Kitabı oxu: «Тень Сицилийского ястреба»

Глава 1. Роковое утро

Владлена

Никогда я не была так рада началу рабочего дня, как в это утро. Каждое мгновение, проведённое за пределами этих четырёх стен, казалось спасением, глотком кислорода после долгого погружения. Где угодно, только не здесь. Эта квартира, некогда наш общий кокон, превратилась в злого духа, который шептал из углов, напоминая о семи годах «счастливых отношений». Стены, мебель, даже аромат ванили и горького кофе — всё кричало о его лжи и моем добровольном ослеплении. Мне нужно было выжечь это прошлое дотла, но серый пепел всё равно оседал на коже, проникая в поры.

Это было самое обычное, безразличное утро вторника. Желудок привычно скрутило тугим узлом от нервов, поэтому завтрак я заменила парой глотков холодной воды. Наспех, не глядя, натянула тёмно-синий брючный костюм — мою униформу для побега в нормальную жизнь. Резким, почти агрессивным движением стянула непослушные русые волосы в тугой хвост. Взгляд в зеркало: бледная, глаза слишком большие на исхудавшем лице. Пойдёт. Схватив сумку, я буквально вылетела за дверь, не оборачиваясь.

Маршрут до офиса занимал ровно двадцать минут неспешного шага. Но сегодня я не шла — я маршировала. Это был мой ежедневный ритуал «отсечения»: наушники плотнее, музыку громче, чтобы выбить из головы эхо его голоса, и вперёд, в бетонные джунгли. В ушах гремел тяжёлый рок, гитарные рифы входили в резонанс с моим внутренним напряжением.

На середине пути, там, где аллея со старыми клёнами погружала тротуар в густую тень, я увидела его. Мужчина шёл навстречу, словно случайный штрих на сером фоне города. Темное пальто, опущенная голова, плечи втянуты — он будто пытался стать частью городского шума, невидимым и прозрачным. Я бы забыла о нем через секунду, если бы не звук.

Резкий, сухой хлопок. Он был настолько громким и неуместным в тишине аллеи, что пронзил защитный купол музыки и ударил по барабанным перепонкам даже сквозь громкие басы.

Дальше время растянулось, превращаясь в тягучую смолу. Мужчина в пальто, не издав ни звука, неестественно изогнулся, словно его дернули за невидимые нити, и рухнул на влажный асфальт. Тяжелый, мокрый звук удара плоти о землю. В ту же секунду у бордюра взвизгнул тормозами массивный чёрный седан. Стекла — глухая черная бездна — поползли вниз.

На заднем сиденье я увидела его. Мужчина лет тридцати, с хищным, высеченным из камня профилем и короткой стрижкой. На нем был безупречный пиджак, сидевший так идеально, будто это была броня. Его взгляд скользнул по телу на асфальте с равнодушием энтомолога, изучающего дохлого жука, а затем переместился.

Холодный, тяжелый, как оружейная сталь, взор впился прямо в меня.

Мир вокруг перестал существовать. Ноги стали ватными, в затылке пульсировала кровь, а к горлу подступила горячая, едкая тошнота. По спине пополз ледяной пот. Эти глаза… Синие, как глубокий ледяной океан под северным небом. Потрясающе красивые и абсолютно пустые. Если я выживу сегодня, этот взгляд станет главным героем моих кошмаров до конца дней.

Он сделал едва заметное движение рукой, и задняя дверь машины начала медленно, угрожающе открываться. Сердце в груди забилось о рёбра, как пойманная птица. Это конец?

В этот момент на аллею, дребезжа всеми деталями, вылетела старенькая «Лада». Водитель, не видя ни тела, ни пистолета, ни моего оцепенения, отчаянно и долго зажал клаксон, требуя освободить проезд. Этот бытовой, вульгарный звук разорвал морок.

Чёрная машина резко, с визгом покрышек, сорвалась с места. Рев мощного двигателя на мгновение заглушил всё, и седан растворился за поворотом.

Я пришла в себя, когда тишина стала оглушительной. Водитель «Лады», выругавшись в открытое окно, объехал меня и укатил прочь. Я бросилась к лежащему мужчине. Он выглядел как брошенная марионетка с перерезанными струнами. Дрожащими руками я выудила из бездонной сумки телефон.

— Скорая! Аллея на Кленовой, здесь человек… стреляли! — мой голос срывался на хрип.

Диспетчер что-то говорила спокойным, механическим голосом. Инструктировала проверить пульс. Я опