потрескивала печь. На столе стояла кружка с остывающим отваром, который Ядвига так и не выпила. В углу лежала мокрая ткань, которой она укрывала фолиант. Теперь ткань была пустой. Книга исчезла в лесу, и это молчание было громче любого крика.

— Велена ушла, потому что хотела жить, — сказала Ядвига. — Не служить, не держать, не платить чужие долги, не становиться Ниной раньше времени. Жить. Это не упрямство.

— Она знала, чем рискует.

— Все мы знали, чем рисковали. И что? Надо было лечь поперёк порога и ждать, пока Морана решит, кому сколько осталось?

Имя упало между ними холодно.

Ветер будто сразу стал резче. С крыши сорвалась капля и ударила в бочку у крыльца. Звук получился глухой, как удар по закрытой двери.

Велес посмотрел в сторону болот.

— Не произноси её здесь.

— Почему? Боишься, что услышит?

— Услышит.

— Пусть, — сказала Ядвига. — Я за последние сутки столько всего потеряла, что приличия перед хозяйкой зимы в список не входят.

Велес нахмурился.

— Осторожнее.

— С осторожностью к Нине сходи. Только поздно уже.

Он вздрогнул едва заметно. Любой другой не увидел бы. Ядвига увидела.

И тут же пожалела, но не извинилась.

Они слишком давно друг друга знали, чтобы извинения что-то меняли. Некоторое время оба молчали. Лес вокруг дома стоял серый, мокрый, старый. Между стволами висел туман. На рябине у крыльца дрожали красные ягоды, будто маленькие капли крови. Где-то в глубине фыркнули блудни, но сразу притихли — Велес даже не посмотрел в их сторону.

— Она не готова, — сказал он наконец.

— А кто из нас был готов?

— Яра не знает ничего.

— Значит, узнает.

— Поздно.

— Поздно было, когда Нина решила держать всё одна, — сказала Ядвига. — Поздно было, когда Павел увёз девочку и решил, что город сильнее крови. Поздно было, когда мы все сделали вид, что Велена просто исчезла.

Велес опустил глаза.

Имя Велены снова прошло через него болью, старой и привычной. Не острой — та давно выгорела. Тупой, глубокой, как корень, который пророс сквозь грудь и стал частью тела.

— Я не делал вид, — сказал он.

— Знаю.

Ядвига устало села на ступеньку. Доска под ней скрипнула. Она потерла переносицу.

— И Морана — не единственная проблема.

Велес посмотрел на неё.

— Ты о ком?

Ядвига подняла взгляд.

— А ты правда хочешь, чтобы я произнесла ещё одно имя и испортила тебе день окончательно?

— Она уже смотрит?

— Она всегда смотрит, когда где-то можно испортить чужой порядок и назвать это судьбой.

Велес поморщился.

— Мокошь.

В доме что-то тихо звякнуло, хотя внутри никого не было.

Ядвига криво улыбнулась.

— Вот. Видишь? Ей нравится, когда её вспоминают.

— Она вмешается.

— Уже вмешалась. Ты думаешь, Яра просто так дошла до болота живой? Стася должна была позвать птиц. Должна была, Велес. А позвала Луку.

— У Стаси своя голова.

— У Стаси в голове любовь, вода и ветер. Это не считается за стратегию.

Велес посмотрел туда, куда ушла Яра.

— Мокошь не спасает бесплатно.

— А у нас тут вообще никто бесплатно не работает, — сказала Ядвига. — Морана считает долги, Мокошь вяжет узлы, лес путает тропы, мёртвые зовут по имени. Красота. Туристический буклет можно печатать.

Он не улыбнулся.

— Яра между ними.

— Да.

— Как Велена.

Ядвига молчала дольше, чем ему хотелось.

— Нет, — сказала она наконец. — Не как Велена. У Велены был выбор, но все вокруг решили, что знают лучше. У Яры выбора вообще не было. Её сначала увезли, потом спрятали от правды, теперь тащат обратно за горло. Если она и выживет, то только потому, что сама решит, кому не верить.

Велес закрыл глаза.

Где-то в лесу каркнул ворон.

— Фолиант у детей леса, — сказал он.

— Спасибо, напомнил. А я почти перестала злиться.

— Они не сами пришли.

— Да неужели.

— Морана ищет не только Яру.

Ядвига поднялась.

— Тогда надо вернуть книгу раньше, чем Яра поймёт, что книга вообще есть.

— Она поймёт.

— Конечно поймёт. Она Ланская только по паспорту. В остальном — Завесина. А Завесины всегда лезут туда, куда им нельзя, и потом говорят: Я просто хотела узнать правду.

Велес тихо сказал:

— Велена тоже так говорила.

Ядвига отвернулась. На этот раз ей нечего было ответить.

*** *** ***

Лука догнал Яру у поваленной берёзы.

Вернее, сначала он её не догнал, а обошёл каким-то неприлично коротким путём и вышел из-за куста прямо перед ней, заставив Яру резко остановиться.

— Ты издеваешься? — выдохнула она.

— Нет, я местный, — сказал Лука. — У нас это вместо извинений.

Она попыталась обойти его справа.

Он шагнул туда же.

Яра — влево.

Он снова встал перед ней.

— Слушай, — сказала она, поднимая палец. — Я сейчас не в том состоянии, чтобы играть в угадай тропинку.

— А я не играю. Мне Велес сказал довести тебя до дома Нины.

— Передай Велесу, что я взрослая женщина и могу дойти сама.

— Передам, когда доведу.

— Лука.

— О, запомнила имя. Прогресс.

Яра устало закрыла глаза.

Дождь почти закончился, но с веток продолжало капать. Лес вокруг будто вымок насквозь. Мокрые стволы блестели, папоротники поникли, в ямах стояла тёмная вода. Воздух стал плотным, пахнущим сыростью и грибами. Где-то далеко шуршала река — или ей только казалось.

— Я не верю, — сказала Яра.

— Во что конкретно? Тут список длинный, я уточню.

— Во всё. В тебя, в Велеса, в Ядвигу, в Стасю, в этих… блудней. В болото, которое ведёт себя как декорация. В птиц с белыми глазами. В то, что бабушка умерла именно сейчас. В то, что я разговариваю с рыжим парнем, который прибежал на зов ракушки с телефонной платой.

Лука внимательно выслушал.

— Тебя смутила ракушка?

— Меня смутило всё предложение.

— Ракушка рабочая.

— Конечно.

— Я её сам делал.

— Это должно меня успокоить?

— Вообще да. Я редко делаю нерабочее. Если только специально.

Яра нервно рассмеялась.

Смех вырвался сам — короткий, хриплый, почти злой. Она прижала ладонь ко лбу.

— Господи. Ладно. Допустим, Стасе отдельный поклон. Мокрые волосы, болотный свет, голос как из трейлера к сериалу. Очень убедительно. Почти поверила.

— Она правда мавка.

— Конечно.

— А что не так?

— А блудни тогда кто? Нейросеть на ножках?

Лука замер. Глаза его загорелись:

— Подожди.

— Что?

— Нейросеть — это которая картинки делает?

Яра уставилась на него как на диво-дивное, хотя Лука таким и был. Дивом.

— Что?

— Ну я видел у одного парня из города приезжал. Он написал: кот на тракторе в стиле имперского портрета, и оно сделало кота. Ужасного, но величественного.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. А она только картинки делает или ещё что?

— Тексты тоже.

— Тексты? — Лука выглядел так, будто ему подарили новый набор инструментов. — А инструкции к генератору она может написать?

— Может.

— А если генератор проклят?

— Не знаю.

— А если описать симптомы?

— Лука.

— Что?

— Я сейчас пытаюсь отрицать реальность.

— А я пытаюсь понять, где в твоём мире взять такую сеть.

— В интернете.

— А если интернет не ловит?

— Тогда никак.

Он помрачнел.

— Жестокий у вас мир.

Яра неожиданно снова рассмеялась. На этот раз почти нормально. Смех быстро оборвался, потому что в груди сразу стало больно, но на секунду ей стало легче.

— У нас жестокий мир? У вас тут мавки в болоте и дети из коры.

— Зато пробок нет.

— Автобус сломался.

— Это не пробка. Это автобус осознал бренность бытия.

Яра посмотрела на него.

— Ты всегда так разговариваешь?

— Нет. Иногда хуже.

— Удивительно.

— Я стараюсь.

Они пошли рядом. Не то чтобы Яра согласилась, просто Лука уверенно двинулся по тропе, а лес вокруг выглядел достаточно одинаково, чтобы спорить с ним стало глупо. Пару раз она попыталась запомнить повороты, но быстро поняла, что тропа ведёт себя странно. Там, где должна была быть прямая просека, возникал склон. Там, где Яра видела корягу, через минуту уже стояла рябина. Корни казались ступенями, потом ловушками, потом снова обычными корнями.

Лука шёл легко. Перешагивал через кочки, пригибался под ветками, иногда щёлкал пальцами по стволу, будто здоровался.

— Ты правда не боишься? — спросила Яра.

— Чего?

— Всего этого.

Он пожал плечами.

— Я тут вырос. Ну как вырос, когда мелким нечистенышем был, мне говорили: Не ходи к реке после заката, а то мёртвые позовут, как всегда, сначала боишься, а потом идёшь проверять. Потом получаешь от Ядвиги по затылку. Потом боишься Ядвигу. Эволюция.

— А родители?

Лука хмыкнул.

— Не помню. Меня Моревица вырастила. Плохая идея, но поздно жаловаться.

Он сказал это легко, но в лёгкости была царапина. Яра заметила, но не стала спрашивать. У неё самой было слишком много вопросов, на которые никто не отвечал.

Тропа начала спускаться.

Лес редел. Между деревьями показались крыши. Сначала одна — тёмная, покосившаяся, с трубой и тонкой струйкой дыма. Потом ещё несколько. Заборы. Садовые яблони, почти голые. Рябина у ворот. Грязная дорога, уходящая вниз. За деревней серела вода — не река, скорее её отсвет за туманом.

Моревица.

Яра остановилась.

В детстве деревня казалась больше. Ярче. Летом здесь были пыль, высокая трава, солнце в окнах, бабушкины пироги, тёплая речная вода, от которой Павел запрещал отходить дальше, чем на пять шагов.

Теперь Моревица выглядела так, будто её забыли на пороге зимы.

Дома стояли низкие, тёмные, у многих окон висели плотные занавески. Дым из труб стлался не вверх, а вбок, прижимаясь к крышам. Дорога блестела от дождя. У некоторых ворот краснели рябиновые ветки, связанные нитками. На заборе возле первого дома висела старая детская варежка, набитая чем-то сухим — травой или соломой.

— Это зачем? — спросила Яра.

Лука проследил за её взглядом.

— Чтобы пустое место не звало.

— Очень понятно.

— Я старался объяснить городским.

— И как успехи?

— Обычно после слов пустое место они перестают спрашивать.

Они пошли по дороге.

Моревица смотрела на Яру окнами. Не буквально — хотя в некоторых занавески действительно шевельнулись, — но ощущение было именно таким. Деревня знала, что она пришла. Деревня ждала не как радостная родственница, а как старый дом ждёт человека, который когда-то оставил в нём незакрытую дверь.

У дома Нины росла высокая рябина.

Яра узнала её не сразу, а потом — всем телом. Старый ствол, чуть наклонённый к калитке. Красные грозди, почти чёрные от дождя. Низкий забор, потемневший, но крепкий. Резные наличники на окнах. Крыльцо с тремя ступенями. Дверь тёмно-зелёная, с железной ручкой, которую Яра когда-то не могла открыть без помощи бабушки.

В груди стало тесно.

Дом стоял тихий.

Не пустой.

И у этой тишины был свой запах даже с улицы: дым, травы, старое дерево, мокрая земля и что-то горькое, почти знакомое.

У калитки стоял мужчина.

Широкоплечий, седоватый, в плотной тёмной куртке, с лицом, будто высеченным из серого камня. Он держал руку на засове и пытался открыть калитку не спеша, уверенно, как человек, который привык, что любые ворота в деревне рано или поздно поддаются его руке.

Лука сразу перестал улыбаться.

— Вот это уже плохо, — тихо сказал он.

— Кто это?

— Гордей Камнев.

Яра вспомнила имя из старых разговоров Павла. Точнее, не разговоров — обрывков. Староста, не связываться, Камнев опять… Потом отец замолкал.

Гордей повернулся. Его взгляд сначала скользнул по Луке с раздражением, потом остановился на Яре. И лицо его изменилось. Всего на секунду. Но Яра увидела. Он побледнел. Не так, как бледнеют от страха перед незнакомцем. А так, как бледнеют, когда из прошлого выходит тот, кого давно похоронили.

— Велена, — сказал он.

Яра застыла.

Лука тихо выдохнул:

— Ой, зря.

Гордей моргнул. Черты лица снова стали жёсткими. Он будто силой вернул себя в настоящее.

— Нет, — сказал он уже иначе. — Нинина внучка.

— Ярослава Ланская, — сказала Яра.

— Знаю, чья ты.

В этом чья было столько неприязни, что Яра невольно выпрямилась.

— Что вы делаете у дома моей бабушки? И где похоронена моя бабушка?

Гордей посмотрел на неё исподлобья.

— Следи за тоном. Я здесь староста.

— А я спросила, что вы делаете у дома моей бабушки.

Лука кашлянул — то ли от удивления, то ли от удовольствия.

Гордей медленно убрал руку с калитки.

— После смерти Нины дом должен быть осмотрен.

— Кем?

— Мной.

— На каком основании?

— На том, что в этой деревне я отвечаю за порядок.

— А за чужую собственность тоже?

Гордей прищурился.

— Городская.

— Да. И, видимо, всё ещё умею отличить порядок от попытки залезть в чужой дом.

Лука тихо сказал:

— Я сейчас почти хлопаю, но боюсь испортить момент.

Гордей резко посмотрел на него.

— Тебя, Лихо, никто не спрашивал.

— Меня вообще редко спрашивают, но я всё равно полезный.

— Уйди.

— Я бы с радостью, но меня попросили довести человека. А человек сейчас стоит тут и ведёт юридически интересный спор.

— Это не твоё дело.

— А дом Нины — не ваше.

Напряжение стало плотным, как воздух перед грозой.

Гордей шагнул к калитке снова.

— В доме есть вещи, которые не должны попасть в чужие руки.

— В мои? — спросила Яра.

— В любые.

— Тогда тем более вы туда не войдёте.

Он усмехнулся. Без радости.

— Ты даже не знаешь, что защищаешь.

— А вы знаете?

Гордей вдруг резко дёрнул засов. Калитка открылась. Он сделал шаг внутрь двора. Дверь дома распахнулась сама и на минуту Яра решила, что все эти разговоры о смерти бабушки не правда, сейчас она выйдет и громким голосом прогонит вредного старосту, улыбнется внучке и обнимет ее. Но из темных сеней вылетело что-то огромное, серое и разъяренное.

Яра даже не сразу поняла, что это кот.

Кот был невероятных размеров: пушистый, дымчатый, с широкой мордой, жёлтыми глазами и хвостом, вздыбленным так, будто за ним стояла вся нечисть Моревицы. Он не просто прыгнул — он обрушился на Гордея как меховая гроза.

Гордей вскрикнул. Не громко, но очень унизительно, даже как-то по детски пискляво.

Кот вцепился ему в рукав, ударил лапой по груди, зашипел так, что у Яры волосы на затылке встали дыбом.

— Прочь! — рявкнул Гордей, пытаясь отступить.

Кот ответил таким звуком, который обычный кот издать не мог. Это было не мяуканье, не рычание, а почти человеческое: низкое, гортанное, злое.

Лука от восторга раскрыл рот.

— Тихон, родной, я тебя обожаю.

Гордей наконец вырвался за калитку. На рукаве остались глубокие следы когтей, на лице — царапина от скулы к подбородку. Кровь выступила тонкой яркой линией.

Кот сел на пороге. Спокойно. Торжественно. Как хозяин, который только что вынес мусор.

Яра смотрела на него, забыв дышать.

Серый кот перевёл взгляд с Гордея на неё.

И медленно моргнул.

У неё в груди что-то вспыхнуло — неожиданное, невозможное, почти радостное. После всего: болота, леса, смерти Нины, угроз Гордея — этот огромный кот на пороге бабушкиного дома казался самым прекрасным существом на свете.

Потому что он защищал. Не абстрактную тайну. Не какую-то вещь.

Дом.

Её бабушкин дом.

— Тихон, — прошептала Яра.

Она не знала, откуда помнит имя.

Кот прищурился.

— Вспомнила, — сказал он.

Яра отступила на шаг.

Лука поднял обе руки.

— Только не ори. Он этого не любит.

— Кот… — выдохнула Яра.

— Домовой, — поправил Тихон. — Кот — это для чужих.

Яра открыла рот.

Закрыла.

Открыла снова.

— Он говорит.

— Да, — сказал Лука. — И, предупреждаю, часто неприятное.

Тихон не отрывал от Яры жёлтых глаз.

— Могла бы и раньше прийти.

Эйфория схлынула так резко, что Яра едва не задохнулась.

— Я не знала.

— Никто никогда не знает, пока дверь не захлопнется.

Гордей, прижимая рукав к груди, не слышал слова кота, но уходя прокричал:

— Нинины штучик, все те же.

— Уходите, — сказала Яра.

Она сама удивилась своему голосу. Он больше не дрожал. В нем появилась какая-то твердость о которой даже сама она не знала ранее.

Гордей посмотрел на неё. И снова на секунду увидел не её.

Велену.

Это было настолько явно, что Яре стало холодно.

— Сначала мать твоя, — сказал он глухо. — Теперь ты.

Лука шагнул вперёд.

— Гордей.

— Молчи, Лихо.

Воздух будто потемнел.

Гордей ткнул пальцем в сторону дома.

— Все вы одинаковые. Все девки Завесиных к воде тянетесь. А потом деревня хоронит, а Нина делает вид, что так и надо.

Яра почувствовала, как бусы на шее стали ледяными.

— Что вы сказали?

— Все они в реку уходят, — крикнул Гордей, пятясь от калитки. — Все! И каждая — после Нининых сказок!

— Гордей! — рявкнул Лука.

Но староста уже развернулся и пошёл прочь по дороге. Быстро, тяжело, не оглядываясь. У ворот соседнего дома шевельнулась занавеска и тут же опала.

Моревица снова притворилась, что ничего не видела.

Яра стояла у калитки, чувствуя, как дождевые капли стекают по волосам за воротник. Сердце билось где-то в горле.

Мать.

Река.

Нина.

Все девки Завесиных.

Лука осторожно коснулся её плеча.

— Не слушай его.

— Почему он назвал меня Веленой?

Лука убрал руку.

— Потому что ты похожа.

— На мать?

— Да.

— Ты её знал?

Он отвёл взгляд.

— Я много кого знал.

— Что с ней случилось?

Лука посмотрел на Тихона.

Тихон сидел на пороге, вылизывал лапу и делал вид, что происходящее его не касается.

— Не у ворот, — сказал кот. — И не на дождь.

Он поднялся, повернулся и шагнул в тёмные сени. Хвост его качнулся, как серая метёлка.

На пороге он остановился и оглянулся на Яру.

— Ну?

Яра не двинулась.

Дом за его спиной был тёмный, но в темноте чувствовалось тепло. Запах трав. Дым. Старое дерево. Что-то забытое, почти родное.

— Я не хозяйка, — сказала она тихо.

Тихон фыркнул.

— Это ты дому объясняй. Мне-то что.

Лука не выдержал и улыбнулся.

— Поздравляю. По местным меркам тебя только что приняли очень ласково.

— Это ласково?

— Он никого не укусил. Точнее, тебя не укусил.

Яра посмотрела на дом.

На рябину у ворот. На мокрые ступени. На дверь, которую когда-то не могла открыть без бабушкиной руки. На кота, который говорил человеческим голосом и смотрел на неё так, будто ждал двадцать лет и уже успел обидеться за каждую минуту.

Внутри снова поднялась боль.

Но рядом с ней — странное, невозможное облегчение.

Будто после долгой, страшной дороги кто-то наконец сказал: да, ты опоздала, ты ничего не понимаешь, ты промокла, испугалась и всё испортила, но порог всё равно твой.

Яра переступила калитку.

Тихон удовлетворённо моргнул.

— Заходи, хозяйка, — сказал он. — Долго же ты шла.

И дом Нины Завесиной впервые за двадцать лет открылся перед Ярославой Ланской.

Главачетвертая.

«Дом,который ждал»

Дом Нины Завесиной не был пустым.

Яра поняла это не сразу, а только когда дверь за её спиной тихо закрылась, отрезая двор, мокрую рябину, тёмную деревенскую дорогу и Луку, который остался на пороге, будто не решался входить без приглашения.

Снаружи дом казался старым и усталым. Доски потемнели от дождей, резные наличники местами облупились, крыльцо просело на один край, а у забора рябина тянулась к окнам так близко, будто пыталась заглянуть внутрь.

Но внутри всё было иначе.

Внутри дом дышал.

Тихо, глубоко, как человек, который долго спал и теперь прислушивался к шагам вернувшейся гостьи.

В сенях пахло мокрым деревом, печной золой, сушёными травами и чем-то сладковато-горьким — то ли зверобоем, то ли старым вареньем, то ли временем. На крючках висели платки Нины: тёмно-зелёный, серый, один — с мелкими красными цветами по краю. Под лавкой стояли резиновые сапоги, аккуратно приставленные носками к стене. Будто бабушка только вчера сняла их после огорода и ушла на кухню ставить чайник.

Яра замерла.

Её ладонь всё ещё лежала на ремне сумки. Пальцы онемели от холода, но отпустить сумку она не могла — как будто вещи внутри были последним доказательством, что она приехала сюда из города, из нормального мира, а не просто провалилась в чужой сон.

— Не стой на пороге, — сказал Тихон.

Яра вздрогнула.

Кот сидел на лавке у стены. Огромный, серый, пушистый, с жёлтыми глазами и выражением существа, которое видело столько человеческих потрясений, что уже потеряло к ним уважение.

— Почему? — спросила Яра, сама удивившись, что отвечает говорящему коту почти спокойно.

— На пороге стоять — ни туда ни сюда. Плохая привычка.

— Это правило?

— Это здравый смысл. С правилами позже.

Лука заглянул из-за двери.

— Он сейчас добрый, если что.

Тихон медленно повернул голову.

— Я тебя слышу.

— Вот поэтому и предупреждаю, — сказал Лука и осторожно переступил через порог. — Нинина внучка после сегодняшнего дня может не распознать доброту без инструкции.

Яра слабо усмехнулась, но улыбка сразу исчезла.

Нинина внучка.

Последние сутки это выражение преследовало её как клеймо. Велес сказал. Водитель сказал. Блудни, мавки, Лука, Гордей — все будто знали её не по имени, а по чьей-то крови. Не Ярослава Ланская, журналистка из города, дочь Павла. А Нинина внучка. Завесина, даже если в паспорте стояла другая фамилия.

Она прошла дальше.

Пол в доме скрипнул под ногами. Не резко, не жалобно, а почти осмысленно — будто дом отметил её шаг.

За сенями открывалась кухня. Низкий потолок, белёная печь с трещинками, деревянный стол у окна, лавка, старый буфет с мутным стеклом. Над печью висели связки трав: мята, зверобой, полынь, какие-то тонкие серые стебли с почти серебряными листьями. У окна стояли три глиняных горшка. В одном земля была сухая и треснувшая, в другом торчал живой росток, упрямый, зелёный, слишком яркий для этого серого дня.

На столе лежала чистая льняная скатерть. Сбоку — чашка с потемневшим ободком. Рядом блюдце. Ложка. Всё было убрано, но не вымерло. Не заброшено. Дом не выглядел так, будто хозяйка умерла. Он выглядел так, будто хозяйка вышла на минуту и велела никому ничего не трогать.

От этого Яре стало хуже.

Она медленно подошла к печи и коснулась ладонью белёного бока. Печь была едва тёплой.

— Кто топил? — спросила она.

— Я, — сказал Лука.

— Ты?

— А что? Я не только телефоны умею ломать. Печь — это почти двигатель, только упрямее и без колёс.

Тихон фыркнул.

— Печь он топил. Дрова в трубу чуть не засунул.

— Один раз перепутал направление, и теперь это семейная легенда.

— В этом доме семейные легенды я выбираю сам, — отрезал кот.

Яра провела пальцами по краю стола. На дереве остались едва заметные царапины. В детстве она сидела здесь, болтая ногами, и рисовала фломастерами реку, дом, бабушку, себя с красными бусами. Нина тогда не ругала. Только говорила: Стол всё помнит, Ярушка. Ты думай, что ему оставляешь.

Стол помнил.

В отличие от неё.

Яра отвернулась.

— Мне нужно осмотреть дом.

— Осмотри, — сказал Тихон. — Только руками в закрытое не лезь.

— Почему?

— Потому что пальцы ещё нужны.

Лука тихо рассмеялся.

— Он это говорит всем. Не принимай лично.

— А если мне надо найти документы?

— Документы не кусаются, — сказал Тихон. — Обычно.

Яра посмотрела на него.

— Ты понимаешь, насколько ненормально это звучит?

— После того как ты разговаривала с мавками в болоте, претензии к коту выглядят мелочно.

Она не нашлась, что ответить.

Дом Нины состоял из кухни, комнаты с печью, где, видимо, спала бабушка, и ещё одной комнаты, дверь в которую была прикрыта. В углах висели пучки рябины, перевязанные красной нитью. На подоконниках стояли банки с травами и сухими ягодами, подписанные аккуратным почерком Нины: мята, липовый цвет, от сердца, от дурных снов. Последняя надпись заставила Яру задержаться.

— Это работает? — спросила она.

Лука заглянул через плечо.

— От дурных снов? Смотря от каких. Если от тех, где ты голый перед толпой людей, то да. Если от тех, где тебя зовёт утопленница, то лучше Ядвигу.

Яра поставила банку обратно.

— У меня не было сна про толпу.

— Значит, жизнь тебя ещё щадит.

В комнате стоял старый шкаф. На стене висели иконы, но рядом с ними — вышитое полотенце с узором, в котором Яра различила волны, ветви и женские руки. В углу — сундук. Тот самый или похожий на тот, из которого Ядвига забирала фолиант. Яра подошла к нему, но Тихон, появившийся у ног бесшумно, сказал:

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что пустое место первым делом врёт.

Яра замерла.

— Что значит пустое место?

— То, откуда что-то забрали не по доброй воле.

Лука перестал улыбаться.

Пустой сундук будто сразу стал тяжелее всех вещей в доме.

— Там была книга? — спросила Яра.

Тихон медленно моргнул.

— Была.

— Фолиант?

— Слово-то какое выучила.

— Его забрали дети леса?

Кот отвернулся.

— Не дети. То, что от них осталось.

В комнате стало холоднее. Она не понимала как все это узнала, ведь никто не рассказывал ни про детей, ни про книгу, но словно тихий голосок внутри нашептывал все что ей необходимо было знать.

Яра хотела спросить ещё, но Лука неожиданно положил ладонь на крышку сундука и покачал головой.

— Не сейчас, правда. Тебе сегодня хватит.

— Не тебе решать.

— Конечно не мне. Но я могу стоять рядом и делать тревожное лицо.

— У тебя плохо получается.

— Зато искренне.

Она выдохнула и отступила.

В комнате Нины кровать была застелена. Очень аккуратно. Слишком аккуратно. На подушке лежал тёмный платок, сложенный треугольником. У стены — маленький столик, очки в тонкой оправе, деревянная шкатулка и стопка старых тетрадей, перевязанных верёвкой. Над кроватью висела фотография: Нина моложе, ещё почти без седины, рядом высокая девушка с тёмными волосами и светлым, упрямым лицом.

Яра подошла ближе.

Сердце ударило больно.

Велена.

Мама.

На фото она была не призраком из ванной, не мокрой тенью из сна, не запретной темой в голосе Павла. Она была живой. Смеялась. Ветер растрепал ей волосы, а Нина смотрела на неё сбоку так, будто одновременно гордилась и боялась.

Яра подняла руку, но не коснулась снимка.

— Она была красивая, — сказал Лука тихо.

— Ты её помнишь?

— Смутно. Я мелкий был. Помню, что она смеялась громко. И что Ядвига после неё всегда ругалась, но как-то… не по-настоящему.

— А Велес?

Лука сразу отвёл взгляд.

— Что Велес?

— Он её знал?

— Все её знали.

— Лука.

Он почесал затылок.

— Велес знал лучше многих.

Яра почувствовала, как внутри снова поднялась злость. Не на Луку, не на Велеса, даже не на мать. На то, что все вокруг знали куски её жизни, которых у неё самой не было.

— Конечно, — сказала она. — Все всё знают. Кроме меня.

Лука промолчал.

И это было хуже любых шуток.

За окнами темнело. Дождь стих, но небо осталось низким, свинцовым. По стеклу ползли последние капли. Вечер в Моревице наступал не резко, а будто проступал из земли: сначала темнели углы, потом деревья за окном сливались в одно мокрое пятно, потом в доме становился заметнее огонь в печи.

Лука посмотрел на окно и нахмурился.

— Тебе лучше сегодня никуда не выходить.

— Я и не собиралась.

Он скептически посмотрел на неё.

— Ты уже сегодня не собиралась ехать в Моревицу, а я вылавливал тебя у болота.

— Формально ты не вылавливал. Я стояла на берегу.

— Формально ты почти стала частью пейзажа.

Яра закрыла шкаф.

— Мне нужно поговорить с Гордеем. Узнать, где похоронили бабушку, как все произошло? И вообще когда успели то? Я ведь только ночью с вами разговаривала.

— Нет.

— Да.

— Я сказал: нет.

— Ты не мой отец.

— Слава всем местным бесам.

— Лука.

Он поднял руки.

— Деревня хорошая. В основном. Если не считать тех, кто ходит после заката.

— Людей?

— И людей тоже.

— А кто ещё?

Лука задумался.

— Ну… кикиморы. Банник, если его разозлить. Блудни, если им скучно. Те, кто обижается, если их назвать вслух. И те, кто обижается, если не назвать.

Яра смотрела на него несколько секунд.

— Ты понимаешь, что всё это звучит как список причин вызвать психиатра?

— Вызови. Только не после заката, а то он тоже может оказаться не совсем человеком.

Тихон прошёл между ними, подняв хвост.

— Ночью хозяйке из дома выходить нельзя.

— Спасибо, — сказал Лука. — Хоть кто-то здесь разумный.

— И тебе нельзя, — добавил кот.

— Мне можно, я местный.

— Тебя это не спасает. Это отягощает.

Лука вздохнул.

— У меня дела.

— Какие? — спросила Яра.

— Одно железное корыто чинить. Пока оно окончательно не решило умереть и не утащить хозяина за собой.

— Машина?

— Если быть вежливым. Я бы назвал её механическая обида на мир.

— Чья?

— Какого-то приезжего. Молчаливый, мрачный, платит нормально. И машина пахнет так, будто её три раза хоронили и дважды передумали.

Тихон резко повернул голову.

— Приезжий?

— Да.

— Какой?

— Высокий. Тёмный. Разговаривает, будто каждое слово платное.

Кот несколько секунд смотрел на Луку, потом тихо сказал:

— Смотри под колёсами.

— Спасибо за ясность.

— Я не для ясности, — сказал Тихон. — Я для предупреждений.

Лука накинул куртку.

— Всё. Я ушёл. Ты, — он посмотрел на Яру, — сидишь дома. Ешь что-нибудь. Плачешь, если надо. Спишь, если получится. Не шляешься. Не разговариваешь с голосами. Не открываешь сундуки, которые кот запретил. Не идёшь к старосте.

— Ты забыл дыши.

— Дышать можно. Но без инициативы.

Он вышел в сени. Яра подождала, пока дверь закроется. Потом взяла куртку.

Тихон, сидевший на лавке, даже не повернулся.

— Слабая попытка.

— Мне нужно знать. Я и так уже с ума схожу, можно хоть узнать где могила бабушки.

— Узнаешь.

— Когда?

— Когда перестанешь бегать за ответами, которые кусаются.

— Я журналистка. Это моя работа.

— Теперь у тебя другая работа.

Она застегнула куртку.

— Я пока на неё не соглашалась.

Тихон посмотрел на неё жёлтыми глазами.

— Дом уже согласился.

Яра открыла дверь.

— Тогда пусть дом подождёт.

*** *** ***

Лука догнал её у калитки. Вернее, он стоял у калитки с таким видом, будто ждал.

— Серьёзно? — спросил он.

Яра вздрогнула.

— Ты же ушёл.

— Я ушёл. Потом вспомнил, что у тебя лицо человека, который сделает всё наоборот. И решил постоять в кустах.

— Это жутко.

— Это Моревица.

Она шагнула на дорогу.

— Я только поговорю с Гордеем.

— Конечно. Все так говорят перед тем, как кто-то начинает кричать, проклинать род до седьмого колена или доставать топор.

— У него есть топор?

— У всех есть топор. Это деревня.

— Очень успокаивает.

— Я не для успокоения. Я для сопровождения.

Они пошли по дороге.

Моревица вечером была совсем не похожа на деревню из детских воспоминаний Яры. Не было летней пыли, горячих заборов, запаха скошенной травы и бабушкиного голоса из окна. Дома стояли угрюмо, прижавшись к земле. Из труб тянулся дым, но он не поднимался, а стлался вдоль крыш, смешиваясь с туманом. В лужах отражались мутные жёлтые окна. Где-то хлопнула ставня. Где-то коротко скрипнула калитка и сразу затихла.

Людей почти не было.

Но Яра чувствовала взгляды.

За занавесками. Из щелей в заборах. Из тёмных дворов. И ещё — из мест, где людей быть не могло: из старой бочки у сарая, из-под крыльца, из ветвей яблони, на которой уже почти не осталось листьев.

— Здесь всегда так… гостеприимно? — спросила она.

— Сегодня ещё прилично. Никто не плюнул через левое плечо тебе вслед.

— Почему должны?

— Завесины.

— Я Ланская.

— Скажи это деревне. Она любит документы.

Яра поправила сумку на плече.

— Ты всё время называешь меня Завесиной.

— Нет, я чаще называю тебя не ходи туда.

— Очень смешно.

— Я правда стараюсь.

Дорога поднималась к дому старосты. Дом Гордея Камнева стоял чуть выше остальных, на сухом месте, за высоким забором из тёмных досок. Там не было беспорядка, который Яра ожидала от старой деревни. Во дворе всё было вычищено, дрова сложены ровными рядами, у ворот висел новый замок, дорожка к крыльцу была посыпана гравием. Дом казался крепким и тяжёлым. Не уютным. Скорее правильным. Таким, где ничего не лежит просто так и никто не говорит лишнего.

У ворот стоял парень.

Примерно ровесник Яры. Может, чуть старше. Высокий, широкоплечий, в тёмной куртке, с короткими русыми волосами и лицом, в котором угадывалось что-то от Гордея: жёсткая линия челюсти, прямой взгляд, привычка стоять так, будто место принадлежит ему по праву. Но в отличие от отца, в нём было больше живого — насмешка у рта, внимательные глаза, не до конца спрятанное любопытство.

Он заметил Яру сразу. И улыбнулся.

— Заблудились?

Лука тихо простонал.

— Началось.

Яра остановилась у ворот.

— Мне нужен Гордей Камнев.

Парень не спешил отвечать. Он смотрел на неё слишком открыто, почти нагло. Не так, как смотрят на чужую враждебно. Скорее как на редкую находку.

— А вам зачем?

— Поговорить.

— С ним обычно не разговаривают. Его слушают.

— Сочувствую.

Улыбка парня стала шире.

— Городская.

— Это так заметно?

— У нас тут мало кто приходит к старосте вечером, в дождь, с таким лицом, будто собирается подать жалобу в министерство.

Лука оживился.

— А можно? У меня список.

Парень перевёл взгляд на него, и улыбка сразу потускнела.

— Тебя, Лука, не спрашивали.

— Удивительно. Сегодня это уже второй Камнев говорит мне одно и то же. У вас семейный девиз?

— А ты всё хвостом за чужими ходишь?

— У меня хвоста нет. Пока. Но Ядвига обещала, если я ещё раз перепутаю её настойки.

Яра устало сказала:

— Вы сын Гордея?

Парень снова посмотрел на неё. Взгляд смягчился, но насмешка осталась.

— Мирон Гордеевич. А вы?

— Ярослава Ланская.

Он чуть наклонил голову.

— Красивое имя.

— Спасибо.

— Редкое.

— Не реже вашего отчества.

Лука тихо хмыкнул.

Мирон будто получил от этого удовольствие. Он опёрся плечом о столб ворот.

— К отцу сейчас не лучшее время. Он после встречи с вашим… котом не в настроении.

— Это был не мой кот.

— А чей?

Яра помолчала.

— Кажется, свой собственный.

Мирон рассмеялся. Смех у него был низкий, живой, почти обаятельный. На секунду Яра увидела не сына старосты, не человека из семьи, которая ненавидела Нину, а обычного парня из деревни, которому стало интересно.

— Неплохо сказано.

Лука скрестил руки.

— Не флиртуй. У нас тут трагедия, мистика и мокрые носки.

— А ты ревнуешь, Лихо?

— Я раздражаюсь. Это благороднее.

Мирон снова посмотрел на Яру.

— Так что вас привело к моему отцу, Ярослава Ланская?

— Он пытался войти в дом моей бабушки. А еще не сообщил где ее похоронили, как это произошло, почему семьи не оповестили?

Взгляд Мирона изменился не сразу. Сначала он будто не понял. Потом слово бабушки дошло до него полностью.

— Чьей бабушки?

Яра почувствовала, как рядом напрягся Лука.

— Нины Завесиной.

Тишина стала резкой.

Мирон медленно выпрямился. Всё лёгкое, насмешливое, почти тёплое исчезло с его лица. Остались только глаза — тёмные, жёсткие, слишком похожие на отцовские.

— Завесина.

— Ланская, — сказала Яра.

— Всё равно Завесина. У вас это, говорят, не фамилия. Приговор.

Лука шагнул вперёд.

— Мирон.

— Что? — Мирон даже не посмотрел на него. — Не нравится?

— Не начинай.

— А она пусть знает, раз приехала.

Яра сжала пальцы.

— Что именно я должна знать?

Мирон усмехнулся. Но теперь в усмешке не было ничего приятного.

— Что от вашего дома всегда беда.

— Моего дома?

— Дома Нины. Дома Завесиных. Как ни назови.

— Моя бабушка умерла. Если вы хотите сказать гадость, выберите другой день.

На мгновение на лице Мирона мелькнуло что-то похожее на стыд. Но оно тут же пропало.

— Моя мать тоже умерла не вовремя.

Лука резко сказал:

— Хватит.

Яра повернулась к Мирону.

— При чём здесь ваша мать?

— При том, что из-за таких, как вы, она погибла.

Слова ударили сильнее, чем Яра ожидала.

Не потому, что она поверила. А потому, что за ними стояла настоящая боль. Мирон не просто повторял слова отца. Он ненавидел не из привычки. Он держал в себе что-то старое, тёмное, невыговоренное.

— Из-за каких — таких? — спросила Яра.

Он шагнул ближе к воротам.

— Которые шепчут у воды. Которые обещают защитить. Которые знают, когда кому умирать, а потом делают вид, что река сама виновата.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Конечно. Вы же городская. Вам можно не понимать.

— Мирон, — сказал Лука глухо. — Закрой рот.

— А то что?

— А то я помогу.

— Ты? — Мирон наконец повернулся к нему. — Лихо на привязи у Завесиных?

Лука улыбнулся.

Но улыбка вышла нехорошей. Его внешний вид даже как-то изменился или это тень так падала, но Яра заметила как рыжие волосы чуть потемнели, лицо исказила гримаса ярости, губы чуть приподнялись обнажая острые зубы. Он стал походить не на смешного парня, а на черта из страшных сказок бабушки.

— Я обычно без привязи кусаюсь.

Мирон толкнул калитку, и та скрипнула.

— Попробуй.

Яра встала между ними, сама не успев подумать.

— Нет.

Лука замер.

Мирон посмотрел на неё сверху вниз.

— Боишься?

— Устала, — сказала Яра. — А ещё мне надоело, что все вокруг говорят загадками и считают это глубиной.

Мирон молчал.

— Если вы обвиняете Нину в смерти вашей матери, скажите прямо.

Его лицо дёрнулось.

— Не мне тебе рассказывать.

— А кому?

— Тому, кто привёз тебя сюда. Тому, кто прятал. Тому, кто первым должен был сказать правду.

Павел.

Яра поняла это по взгляду Луки. Он тоже понял. В этот момент за забором дома Камневых мелькнуло что-то яркое.

Яра повернула голову.

У старой яблони, почти голой после дождя, стояла девушка.

Рыжеволосая.

Не просто рыжая — огненная. Вечер вокруг был серый, мокрый, туманный, а она будто принесла с собой цвет. Волосы рассыпались по плечам тяжёлыми медными волнами. На ней было светлое платье или рубаха под тёмной шалью, расшитой красными нитями. В руках она держала яблоко. Круглое, наливное, слишком летнее для этого холодного вечера.

Девушка смотрела на них и улыбалась.

Не зло. Не добро.

С интересом.

Будто ссора у ворот старосты была представлением, которое только начало становиться занимательным.

Яра моргнула.

Девушка чуть склонила голову, словно приветствуя её.

— Что? — спросил Лука.

— Там девушка.

— Где?

— У яблони.

Лука резко повернулся. У яблони никого не было.

Только мокрые ветви, тёмный забор и одно-единственное яблоко, лежащее в грязи у корней.

Лука перестал улыбаться.

— Рыжая?

Яра посмотрела на него.

— Ты её видел?

— Нет. Поэтому и спрашиваю.

— Что это значит?

— Что пора уходить.

Мирон усмехнулся.

— Испугался, Лука?

— Да, — сказал Лука неожиданно серьёзно. — И тебе советую.

Мирон хотел ответить, но из дома Камневых донёсся тяжёлый кашель и мужской голос:

— Мирон!

Парень резко обернулся.

— Отец дома, — сказала Яра.

— И не выйдет.

— Я сама с ним поговорю.

— Не сегодня.

— Почему?

Мирон посмотрел на неё. В глазах снова мелькнула боль.

— Потому что если ты зайдёшь сейчас, он скажет то, что потом уже не заберёт. А я… — он запнулся, будто сам удивился, что собирался сказать лишнее. — Уходи, Ярослава Ланская.

— Я вернусь.

— Завесины всегда возвращаются туда, где им лучше не появляться.

— А Камневы всегда говорят чужими голосами?

Лука тихо сказал:

— Ох.

Мирон шагнул к ней, но не вышел за калитку.

— Передай своему коту, пусть не радуется. Дом Нины не спрячется от деревни.

— А вы передайте отцу, что следующий раз я буду не одна.

— Ты и сейчас не одна.

Мирон бросил взгляд на Луку.

— Хотя это спорно.

Лука сделал шаг вперёд, но Яра поймала его за рукав.

— Пойдём.

— Я только чуть-чуть.

— Нет.

— Совсем чуть-чуть.

— Лука.

Он выдохнул.

— Ладно. Но я недоволен культурным уровнем беседы.

Они развернулись и пошли вниз по дороге.

За спиной Мирон ничего не сказал.

Но Яра чувствовала его взгляд почти до самого поворота.

*** *** ***

— Нормально сходили, — сказал Лука, когда дом Камневых скрылся за деревьями. — Никого не убили. Для Моревицы — почти праздник.

Яра молчала.

— Не принимай близко.

— Он сказал, из-за таких, как я, погибла его мать.

— Он сказал из-за таких, как вы. Это шире и глупее.

— Не помогает.

— Я знаю.

Они шли мимо закрытых домов. На одном крыльце сидела старуха в тёмном платке и вязала, хотя света было уже почти недостаточно. Она подняла глаза на Яру, перекрестилась, потом тут же сделала знак двумя пальцами в сторону земли. Не церковный. Старый. Яра не поняла, но ей стало неприятно.

Лука заметил.

— Не обращай внимания.

— Она меня прокляла?

— Скорее перестраховалась.

— Прекрасно.

— Добро пожаловать в Моревицу. Тут даже сплетни с защитой.

У дома Нины было тихо. Рябина у ворот блестела от влаги. В окне кухни горел тёплый свет, и от этого дом казался почти живым лицом в темноте: два окна, дверь, крыльцо, старая крыша, склонённая как плечи.

Тихон встретил их на пороге.

— Нагулялась?

Яра устало сняла куртку.

— Не начинай.

— Я ещё даже не мяукнул.

— Я скоро начну завидовать людям с обычными котами.

— Обычные коты не выгнали бы Камнева.

— Это правда.

Тихон удовлетворённо поднял хвост.

— То-то же.

Лука задержался в сенях.

— Я всё-таки пойду. Машина ждать не будет.

— Ты уверен? — спросила Яра.

Он удивился.

— За меня беспокоишься?

— Скорее за машину. Вдруг она правда утопленник.

— Я польщён.

Тихон посмотрел на него.

— Не трогай иней голыми руками.

Лука медленно повернулся.

— Почему у меня ощущение, что ты знаешь больше, чем говоришь?

— Потому что я знаю больше, чем говорю.

— А сказать?

— Нет.

— Удобная позиция.

— Долгая жизнь учит удобству.

Лука закатил глаза.

— Ладно. Если что — ракушка у тебя есть?

— У меня нет ракушки.

— Точно. Надо будет сделать. Пока просто ори громко. Я услышу, если лес не будет против.

— Очень надёжно.

— Я тоже так считаю.

Он вышел. Дверь закрылась. Дом сразу стал тише.

Яра осталась одна с Тихоном, тёплой кухней, чужими тайнами и собственным сердцем, которое никак не хотело успокаиваться.

Она прошла в комнату Нины.

Теперь там было темнее. В окне отражалась лампа, и Яра видела в стекле себя: мокрые волосы, усталое лицо, красные бусы на шее. За отражением — чёрный двор, рябина, туман. Ей на миг показалось, что у забора мелькнули маленькие глаза, но она решила не проверять. В Моревице слишком многое отвечало, если на него смотреть.

Яра села у столика Нины.

Очки. Свеча. Шкатулка. Тетради.

Она долго не решалась открыть их. Казалось, это будет почти неприлично. Как читать чужой дневник. Как залезть в карман пальто умершего человека. Но Нина оставила дом ей. Дом пустил её. Тихон не запретил.

— Можно? — спросила она, не оборачиваясь.

Кот сидел на кровати, поджав лапы.

— Если спрашиваешь — можно.

— А если не спрашиваю?

— Тогда получаешь по рукам.

Яра осторожно развязала верёвку.

Верхняя тетрадь оказалась не дневником. Там были записи о травах, погоде, приметах, каких-то людях: у Марфы снова сон с белой птицей, у Камневых тянет водой из погреба, Лука принёс железную дрянь, велела убрать с порога. Яра невольно улыбнулась.

Под тетрадями лежал конверт.

На нём аккуратным почерком было написано:

Ярославе. Если вернётся.

Не если приедет.

Если вернётся.

Яра положила конверт на стол и несколько секунд просто смотрела на него.

Потом открыла.

Бумага внутри была сложена вчетверо. Пахла сухой мятой и старым шкафом.

Почерк Нины был ровный, но в некоторых местах буквы дрожали.

Ярушка моя.

Если ты читаешь это письмо, значит, дом тебя пустил. Значит, ты всё-таки вернулась.

Я очень ждала тебя. Не буду врать — ждала каждый год. Весной думала: может, летом. Летом думала: может, к осени. Осенью думала: может, на первый снег. Потом снова ждала весны.

Не сердись на себя, если я не дождалась. Старые люди умеют ждать дольше, чем им положено, но не бесконечно.

Я не злилась, что ты не приезжала. Ты была ребёнком, потом выросла, а взрослые вокруг тебя слишком хорошо умели молчать. Я тоже молчала. За это прошу прощения.

Тебя берегли, Ярушка. Как умели. Не всегда правильно. Иногда любовь становится похожа на клетку, если человек слишком боится потерять.

Твой отец боялся.

Я боялась тоже.

А твоя мать хотела, чтобы ты жила.

Если тебе скажут, что Велена бросила тебя, не верь. Если скажут, что она выбрала реку вместо дочери, не верь. Если скажут, что Завесины только и умеют, что губить тех, кого любят, — не верь сразу. Правда у нас в роду тяжёлая, но не всякая тяжесть — вина.

Мне жаль, что мы не свиделись. Очень жаль. Я хотела увидеть, какой ты стала. Хотела услышать твой голос не по телефону. Хотела сварить тебе чай с малиной и сказать, что бусы тебе всё ещё идут, даже если ты думаешь, что они бабушкины.

В нижнем ящике комода я оставила то, что могла сохранить без книги. Остальное ищи не одна.

Не ходи к воде, если зовут.

Не отвечай голосу, пока не узнаешь, кто спрашивает.

Не верь тем, кто говорит, что судьба уже решена.

И, пожалуйста, покорми Тихона. Он будет делать вид, что ему всё равно, но это неправда.

Я любила тебя все эти годы.

Баба Нина.

Яра дочитала до конца.

Сначала ничего не произошло.

Она просто сидела и смотрела на бумагу. Буквы расплывались, но она не сразу поняла почему. Потом первая слеза упала на край письма, и Яра испугалась, быстро отодвинула лист, чтобы не испортить.

И всё сорвалось.

Не красиво. Не тихо. Не так, как плачут героини в книгах, уронив одну слезу на письмо. Яра закрыла лицо руками и заплакала так, будто только теперь поняла: Нина правда умерла. Не держалась, не ждала, не пока. Умерла. И всё это время ждала её. Не обвиняла. Не вычёркивала. Хранила рисунки, бусы, память. Надеялась на лето, осень, первый снег.

А Яра не приезжала.

Тихон спрыгнул с кровати. Неслышно подошёл к её ногам и сел рядом.

— Я не знала, — прошептала Яра сквозь слёзы.

— Знаю.

— Я думала… потом. Всё время потом.

— Люди часто думают потом, когда боятся сейчас.

Она опустила руки. Глаза жгло. Нос заложило. В горле стоял ком.

— Она правда меня ждала?

Тихон посмотрел на неё почти сердито.

— Дурная ты девка. Весь дом тобой набит.

Он прыгнул на сундук у стены, потом на комод и лапой толкнул нижний ящик.

Ящик выехал сам.

Внутри лежали фотографии.

Много.

Яра с дрожащими руками достала первую.

Маленькая она на крыльце. Лет пять. В красных бусах, с венком из одуванчиков, смешная, серьёзная, с вымазанными коленками. Рядом Нина, улыбается. На другой — Яра рисует за кухонным столом, высунув язык от усердия. На третьей — стоит у рябины, держит в руках котёнка. Серого, слишком пушистого.

— Это ты? — спросила она, всхлипнув.

Тихон отвернулся.

— Молодость — дело унизительное.

Яра неожиданно хрипло засмеялась сквозь слёзы.

Под фотографиями лежали рисунки.

Кривой дом. Река синей полосой. Огромное дерево. Бабушка с треугольной головой. Папа — высокий, с квадратными плечами. Мама — почему-то зелёная, с длинными волосами. И маленькая Яра между ними, в красных бусах.

На обороте одного рисунка Нина написала:

Яра сказала: Когда вырасту, буду жить у реки, но папе не скажем.

Яра прижала рисунок к груди.

Боль была такой большой, что в ней вдруг нашлось место и смеху, и нежности, и злости на Павла, и любви к Нине, и ужасу перед тем, что ещё предстоит узнать.

За окном что-то стукнуло.

Раз.

Потом ещё.

Тук.

Тук-тук.

Яра подняла голову.

Сначала она увидела только тёмное стекло и своё отражение. Потом у нижнего края окна появились две круглые светлые точки.

Глаза.

Потом ещё пара.

И ещё.

Тихон медленно повернул голову.

— Только не это.

За окном на подоконнике сидел Шиш.

Мокрый, взъерошенный, с шишечной мордой и выражением существа, которое считает себя гениальным. Рядом на ветке рябины висел вниз головой Писк. Листушка выглядывала из-за куста, держа в руках мокрый гриб. Корч стоял внизу, скрестив тонкие ручонки, и явно руководил операцией.

Шиш расплылся в улыбке и прижал лицо к стеклу.

Яра вздрогнула.

— Что они делают?

— Срамятся, — сказал Тихон.

Шиш постучал костяшками по стеклу и сделал страшную рожу: вытаращил глаза, растянул рот до ушей, высунул тонкий язык.

Писк сверху пискнул:

— Весело?

Яра моргнула.

— Что?

Листушка подняла гриб двумя руками, как торжественный дар.

— Мы принесли утешение!

Корч снизу буркнул:

— Я говорил, надо было практичное. Картошку, например.

— Где мы возьмём картошку? — возмутился Шиш через стекло. — Мы лесные, а не погребные.

— У Камневых погреб есть, — сказал Писк.

— У Камневых топор есть, — ответил Корч. — Думай головой, пока она у тебя есть.

Яра смотрела на них с таким потрясением, что слёзы на щеках начали высыхать сами.

Шиш снова постучал.

— Ты плакала.

Яра вытерла лицо рукавом.

— И что?

— Нехорошо.

— Почему?

— Мокро в доме и без тебя.

Листушка ткнула грибом в стекло.

— Это красивый гриб.

— Он ядовитый? — спросила Яра.

Листушка задумалась.

— Для кого?

Тихон тяжело спрыгнул на пол и подошёл к окну.

— Вон.

Шиш обиделся.

— Мы её веселим!

— Вы её добиваете.

— Но уже не плачет!

Яра неожиданно засмеялась.

Сначала тихо. Потом громче. Смех вышел неровным, с всхлипами, совсем не радостным, но настоящим. Она сидела на полу среди фотографий, письма, детских рисунков и смеялась, потому что за окном нечисть пыталась развеселить её мокрым грибом, страшными рожами и обсуждением картошки у Камневых.

Тихон посмотрел на неё, потом на блудней.

— Один гриб. И уходите.

Листушка просияла.

— Она возьмёт?

— Я не буду брать неизвестный гриб из рук лесной нечисти, — сказала Яра.

— Умнеет, — заметил Корч.

— Положите на крыльцо, — велел Тихон. — Я потом проверю.

Писк перевернулся на ветке.

— А можно мы ещё камень покажем? Он исчезающий.

— Нет, — сказал Тихон.

Шиш уже достал камень.

— Смотри!

Он торжественно подкинул его.

Камень не исчез.

Он перелетел через подоконник, ударился о край ведра, стоявшего у стены снаружи, и ведро с грохотом покатилось по крыльцу.

Где-то в соседнем доме залаяла собака.

Писк восторженно заверещал:

— Исчезло ведро!

Корч схватился за голову.

Тихон закрыл глаза.

Яра смеялась так, что снова плакала.

Но теперь иначе.

**** **** ****

Мастерская Луки стояла на краю деревни, там, где последние дома уже уступали место лесу. Это было низкое строение с пристройкой, двумя разными дверями, покосившейся крышей и окном, из которого всегда просачивался то жёлтый свет, то синий электрический отблеск, то дым, пахнущий жжёной проводкой.

На двери висела табличка, которую Лука сделал сам:

ЧИНЮ ВСЁ. КРОМЕ СУДЬБЫ. СУДЬБУ — ДОРОЖЕ.

Под табличкой кто-то приписал углём:

И ТО ПЛОХО.

Лука подозревал Ядвигу.

Во дворе стояла машина.

Чёрная. Старая. Тяжёлая. Не деревенская буханка, не ржавая легковушка, не тракторный гибрид, к каким он привык. Эта машина выглядела так, будто приехала из чужой дороги. Из места, где много тумана, мало людей и все обочины помнят плохие истории.

Капот был поднят. Внутри пахло маслом, сыростью и чем-то металлически-холодным.

Лука сунул голову под капот и поморщился.

— Ну ты и покойница.

— Починишь? — спросил голос за спиной.

Лука ударился затылком о крышку капота.

— Тьфу ты!

Он выпрямился и обернулся.

Хозяин машины стоял у ворот. Высокий, тёмный, в длинной куртке, с дорожной грязью на сапогах. Лицо резкое, спокойное, почти неподвижное. Волосы тёмные, влажные от тумана. Глаза — внимательные, холодноватые. Не злые. Хуже. Осторожные.

Лука видел таких людей редко, но не любил сразу.

Они выглядели так, будто сначала решают, где у тебя слабое место, и только потом здороваются.

— Ты всегда так бесшумно ходишь? — спросил Лука.

— Когда нужно.

— А когда не нужно?

— Тоже.

— Приятно. Очень располагает к доверию.

Незнакомец не улыбнулся.

— Машина?

Лука снова заглянул под капот.

— Машина у тебя как утопленник. Заводится нехотя, молчит мрачно, пахнет бедой. Но жить будет.

— Когда?

— Если не мешать — через час. Если стоять над душой — к весне.

— Хорошо.

Незнакомец отошёл к стене мастерской и встал там, сложив руки.

Лука посмотрел на него.

— Это ты сейчас не мешаешь?

— Да.

— У тебя странные представления о расстоянии.

— Мне нужно ехать сегодня.

— Всем нужно. Никто не едет. Это Моревица.

— Я не из Моревицы.

— Да я заметил. У нас местные хотя бы делают вид, что им стыдно за свои машины.

Незнакомец молчал.

Лука покопался в моторе, достал ключ, подкрутил, выругался, снова подкрутил.

— Имя-то у тебя есть? Или мне обращаться эй, мрачный?

Пауза.

— Демьян.

Рука Луки на секунду замерла.

Имя ничего ему не сказало. Но почему-то где-то глубоко шевельнулось неприятное чувство, как если бы он услышал знакомую мелодию задом наперёд.

— Просто Демьян?

— Демьян из Белого Яра.

— А-а, — протянул Лука. — Красиво. У нас тут в основном из Моревицы, из райцентра и из пошёл вон с моего огорода.

Демьян не ответил.

Лука снова полез под капот.

— К кому приехал?

— По делу.

— У нас все по делу. Даже мёртвые. Особенно мёртвые.

— Дорога к дому Завесиных далеко?

Инструмент выскользнул из руки Луки и звякнул о металл.

Теперь он выпрямился медленно.

— А тебе зачем?

Демьян смотрел спокойно.

— Надо.

— Очень развёрнуто. Почти исповедь.

— Я заплачу за машину.

— За машину — да. За дорогу к дому Завесиных — отдельно. И не деньгами.

Впервые на лице Демьяна мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Чем?

— Ответом. Кто тебя к ним послал?

Демьян помолчал.

— Дорога.

Лука усмехнулся.

— Дорога у нас болтливая, но адреса обычно не сдаёт.

В мастерской стало холоднее.

Не сразу. Сначала Лука подумал, что открылась дверь. Потом заметил: дыхание перед лицом стало белёсым. Совсем чуть-чуть. Как зимой.

Но за окном была мокрая осень.

Он медленно посмотрел на лобовое стекло машины.

По внутренней стороне стекла расползался иней.

Тонкий, серебристый, как узор на старом зеркале.

Лука перестал улыбаться.

Иней собирался в линии. Линии — в отпечаток ладони.

Женской.

Узкой. Длиннопалой.

Демьян тоже посмотрел на стекло, но лицо его не изменилось. Будто он ожидал этого. Или привык.

Лука отступил от машины на шаг.

— Вот теперь, — сказал он тихо, — точно нехорошо.

В доме Нины Завесиной Яра в это время сидела на полу среди фотографий, держала в руках письмо бабушки и впервые за много недель не слышала капающей воды.

Она ещё не знала, что холод уже въехал в Моревицу на старой чёрной машине.

Главапятая

«Правда хуже редьки»

Ровно в три часа ночи в доме Нины кто-то постучал.

Яра проснулась не сразу. Сначала ей показалось, что стук приснился: будто в глубине сна кто-то шёл по мокрой дороге, касался палкой старых досок, считал шаги и никак не мог дойти до двери.

Тук.

Тук.

Тук.

Она открыла глаза.

В комнате было темно. Не совсем черно — окно мутно серело, как вода в ведре, оставленном под дождём. За стеклом стояла ночь, густая, неподвижная, деревенская. В городе темнота никогда не была такой полной: её всегда разрезали фары, вывески, окна соседних домов, свет из подъезда. Здесь же ночь лежала вокруг дома плотным слоем, будто Моревица на несколько часов ушла под воду.

Яра несколько секунд смотрела в потолок и пыталась понять, где находится.

Потом вспомнила.

Дом бабушки Нины. Моревица. Фолиант, которого уже не было. Тихон, оказавшийся не просто котом. Разговоры о берегинях, Моране, Нави и прочем, чему нормальный человек не должен был верить.

У двери сидел Тихон.

Он не спал. Его жёлтые глаза светились в темноте двумя ровными огоньками, а хвост был аккуратно обёрнут вокруг лап. Выглядел он так, словно всю ночь ждал именно этого стука.

— Вставай, — сказал он.

Яра зажмурилась.

Нет. Говорящий кот всё ещё не исчез. Значит, либо сон продолжался, либо безумие оказалось устойчивым.

— Который час? — спросила она хрипло.

— Три.

Яра нащупала телефон на тумбочке. Экран ослепительно вспыхнул в темноте.

03:00.

Ровно.

Стук повторился.

Тук.

Тук.

Тук.

Теперь уже не во сне. В дверь. Уверенно, спокойно, без всякого сомнения, что откроют.

Яра села на кровати, натягивая одеяло к подбородку.

— Почему, — пробормотала она, — всякая нечисть так любит приходить в три ночи?

Тихон повёл ухом.

— Я бы сейчас не спорил с той нечистью, которая пришла.

— А ты вообще когда-нибудь не споришь?

— Когда ем.

Из-за двери раздался голос:

— Ярослава. Открывай.

Голос был женский. Низкий, спокойный, немного хриплый. В нём не было просьбы. Так не звали в гости и не просили помощи. Так сообщали, что время вышло.

Ядвига.

Яра накинула свитер поверх футболки, нашла носки, один надела пяткой вверх, выругалась шёпотом и только потом пошла к двери. Тихон поднялся и двинулся за ней, но не вперёд. Он держался рядом — как будто не хотел оказаться между Ярой и тем, что стояло за порогом, но и оставить её одну тоже не мог.

Дверь открылась с долгим деревянным скрипом.

Ядвига стояла в темноте. На ней был длинный серый плащ, влажный по подолу. Белые волосы, собранные на затылке, выбились прядями у лица и в ночной темноте казались почти серебряными. В руке она держала старый фонарь с мутным стеклом. Внутри горел не огонь, а зеленоватый свет — слабый, дрожащий, похожий на светляка, пойманного в банку с речной водой.

Ядвига окинула Яру быстрым взглядом.

— Обувайся. Уходим.

Яра несколько секунд молча смотрела на неё. Сон ещё держался за плечи тяжёлой ватой, злость — за горло.

— Вот обязательно было в три ночи? — спросила она. — У вас тут у всех расписание такое? Полночь занята, два неудобно, приходим в три, чтобы человек уже точно ничего не соображал?

Тихон издал короткий звук, похожий на кашель.

Ядвига не улыбнулась.

— Три ночи — это не расписание.

— А что?

— Порог.

Яра нахмурилась.

— Между чем и чем?

— Между Навью и миром живых, — сказала Ядвига. — В это время граница тоньше всего. Мёртвые ещё не ушли вглубь, живые ещё не вернулись к утру. Всё, что хочет пройти, ищет щель.

В доме стало тише.

Даже старые доски под ногами будто перестали поскрипывать.

Яра почувствовала, как сон окончательно уходит. На его месте осталась холодная ясность.

— Очень обнадёживающе, — сказала она. — То есть сейчас самое подходящее время, чтобы куда-то идти?

— Самое подходящее время, чтобы тебя отсюда увести.

Ядвига вошла без приглашения. Её фонарь осветил сени, старые стены, бабушкины крючки у двери, полку с пустыми банками и засохшими травами. Дом Нины в этом свете показался не просто старым, а уставшим. Как будто за последние сутки он постарел ещё на несколько лет.

Яра быстро оделась. Пальцы путались, молния на куртке не хотела застёгиваться, телефон дважды выскальзывал из руки. На экране не было сети. Обычная городская беспомощность в Моревице выглядела почти смешно: дорогой телефон, зарядка, банковская карта, документы — всё при ней, а защитить от ночи не могло ничего.

Тихон тем временем следил за Ядвигой.

Она присела у порога и достала из кармана маленький мешочек из грубой ткани. Внутри что-то тихо звякнуло. Ядвига взяла щепоть серого порошка и рассыпала по полу.

Сначала ничего не произошло.

Потом щели между досками слабо засветились золотом.

Свет был неяркий, тёплый, будто где-то глубоко под домом тлели угли. Он пробежал от порога к стенам, поднялся по косякам, на миг задержался на дверной ручке и исчез.

— Что это? — спросила Яра.

— Замок.

— У нас уже есть замок.

— У вас железка. А это замок.

Тихон подошёл ближе, втянул носом воздух и нахмурился так, насколько вообще мог нахмуриться кот.

— Держать будет?

— Если дом не обидится на наследницу за поздние сборы.

Яра хотела возразить, но старая балка над головой тихо скрипнула. Она посмотрела вверх и решила не проверять, насколько у домов в Моревице развито чувство обиды.

Перед уходом Ядвига завязала на дверной ручке три красные нити и что-то прошептала. Слова были неразборчивыми, но от них у Яры по коже прошёл холодок. Нити затянулись сами. Дерево двери на мгновение потемнело, потом по нему прошла едва заметная рябь, словно дом вздохнул.

Яра обернулась уже снаружи.

Дом бабушки Нины стоял на краю Моревицы, низкий, тёмный, с маленькими окнами. В одном окне на миг дрогнул слабый золотистый отблеск.

Будто дом смотрел им вслед.

Будто прощался. Но не надолго.

Она хотела спросить, вернётся ли сюда, но вопрос застрял в горле. Иногда молчание всех вокруг было честнее ответа.

Они пошли не к центру деревни, а в сторону леса.

Ночная Моревица была чужой.

Днём деревня казалась запущенной, сырой и недружелюбной, но всё же настоящей: дома, заборы, остановка, магазин, старые машины во дворах, спутниковые тарелки на крышах. Ночью всё это отступило. Остались только тёмные силуэты, мокрая дорога, низкий туман и редкие окна, за которыми никто не зажигал свет. Где-то вдали что-то блеснуло, как маленький огонек и потухло. Ядвига выругалась и ускорила шаг.

Туман лежал у земли неровными клочьями. Он цеплялся за заборы, за траву, за покосившиеся калитки. Иногда Яре казалось, что в нём что-то движется — маленькое, быстрое, осторожное. Но стоило посмотреть внимательнее, и движение исчезало.

Тихон шёл рядом. Не как обычный кот, который выбирает себе дорогу и отвлекается на каждый куст. Он двигался ровно, бесшумно, почти торжественно. В его присутствии Яре было не безопасно — после всего, что она узнала, слово безопасность стало слишком большим, — но спокойнее.

На краю деревни дорога сузилась. Заборы закончились. Начался лес.

Сначала несколько берёз, потом старые ели, потом ольха у канавы, потом густые кусты, переплетённые так плотно, будто лес не хотел пускать внутрь никого лишнего. Яра помнила эти места по детству. Тогда бабушка водила её сюда за малиной, грибами и травами. Лес пах солнцем, смолой, сухой земляникой, муравейниками.

Теперь он пах мокрой корой, дымом, грибами и чем-то горьким.

Фонарь Ядвиги светил странно. Не вперёд, как обычный фонарь, а будто внутрь темноты. Там, куда падал зеленоватый свет, ветки отступали сами, и под ногами проступала узкая тропа, местами выложенная плоскими камнями.

Яра была уверена, что этой дороги раньше не было.

И всё же ноги шли по ней так, будто она существовала всегда.

Дом Ядвиги стоял в лесу так, словно лес вырос вокруг него специально, чтобы спрятать.

Это была не детская избушка на курьих ножках. Никаких смешных лап под полом, никаких сказочных поворотов вокруг себя. Дом был деревянный, старый, широкий, с низкой крышей, покрытой тёмной дранкой и мхом. Казалось, его строили не по чертежу, а по памяти: где стало тесно — пристроили боковую комнату, где дерево само протянуло ветку — повесили фонарь, где корень вышел из земли — обвели его крыльцом, не посмев срубить.

Крыльцо было резным. На первый взгляд узоры казались обычными: травы, птицы, корни, волны. Но если смотреть дольше, в резьбе проступали женские лица с закрытыми глазами, зубастые звери, переплетённые нити, маленькие ладони, тянущиеся из листвы. По крыше полз плющ, хотя стояла осень, и листья у него не желтели, а темнели, будто впитывали ночь.

Под навесом висели связки трав. Полынь, зверобой, мята, крапива, сушёные корни, ягоды на нитях, какие-то пучки, похожие то ли на траву, то ли на волосы. От них пахло дымом, землёй, мёдом, болотной сыростью и старой печью.

У двери стояли две метлы.

Одна — обычная, старая, берёзовая.

Вторая — слишком ровная, с красной лентой у черенка.

Когда Ядвига подошла ближе, вторая метла чуть повернулась к ней, будто узнала хозяйку. Яра заметила это, но уже не стала ничего говорить. За последние сутки её способность удивляться треснула, как стекло под кипятком.

В сенях стало ясно, что треснула она недостаточно.

У стены стояла большая деревянная ступа. Тёмная, отполированная временем, с медной пластиной на боку, закрывающей старую трещину. Рядом прислонился тяжёлый пест — длинная толкушка для трав.

Яра успела подумать, что вещь выглядит очень старой.

Потом ступа повернулась к ним всем корпусом и недовольно проворчала:

— Опять мокрых притащила. Следов будет — как после лешачьей свадьбы.

Яра остановилась на пороге.

Тихон вошёл следом и важно поставил лапы на деревянный пол.

Ступка замолчала.

Потом издала короткое возмущённое сопение.

— Кота ещё не хватало.

— Домового, — поправил Тихон.

— Кота с должностью, — отрезала ступка. — Видали мы таких. Сначала я домовой, потом шерсть на лавках и молоко в блюдцах.

— А ты, я смотрю, образец пользы и скромности, — лениво сказал Тихон.

— Я транспортное средство с историей.

— Ты корыто с самомнением.

Ступка дёрнулась так резко, что пест рядом глухо стукнул о стену.

— Яга, он хамит!

Слово прозвучало почти случайно.

Яга.

Яра медленно повернулась к Ядвиге.

Та снимала плащ так спокойно, будто ничего особенного не произошло. Повесила его на деревянный крюк. Крюк сам чуть наклонился, принимая влажную ткань.

Яра посмотрела на ступку. На метлы у двери. На травы под потолком. На старый дом, который будто слушал. На беловолосую женщину, пришедшую за ней в три часа ночи и знающую, как запирать дома не железом, а словами.

— Подождите, — сказала Яра. — Яга?

Ступка довольно хмыкнула.

— Слух есть. Уже неплохо.

Тихон прикрыл глаза лапой, будто ему стало стыдно за всех сразу.

Ядвига наконец посмотрела на Яру.

— Не начинай.

— Нет, простите, — Яра даже забыла, что собиралась бояться. — Вы… Баба-Яга?

В доме наступила пауза.

Где-то в глубине коридора тихо скрипнула половица. Под потолком шевельнулись травы.

Ядвига устало вздохнула.

— Баба-Яга — это человеческое имя для того, что людям проще превратить в сказку.

— То есть да?

— То есть я Ядвига.

— Но та самая?

— Смотря кто рассказывал.

Ступка не выдержала:

— Та самая, та самая. Только детей не ест, ступу бережёт плохо и характер с веками легче не стал.

— Ступу я берегу ровно настолько, насколько она заслуживает, — сказала Ядвига.

— Я заслуживаю уважения!

— Ты заслуживаешь тишины.

— Вот всегда так. Как летать — так ступочка, родная, выручай. Как слово сказать — так молчи, старая.

Тихон прищурился.

— Летать? На этом?

— На тебе не полетишь, ты только ешь и язвишь.

— Зато не скриплю на каждом повороте.

— Это не скрип. Это голос опыта.

— Это голос дерева, которое давно просит покоя.

Яра неожиданно рассмеялась.

Не громко. Нервно. Смех вышел короткий, почти испуганный, и тут же оборвался. Но всё-таки это был смех. Настоящий. После ночной дороги, тумана, страха и слов о Нави этот спор кота-домового со старой ступкой оказался настолько нелепым, что на мгновение пробил ужас.

Ядвига посмотрела на неё.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Пока смеёшься — ещё держишься.

После этих слов смешно быть перестало.

Они прошли дальше.

Дом Ядвиги внутри оказался больше, чем снаружи.

Сени вели в узкий коридор, стены которого были увешаны связками трав, корней, старых ключей, красных нитей, мешочков с непонятными знаками. Под потолком тянулись тёмные балки. На одной из них сидел огромный чёрный ворон.

Одно его крыло было обычным, перьевым. Второе — будто собрано из тонких косточек, чёрных нитей и старой проволоки. Когда птица шевельнулась, кости тихо щёлкнули.

— Каркун, — коротко сказала Ядвига. — Гостей не трогай.

Ворон наклонил голову и посмотрел на Яру одним блестящим глазом.

— А если сами попросят?

Яра молча посмотрела на Тихона.

Тихон с видом знатока сказал:

— Не обращай внимания. У него чувство юмора умерло раньше крыла.

— А у тебя чувство важности родилось раньше мозгов, — отозвался Каркун.

— Довольно, — сказала Ядвига.

Оба замолчали.

Яра отметила про себя, что Ядвига, возможно, единственная в этом доме, кого действительно слушались. И то, судя по атмосфере, не всегда с первого века.

Главная комната была тёплой.

В центре стояла широкая печь, старая, тёмная, с изразцами. На них были нарисованы птицы, травы, женские руки, держащие клубок, чёрная река под серым небом. У заслонки, свернувшись тонким золотисто-коричневым кольцом, лежал маленький змей. Он приоткрыл один глаз, лениво посмотрел на вошедших и снова закрыл его, как существо, которое уже видело всё на свете и не собиралось впечатляться новой наследницей.

На длинном столе лежали ножи с костяными ручками, пучки сухих цветов, иглы, пузырьки с мутными жидкостями, глиняные чашки, свечи, клубки ниток и книги. Книг было много: на полках, в сундуках, стопками на полу. Некоторые были переплетены тёмной кожей, другие завёрнуты в ткань, третьи выглядели как обычные тетради, только страницы в них едва заметно шевелились, будто дышали.

У окна висела занавеска из красных нитей. За ней темнел лес, но Яра почему-то была уверена: снаружи этот дом увидеть нельзя. Не потому, что он хорошо спрятан. А потому, что сам дом решает, кому показываться.

В углу лежал серый клубок с красной нитью внутри. Когда Яра посмотрела на него, он медленно перекатился ближе к печи и замер с видом предмета, который никогда в жизни не двигался.

Дом был живой.

Не уютный в обычном смысле. Не добрый. Не страшный. Именно живой. Старый, лесной, тёплый, ворчливый, полный памяти. Он пах дымом, сухой мятой, корнями, золой, яблочной кожурой, зверобоем и чем-то таким, что Яра не смогла бы назвать, но сразу связала с детством у бабушки Нины.

Ядвига поставила на стол чай.

Тёмный, почти красный. От него поднимался горьковатый запах малины, дыма и полыни. Яра взяла чашку обеими руками. Тепло обожгло пальцы, и только тогда она поняла, как сильно замёрзла.

Тихону поставили блюдце с молоком.

Ступка, въехавшая следом с важным скрипом, тут же заявила, что котам в приличных домах не подают отдельно, иначе они начинают считать себя людьми. Тихон ответил, что некоторые предметы мебели тоже слишком много о себе думают. Ступка возмутилась, что она не мебель, а уважаемый ведьмин транспорт. Каркун с балки добавил, что транспорт, который всё время стоит в углу и жалуется, называется иначе.

Яра слушала их перебранку и чувствовала странное: чем абсурднее становилось происходящее, тем легче было дышать. Смех не отменял страха, но делал его не таким бесформенным.

А потом Ядвига села напротив.

И всё смешное отступило.

— Ты всё ещё не веришь, — сказала она.

Яра не стала отрицать.

Она видела дом. Слышала ступку. Разговаривала с котом. Пила чай у женщины, которая, по всем признакам, была той самой Бабой-Ягой, только без детской картинки и глупой сказочной простоты.

И всё равно внутри оставалась упрямая часть, которая пыталась объяснить происходящее усталостью, стрессом, сном, нервным срывом после смерти бабушки. Ей хотелось вернуться в городскую квартиру, где самый страшный звук ночью — капающая вода в ванной. Хотя теперь и это воспоминание уже не казалось безопасным.

Яра сказала, что не может просто взять и поверить во всё это.

В Навь.

В богинь.

В мавок.

В то, что её семья была частью какой-то древней границы.

Ядвига не разозлилась. Наоборот, её лицо стало ещё строже.

— Тогда слушай, — сказала она. — Не сказку. Правду.

Дом словно притих.

Ступка перестала ворчать. Каркун опустил голову. Тихон сел рядом с Ярой, хвостом касаясь её ноги. Даже маленький змей у печи приоткрыл глаз.

Ядвига начала говорить.

Когда-то Моревица не принадлежала людям.

Тогда не было ни магазина, ни остановки, ни старосты, ни железных ворот, ни документов на землю. Не было улиц в человеческом смысле. Был лес, река, болота, старая дорога и места, куда нельзя было приходить без зова. Моревица была не деревней, а границей — живым узлом между миром людей и тем, что лежало глубже.

На одной стороне держалась Мокошь.

Земля, дом, нить, хлеб, тепло, память, семена, руки, умеющие создавать и хранить. Там жили те, кто принадлежал её стороне: кикимора — не страшилка из детских пугалок, а хозяйка сырого угла, пряжи, плесени, забытых вещей и домашнего беспорядка; Велес — лесной, древний, упрямый, знающий все тропы и все голоса деревьев; Ядвига; другие существа, чьи имена люди потом исказили или спрятали в сказках.

На другой стороне, ближе к болотам и топям, была Морана.

Её места начинались там, где вода темнела раньше неба, где камыши шуршали без ветра, где осенью листья чернели в канавах, а зимой тишина приходила раньше снега. Морана селила там мавок и детей леса. Мавки принадлежали воде: не всегда злые, не всегда добрые, но уже не человеческие. Дети леса были теми маленькими духами, которые не стали блуднями. Они служили Моране тихо и послушно; казалось, их смех, страх, упрямство и сама жизнь когда-то замёрзли внутри них навсегда.

Яра слушала и чувствовала, как холод медленно поднимается по спине.

Мавки.

Это слово больше не было сказочным. Оно тянуло за собой запах реки в квартире, мокрые следы там, где не было воды, капли, падающие ночью в тишине, и женскую фигуру в зеркале.

Ядвига продолжала.

Однажды Мокошь позволила людям поселиться в Моревице.

Не потому, что люди были достойнее других. Не потому, что они пришли мирно. Сначала они пришли как все люди: хотели земли, дерева, воды, места для домов. Боялись того, чего не понимали, и пытались назвать древние силы суевериями. Но среди них были и те, кто умел слушать. Кто понимал, что не всякий лес можно рубить, не всякую воду пить, не всякую тропу занимать.

Мокошь дала им место.

Она оберегала их дома, детей, скот, поля. Показывала, где строить, где не копать, какие деревья не трогать, у какого ручья не останавливаться после заката. А люди должны были хранить тайну. Не рассказывать чужим о скрытом мире. Не водить посторонних к болотам. Не продавать лес. Не смеяться над тем, что старше их.

Так появился договор.

А род Завесиных стал родом берегинь.

Каждая женщина этого рода вела книгу. Не просто дневник, не семейную летопись, а фолиант границы. В него записывали, что меняется в Моревице: кто родился, кто умер, кто перешёл не туда, где истончилась граница, какие существа проснулись, какие долги пришли к сроку, какие имена нельзя произносить у воды.

Завесины берегли мир живых и мир Нави.

Не разделяли их окончательно — это было невозможно. Но следили, чтобы одно не затопило другое.

Фолиант Нины был частью этой службы.

И теперь он исчез.

Яра почувствовала, как пальцы сильнее сжали чашку. Она не успела даже увидеть эту книгу по-настоящему. Не успела понять, что потеряла. Но теперь знала: украли не вещь. Украли память рода. Ключ к границе. Возможно, ключ к ней самой.

— Кто забрал книгу? — спросила она.

Ядвига ненадолго замолчала.

— Тот, кто знал, где искать.

Ответ был уклончивым, и Яра это поняла. Но в глазах Ядвиги было не желание скрыть правду ради власти, а тяжёлая осторожность. Некоторые имена в Моревице, похоже, нельзя было бросать в воздух просто потому, что хотелось ясности.

Ядвига снова заговорила о прошлом.

Морана тоже не всегда была врагом людям.

Яра сначала не поверила. Богиня смерти, осени, зимы, болот и мавок не укладывалась в слово благосклонность. Но Ядвига говорила иначе: смерть не всегда враг, зима не всегда наказание, осень не всегда гибель. Иногда они забирают то, что больше не может держаться. Иногда удерживают лишнее от возвращения. Иногда сохраняют порядок там, где живые хотят обмануть конец.

Морана не трогала людей, пока договор соблюдался.

Иногда даже помогала: уводила болезнь, закрывала тонкие места, не подпускала мёртвых к живым раньше срока. Не из доброты. Из порядка.

А потом молодая Велена Завесина полюбила городского Павла Ланского.

Для Яры имя отца всегда было связано с тишиной. Павел был хирургом, человеком чистоты, порядка, точности. Его жизнь в городе была построена так, будто всё лишнее можно убрать, всё больное — вырезать, всё опасное — закрыть за дверью. Он не говорил о Моревице. Не говорил о Нине. Не говорил о Велене. Любой вопрос о матери становился стеной.

Теперь Яра впервые услышала о них не как о родителях, а как о молодых людях.

Велена была дочерью Нины, будущей берегиней. Красивая, упрямая, слишком живая для места, где каждая женщина рода с рождения уже кому-то должна. После Нины книга должна была перейти к ней. Дом должен был принять её. Граница должна была узнать её голос.

Но Велена захотела другой жизни.

Городской. Обычной. Без болотных шёпотов, без старых долгов, без ночных дорог, по которым ходят не только люди. Она полюбила Павла и уехала.

Яре стало больно от того, как легко она поняла эту мечту.

Квартира. Муж. Ребёнок. Работа. Обычные ссоры. Обычные покупки. Обычная усталость. Жизнь, где не нужно быть берегиней, ключом, наследницей, жертвой или частью договора между богинями.

Но для Мораны уход Велены стал нарушением.

Не просто потому, что одна женщина покинула деревню. Велена была Завесиной. Будущей хранительницей фолианта. Её уход ослабил договор. А когда родилась Яра, вода откликнулась на ребёнка.

Яра не поняла этого разумом.

Но тело поняло.

Перед внутренним взглядом мелькнула мокрая трава. Высокие камыши. Туман. Маленькая рука, испачканная землёй. Чей-то голос, зовущий её не Ярослава и не Яра, а иначе — ласково, протяжно, так, будто имя можно вытянуть из самой воды.

Ядвига говорила тише.

Когда Яре было пять лет, Мокошь запутала её и увела в лес к болотам.

Не чтобы погубить. Не чтобы отдать Моране. Чтобы сбить след.

Место у болот было таким, где все следы путались: человеческие, звериные, живые, мёртвые. Мокошь хотела спрятать ребёнка от той силы, что уже тянулась к нему.

Но Морана нашла.

Велена тоже.

Нина пыталась удержать дочь. Велес пошёл следом. Павел тогда ещё не понимал, что происходит. Для него это было исчезновение ребёнка в лесу, безумная деревня, жена, которую охватил ужас, и люди, говорящие загадками вместо помощи.

Велена нашла Яру у воды.

Морана хотела забрать ребёнка к себе.

Потому что вода уже узнала Яру. Потому что в ней было то, что могло принадлежать болотам, Нави, той стороне Моревицы, где жили мавки.

И тогда Велена отдала себя вместо дочери.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает печь.

Яра не сразу поняла.

Или поняла сразу, но сознание отказалось принять.

Велена не просто исчезла. Не просто умерла. Не просто стала запретной темой, от которой Павел каменел лицом.

Она перешла к воде.

Стала мавкой.

Мокрая фигура в зеркале. Запах реки в городской квартире. Ночные капли. Чужое присутствие за спиной.

Всё это вдруг сложилось в одно слово.

Мама.

Яра поставила чашку на стол, но пальцы всё ещё дрожали.

— Она жива? — спросила она.

Ядвига не стала лгать.

Велена была жива не так, как живут люди. И мертва не так, как умирают люди. Мавки принадлежали воде, памяти и Моране. Они могли помнить любовь, но эта память менялась. Могли звать, но не всегда понимали, кого зовут — дочь, долг, потерянную жизнь или саму себя.

Этот ответ был хуже простого нет.

Яра встала и прошла к окну с красными нитями. За ним темнел лес, но она не видела деревьев. Перед глазами стоял другой лес — тот, которого она почти не помнила. Болота. Чёрная вода. Женщина, протягивающая руки к ребёнку. И другая женщина, молодая, испуганная, решившая не отпускать.

Сердце билось тяжело, неровно.

Яра всю жизнь думала, что отец лишил её правды.

Теперь оказалось: правда была не комнатой, которую можно открыть ключом, а болотом. Стоило сделать шаг — и уже не знаешь, где дно.

Тихон подошёл к ней и сел рядом. Не стал ничего говорить. Просто коснулся хвостом её ноги.

Это помогло сильнее любых слов.

Ступка, видимо, тоже решила помочь, но по-своему.

— Не реви, — проворчала она. — От слёз полы сыреют.

Тихон медленно повернул к ней голову.

— У тебя дар утешения примерно как у кирпича.

— Кирпич хотя бы полезен.

— В отличие от тебя?

— Я ведьмин транспорт!

— Ты ведьмина проблема на круглой основе.

Каркун на балке хрипло фыркнул. Печной змей у печи лениво заметил, что если они продолжат, он попросит Ядвигу превратить всех в тишину.

Яра неожиданно выдохнула почти со смешком.

Слёзы не прошли. Боль не стала меньше. Но дом снова наполнился жизнью — странной, колючей, ворчливой. И эта жизнь удержала её от края.

Ядвига дала ей время.

Потом сказала главное: фолиант украден, Демьян идёт по следу, Морана не забыла о ребёнке, которого когда-то не получила. Жертва Велены спасла Яру, но не закрыла долг окончательно. Старые силы редко забывают то, что однажды назвали своим.

Яра спросила, кому теперь можно верить.

Ядвига ответила не сразу.

Богиням — осторожно. Людям — ещё осторожнее. Себе — когда научится слышать себя не через страх. А пока — тем, кто не хочет отдавать её ни Моране, ни Мокоши.

Тихону. Велесу. Луке. Ядвиге.

И, возможно, дому Нины, если тот не решит, что наследница слишком упряма.

Тихон сказал, что дом Нины уважал упрямых. Нина сама могла спорить с кем угодно: с людьми, дождём, печью, калиткой и даже собственными травами, если те сохли не так, как ей хотелось. Ступка добавила, что Нина была женщина правильная: строгая, вредная и с уважением к старым вещам. В её устах это звучало как высшая похвала.

Яра почти улыбнулась.

Почти.

И тут Каркун поднял голову.

В комнате сразу стало иначе.

Ворон расправил крылья. Костяное крыло тихо щёлкнуло. Тихон спрыгнул со скамьи. Ступка замерла у стены. Печной змей приоткрыл оба глаза.

Ядвига подошла к окну.

— Что? — коротко спросила она.

Каркун смотрел не на лес, а будто сквозь него.

На старой дороге остановилась машина.

Тёмная.

Без фар.

Демьян.

Он был ещё далеко, но уже взял след. Не след Ядвиги, не Тихона, не дома. След Яры. Вода в ней, как объяснила Ядвига, оставляла знак для тех, кто умел смотреть. Для ведьмака она могла быть не девушкой, а мокрой полосой на сухой земле.

Ядвига начала закрывать дом.

Она достала костяную коробочку, тонкие иглы, красную нить и серебристый высушенный лист. Подожгла лист от свечи и бросила в чашку с водой. Вода зашипела, по комнате пошёл запах снега, рябины и золы.

Дом изменился.

Он не исчез, не повернулся, не провалился под землю. Просто начал сворачиваться внутрь себя. На окнах вспыхнули тонкие золотые линии. Красные нити натянулись. Травы под потолком зашуршали без ветра. Серый клубок покатился к двери, оставляя за собой светящуюся нить. Огонь в печи потемнел.

За окном больше не было леса.

Только серая муть.

Дом Ядвиги спрятался.

Каркун говорил коротко, почти без интонации.

Демьян остановился у дома Нины. Стоял у калитки. Не входил. Обошёл дом. Нашёл заднюю тропу. Защита держала.

Яра сидела за столом, не в силах пошевелиться. Ей казалось, что она видит его: тёмная машина у дороги, мужчина в потёртой куртке, внимательный взгляд, руки, привыкшие к оружию, соли, железу и старым знакам. Не сказочный злодей. Не чудовище. Человек, который пришёл выполнить долг.

И это было страшнее.

Если бы Ядвига не пришла в три часа ночи, если бы Тихон не разбудил Яру, если бы дом Нины не закрылся, Демьян нашёл бы её спящей.

Эта мысль была простой и тяжёлой.

За ней действительно шли.

Не прошлое. Не тайна. Не метафора.

Человек.

Каркун сказал, что Демьян ушёл от дома Нины и двинулся по следу.

К ним.

Ядвига выплеснула воду с пеплом в печь. Огонь вспыхнул зелёным. Где-то снаружи хрустнула ветка. Потом ещё одна. Потом всё стихло.

Дом не дышал.

Яра тоже.

Прошло несколько минут, прежде чем Каркун снова заговорил.

Демьян потерял след.

Уехал.

Медленно.

Злой.

Только тогда Яра поняла, что всё это время сжимала край стола так сильно, что заболели пальцы.

Облегчение не пришло. Стало только яснее: ночь не была страшной сказкой, которую можно переждать до утра. Это была новая жизнь. В ней богини помнили старые долги, дома закрывались от ведьмаков, коты оказывались домовыми, а матери могли стать мавками, чтобы спасти дочерей.

Ядвига снова села напротив.

Выглядела она усталой. Не слабой — именно усталой. Так выглядят те, кто слишком долго стоит между чужими бедами и не имеет права отойти.

Яра спросила, что ей делать.

Ответ оказался почти жестоким своей простотой.

Дожить до утра.

Ядвига дала ей ещё чаю и тяжёлое шерстяное одеяло. Велела лечь на лавку у печи. Тихон устроился рядом, делая вид, что ему совершенно всё равно, положит Яра руку ему на спину или нет. Она положила. Он не ушёл.

Ступка ещё немного бурчала, что в доме развели ночлежку для мокрых наследниц и самодовольных котов. Тихон отвечал лениво и ядовито. Каркун иногда вставлял замечания с балки. Печной змей жаловался, что все мешают ему видеть хорошие сны.

Эти мелкие перебранки постепенно возвращали дому дыхание.

Яра лежала под одеялом и смотрела на тёмный огонь в печи.

Где-то за спрятанными стенами оставалась Моревица: дом Нины, старая дорога, машина Демьяна, болота, где когда-то Морана хотела забрать маленькую девочку, и вода, к которой вместо неё ушла Велена.

Мама.

Теперь это слово звучало иначе.

Не теплее.

Не яснее.

Глубже. Страшнее. Больнее.

Яра больше не пыталась убедить себя, что всё можно объяснить усталостью. Не повторяла, что это сон. Не спорила с тем, что Ядвига — Яга, Тихон — домовой, фолиант украден, а её мать, возможно, всё ещё где-то у воды и помнит дочь не так, как живые помнят детей.

Она просто лежала и слушала, как дышит чужой дом.

Перед самым сном ей показалось, что Ядвига сказала что-то тихо. Не ей. Может быть, дому. Может быть, Нине. Может быть, самой себе.

— Прости, старая. Не уберегли.

Тихон под рукой Яры едва заметно вздрогнул.

А где-то далеко, за стенами спрятанного дома, в стороне болот, тихо капала вода.

Кап.

Кап.

Кап.

Главашестая

«Ледяная ладонь»

Утро в доме Ядвиги не наступило. Оно будто постояло за окнами, подумало и решило не входить.

За мутными стёклами серела Моревица — мокрая, притихшая, с кривыми заборами и голыми ветками, которые скребли воздух, как старые пальцы. Ночь уже отступила, но свет всё никак не мог стать настоящим. Он висел над деревней разбавленным молоком, просачивался сквозь туман, ложился на крышу, на забор, на чёрные стволы яблонь и исчезал, будто дом Ядвиги не хотел принимать его внутрь.

В доме было тепло, но Яре всё равно казалось, что она мёрзнет.

Она сидела у печи, завернувшись в старый шерстяной платок, который Ядвига молча бросила ей на плечи ещё ночью. Платок пах дымом, сухой мятой и чем-то горьковатым, лесным. От этого запаха становилось тревожно: он был слишком живым, слишком настоящим, слишком похожим на всё то, во что Яра отказывалась верить.

Печь негромко потрескивала. Где-то под потолком шуршали связки трав. В углу на лавке сидел Тихон, поджав лапы, и делал вид, что дремлет. На самом деле он не спал. Один глаз у него был приоткрыт, ухо слегка повёрнуто к двери.

Ступка стояла у стены, насупившись всем своим деревянным видом.

— Вот раньше люди как люди были, — бормотала она себе под нос. — Пришёл в дом — поклонился. Сел у печи — поблагодарил. Услышал, что Баба-Яга рядом, — испугался чинно, уважительно. А нынче? Нынче сидят, глазами хлопают, всё им доказательства подавай.

— Ты ворчишь уже час, — лениво сказал Тихон, не открывая второго глаза.

— Я не ворчу. Я выражаю мнение старшего предмета быта.

— Ты не предмет быта, ты ходячий конфликт с ручками.

Ступка резко качнулась в его сторону.

— А ты коврик с самомнением.

— Я кот-баюн.

— Ты меховой нахлебник.

Тихон наконец открыл оба глаза, прищурился и важно произнёс:

— Нахлебник — это тот, кто ест чужой хлеб. Я хлеб не ем. Я предпочитаю мясо.

— Вот именно, — проворчала ступка. — Нахально и без раскаяния.

Яра слушала их перепалку и не могла понять, почему ей не смешно.

Вчера, наверное, она бы испугалась говорящей ступки. Позавчера — вызвала бы скорую себе или кому-нибудь другому. А сейчас просто сидела, смотрела в огонь и пыталась не думать о том, что её жизнь за последние дни треснула так, что через эту трещину полезло всё: мёртвая бабушка, нечисть, богини, Навь, какие-то долги, фолиант, которого уже нет, и женщина с белыми волосами, оказавшаяся Бабой-Ягой.

Ядвига стояла у стола и перебирала сухие корни. Она делала это спокойно, почти буднично: брала один, нюхала, откладывала, другой ломала пополам, третий бросала в глиняную миску. Белые волосы были собраны в небрежную косу, рукава тёмного платья закатаны. На вид — молодая женщина, хозяйка старого дома, немного уставшая после бессонной ночи.

Если не смотреть ей в глаза.

Яра уже поняла: у Ядвиги были такие глаза, в которых человек слишком поздно вспоминал, что сказки не придумывали для красоты.

— Ты всю ночь не спала, — сказала Ядвига, не поворачиваясь.

Яра вздрогнула.

— А вы следили?

— Дом следил. Он любит знать, кто у него под крышей дышит, а кто только делает вид.

— Очень мило.

— Он не обязан быть милым.

— Тут вообще кто-нибудь обязан быть нормальным?

Ступка фыркнула.

— Нормальным ей подавай. В доме Бабы-Яги.

— Не начинай, — сказал Тихон.

— Я ещё даже не начинала.

Яра устало потёрла лицо. Глаза щипало. В голове было тяжело и мутно, как после температуры. Она хотела домой. Не в дом бабушки Нины — там пахло смертью и тайной. Не в этот дом, где вещи разговаривали и прислушивались к её дыханию. А домой. В город. В квартиру, где отец оставлял ключи в деревянной миске у двери, где в ванной ровно висели полотенца, где холодильник гудел обычным, человеческим звуком.

Туда, где всё было неправдой, но хотя бы привычной.

Дверь распахнулась так резко, что травы под потолком дрогнули.

В дом влетел Лука.

Он не вошёл — именно влетел, будто его принесло ветром. Рыжие волосы растрепались, куртка была мокрой по плечам, на ботинках налипла грязь. Обычно в его лице первым делом появлялась улыбка, насмешка или готовность сказать что-нибудь неуместное. Сейчас улыбки не было.

Каркун, сидевший на верхней балке, щёлкнул клювом.

— Принесло рыжее бедствие, — хрипло сообщил он.

— Заткнись, птица, — бросил Лука и захлопнул дверь.

Каркун обиделся не сразу. Сначала подумал.

— Бестактно, но по делу, — решил он.

Ядвига медленно повернулась к Луке.

— Говори.

Лука перевёл дыхание. На мгновение Яре показалось, что он смотрит не на Ядвигу, а проверяет, здесь ли она сама. Увидел её у печи — и лицо его стало ещё мрачнее.

— Он в деревне.

В доме сделалось тише.

Даже ступка перестала скрипеть.

— Кто? — спросила Ядвига.

Лука снял с плеча мокрый шарф, скомкал его и бросил на лавку.

— Мужик. Чужой. На тёмной машине. Я в общем машину ему чинила, потом приметил его у дома Марфы Семёновны. А вчера машину чиню, смотрю а там знак на стекле появился.

Ядвига не перебивала.

Лука сглотнул.

— На стекле знак.

— Какой?

— Рука.

У Яры неприятно сжалось в груди.

— Что значит — рука?

Лука посмотрел на неё.

— След. Как будто кто-то ладонь приложил к стеклу. Только не грязью. Не пылью. Инеем. Ледяной след. Пять пальцев, ладонь, будто прожгло холодом.

Яра почувствовала, как платок на плечах вдруг стал тяжёлым.

Ядвига отложила корень.

— Ты уверен?

— Я похож на человека, который прибежал бы сюда из-за красивого морозного узора?

— Ты похож на того, кто прибежал бы сюда из-за любой глупости, если она достаточно громко гремит.

— Спасибо за доверие.

— Лука.

Он выдохнул.

— Уверен. Это знак Мораны.

Пламя в печи качнулось. Не погасло, но на мгновение стало ниже, темнее.

Тихон спрыгнул с лавки и подошёл ближе к Яре. Не ласково — скорее занял место между ней и дверью.

— Он понял, что ты видел? — спросила Ядвига.

— Нет. Я не дурак.

Ступка тихо кашлянула.

— Спорное заявление.

— Я тебя сейчас на дрова пущу.

— Попробуй, рыжая пакость.

— Хватит! — сказала Ядвига.

Сказала негромко, но сразу стало ясно: дальше спорить нельзя.

Лука провёл рукой по волосам.

— Он у Марфы комнату снял это точно. Кикимора ещё вчера трещала, что у неё подпол стынет, как зимой, хотя печь топили. Банник потом добавил, что видел его у колодца. Стоял ночью. Просто стоял и смотрел на воду. Нормальные люди ночью на воду так не смотрят.

— Нормальные люди в Моревице долго не задерживаются, — заметил Каркун.

Яра медленно поднялась.

— Подождите. Какой ещё мужчина? Какой знак? Почему вы все говорите так, будто это нормально? И почему мне никто все еще не сказал где похоронена моя бабушка?

На неё посмотрели сразу все: Ядвига, Лука, Тихон, даже ступка как будто повернулась чуть боком.

От этого стало хуже.

— Яра, — сказала Ядвига.

— Нет. Не «Яра». Объясните нормально.

Ядвига молчала несколько секунд. Потом сказала:

— Я слышала о нём.

— О ком?

— О ведьмаке.

Слово упало в комнату тяжело, как камень в колодец.

Яра даже не сразу нашла, что ответить. Потом нервно усмехнулась.

— Ведьмак?

— Да.

— Конечно. У нас же тут полный комплект. Баба-Яга, леший, говорящий кот, ступка с характером, богиня смерти и теперь ещё ведьмак.

— Не смерти, — сухо сказала Ядвига. — Морана не только смерть. И не начинай упрощать то, что тебя может убить.

— А что мне делать? Усложнять?

Лука шагнул ближе.

— Он не местный. Пришёл по следу. Такие просто так не приезжают.

— Такие — это какие? — спросила Яра.

Ядвига ответила вместо него:

— Те, кто умеет искать то, что прячется. Тех, кто не человек. Тех, кто связан с Навью. Тех, кто оставляет след не на земле, а в воде, крови, снах и старых долгах.

Яра посмотрела на неё.

— Вы сейчас обо мне?

Ядвига не отвела взгляда.

— В том числе.

Внутри у Яры что-то оборвалось.

До этого всё было ужасно, но расплывчато. Сказки. Тайны. Бабушкины истории, которые внезапно оказались не историями. Морана где-то там, далеко, страшная и невозможная. Фолиант, который украли. Дом, который слушает. Но теперь появился человек. Мужчина. Машина. Комната у какой-то Марфы Семёновны. След на стекле.

Это уже не было древней легендой. Это было рядом. В той же деревне. На той же дороге.

И он искал её.

— Я уезжаю, — сказала Яра.

Никто не ответил.

Она сама удивилась, как спокойно прозвучал её голос. Слишком спокойно. Так, наверное, говорят люди, которые уже дошли до края и дальше просто не могут.

— Сейчас собираю вещи и уезжаю.

Лука нахмурился.

— Куда?

— Домой.

— В дом Нины?

— В город.

Тихон резко поднял голову.

— Яра.

— Что? — Она повернулась к нему. — Что «Яра»? Я должна сидеть здесь и ждать, пока какой-то ведьмак, который служит какой-то богине, придёт за мной? Я должна слушать, как вы обсуждаете, где у него машина и какие у него ледяные ладони на стекле?

— Не ледяные ладони, а след Мораны, — пробормотала ступка.

— Да мне плевать!

Тишина после её крика стала острой.

Яра сама услышала, как дико это прозвучало. Но остановиться уже не могла.

— Мне плевать, как это называется. Я не хочу в этом участвовать. Я не хочу быть мавкой, берегиней, наследницей, ключом, пешкой или кем вы там меня считаете. Я хочу домой. К отцу. В нормальную жизнь.Я приеду потом с ним на похороны, ну или не знаю..

Ядвига медленно вытерла руки о полотенце.

— К отцу, который столько лет скрывал от тебя правду?

Яра вздрогнула, будто ей дали пощёчину.

— Не вам его судить.

— Я не сужу. Я называю.

— Нет. Вы давите. Все вы давите. Отец молчал — вы давите. Он не пускал меня в Моревицу — вы не выпускаете из Моревицы. Чем вы лучше?

Лицо Ядвиги стало неподвижным.

Лука тихо сказал:

— Яра, сейчас правда не время…

— А когда будет время? Когда меня найдут? Когда вы снова решите за меня, что мне можно знать, а что нельзя? Куда идти, с кем говорить, кому верить?

Она сорвала с плеч платок и бросила его на лавку.

— Я ухожу.

Ядвига шагнула к двери.

Не резко. Не угрожающе. Просто встала между Ярой и выходом.

— Нет.

Это короткое слово ударило сильнее любого крика.

Яра остановилась.

— Что значит «нет»?

— Значит, я тебя не выпущу.

— Вы не имеете права.

— Имею.

— Какое?

— То самое, которое появляется у человека, когда он единственный в доме понимает, что за дверью смерть.

Яра рассмеялась. Смех вышел короткий, злой, почти истеричный.

— Смерть. Конечно. Очень удобно. Стоит мне захотеть уйти — за дверью сразу смерть.

Ядвига смотрела на неё без жалости.

— Ты думаешь, я держу тебя здесь из вредности?

— Я уже не знаю, что думать!

— Тогда хоть раз послушай тех, кто знает больше тебя.

— Я всю жизнь только это и делала!

В груди у Яры поднималась горячая, слепая злость. Она была не только на Ядвигу. На отца. На бабушку Нину, которая умерла и оставила после себя дом, тайну и опасность. На мать, которая исчезла. На Моревицу, которая вцепилась в неё, как болотная трава в ноги. На всех, кто знал, молчал, решал, ждал, а теперь смотрел так, будто Яра обязана мгновенно стать кем-то другим.

— Я не верю вам, — сказала она. — Ни тебе. Ни Велесу. Ни Луке. Ни этому дому. Ни коту.

Тихон моргнул.

— Вот сейчас было обидно.

— И в Морану не верю. И в Мокошь. И в Навь. И в то, что я какая-то там берегиня.

— Не вера делает вещь настоящей, — сказала Ядвига.

— Это фраза для страшной сказки, а не для жизни.

— А ты всё ещё думаешь, что жизнь обязана быть не страшной?

Яра шагнула к ней.

— Отойди.

— Нет.

— Ядвига.

— Нет.

Лука осторожно поднял руки.

— Может, все немного выдохнем…

— Молчи, Лука, — одновременно сказали Яра и Ядвига.

Он замер.

— Понял. Семейная атмосфера, не вмешиваюсь.

Яра попыталась обойти Ядвигу. Та снова встала на пути.

Тогда Яра толкнула её.

Не сильно. Скорее отчаянно, чем грубо. Но в ту же секунду дом изменился.

Сначала погас звук.

Не печь, не ветер, не шорох трав — именно звук. Как будто кто-то накрыл комнату мокрой тяжёлой тканью. Потом пламя в печи вытянулось узкой тёмно-оранжевой полосой. Тени под лавками стали длиннее. В углах зашевелилось то, чего там не было.

Ступка отъехала к стене и впервые ничего не сказала.

Тихон выгнул спину.

Каркун расправил одно крыло — чёрное, блестящее, живое. Второе, костяное, сухо щёлкнуло в полумраке.

Ядвига не сдвинулась с места.

Но теперь перед Ярой стояла не молодая женщина с белой косой.

Или не только она.

Свет будто отступил от её лица. Черты стали резче, глубже, старше. В глазах потемнело так, что в них уже не отражалась печь. За плечами поднялась тень — не человеческая, огромная, с длинными руками, с ломаным силуэтом, похожим то ли на старуху, то ли на дерево, то ли на голодную птицу.

Дом заскрипел.

Не от ветра. От узнавания.

— Ты хочешь уйти? — спросила Ядвига.

Голос её стал ниже. Не громче, но так, что Яра почувствовала его кожей.

Она отступила на шаг.

— Прекрати.

— Хочешь обратно в город? К свету в подъезде, к ровным полотенцам, к отцу, который будет смотреть тебе в глаза и снова молчать?

— Прекрати.

— Хочешь сказать себе, что ничего не было? Что вода не звала? Что зеркало не показывало тебе мёртвую женщину? Что бабка Нина просто умерла, а не оставила дыру в защите деревни?

Травы под потолком зашептали.

Яра не различала слов, но ей казалось, что они знают её имя.

— Ядвига, хватит, — тихо сказал Лука.

Она даже не посмотрела на него.

— Ты можешь не верить в Моревицу, Ярослава Павловна Ланская. Но Моревица уже верит в тебя.

Яра почувствовала, как холодеют пальцы.

— Не называй меня так.

— Можешь не верить в Морану. Но её рука уже на твоём стекле, на твоём следе, на твоей крови. Можешь не верить в Навь. Но Навь помнит тех, кто однажды был ей обещан.

— Я никому не была обещана.

— Ты не знаешь.

Эти слова оказались страшнее всего.

Потому что были правдой.

Яра не знала. Ничего не знала. Ни о матери. Ни о бабушке. Ни о себе. Все вокруг держали в руках куски её жизни, как чужие письма, и читали вслух только те строчки, которые считали нужными.

В глазах защипало.

— Я тебя ненавижу, — прошептала она.

Лицо Ядвиги на мгновение дрогнуло. Почти незаметно.

Но тень за её плечами не исчезла.

— Ненавидь живой, — сказала она. — Мёртвой тебе будет всё равно.

Яра больше не могла находиться в этом доме.

Она метнулась в сторону — не к двери, а к маленькому боковому проходу, который раньше приняла за кладовую. Тихон бросился следом.

— Яра!

Но дом, живой и старый, на мгновение словно сам не понял, кого слушаться: хозяйку или беглянку. Доски под ногами Яры скрипнули, дверь в сенцы распахнулась от её рывка, холодный воздух ударил в лицо.

Она выскочила наружу.

— Яра! — крикнул Лука.

За спиной что-то грохнуло — кажется, ступка всё-таки рванулась следом и врезалась в косяк.

— Двери нынче узкие! — возмущённо заорала она. — В старые времена уважали транспорт!

Яра уже не слышала.

Она бежала.

Сначала по тропинке от дома Ядвиги, потом через мокрую траву, потом вдоль забора, который почему-то оказался не тем забором, мимо которого они шли ночью. Воздух был холодным, серым, с запахом дыма и сырой земли. Ветки цеплялись за рукава. Под ногами хлюпала грязь. Где-то далеко каркнула ворона — или Каркун, или обычная птица, если в Моревице вообще оставалось что-то обычное.

Яра не оглядывалась.

Ей казалось: если оглянется, увидит в дверях не Ядвигу, а ту тень с длинными руками. Ту самую Бабу-Ягу, не смешную, не сказочную, не из детских картинок. Настоящую. Ту, которая знала дорогу и в лес, и из леса, но не всегда выводила обратно.

Деревня встретила Яру молчанием.

Моревица утром выглядела хуже, чем ночью. Ночью страх хотя бы был честным: темнота, ветер, неизвестность. Утром всё становилось видимым, но от этого не менее странным. Дома стояли криво, будто за ночь повернулись чуть-чуть в другую сторону. Окна были тёмными. Дым из труб поднимался медленно и не растворялся, а висел над крышами серыми лентами.

Яра шла быстро, почти бежала, пытаясь вспомнить дорогу.

Дом Ядвиги должен был стоять на окраине, ближе к лесу. Значит, если идти от него в сторону дороги, можно выйти к центру. От центра — к остановке. От остановки — к выезду из деревни. Логично. Просто. Нормально.

Она свернула направо.

Через несколько минут оказалась у заброшенного колодца, которого раньше не видела.

Свернула обратно.

Вышла к низкому покосившемуся сараю с чёрной дверью. На двери висел пучок сухой крапивы. Рядом стояло ведро, полное дождевой воды. В воде отражалось серое небо, но когда Яра проходила мимо, ей на секунду показалось, что оттуда на неё смотрит женское лицо.

Она ускорила шаг.

— Нет, — сказала она вслух. — Нет. Нет. Нет.

Слово помогало плохо.

Дорога под ногами становилась всё уже. Заборы тянулись слишком долго. Между домами возникали проходы, которых не должно было быть. Один раз Яра увидела впереди знакомую крышу дома Нины — тёмную, низкую, с кривой трубой. Пошла к ней, почти побежала, но за поворотом оказался чужой пустырь, заросший бурьяном.

Она остановилась.

Сердце билось быстро и больно.

— Да что с вами не так? — прошептала она.

Деревня не ответила.

Только где-то за забором скрипнула калитка.

Яра резко обернулась.

Никого.

Ей вдруг стало очень страшно. Не так, как в доме Ядвиги, где страх был острым и горячим. Здесь он был вязким. Деревня не нападала. Не кричала. Не пугала. Она просто не выпускала.

Как отец.

Как Ядвига.

Как всё в её жизни.

Яра села на мокрое бревно у края дороги и закрыла лицо руками.

Она не хотела плакать.

Но слёзы всё равно пошли.

Злые, усталые, унизительные. Не красивые слёзы героини перед важным выбором, а обычные — от недосыпа, страха, бессилия и ощущения, что внутри больше нет места ни для одной новой правды.

— Я хочу домой, — сказала она в ладони. — Просто домой.

— Иногда домой хочется сильнее всего тогда, когда возвращаться уже некуда.

Голос был женский. Спокойный. Тёплый.

Яра резко подняла голову.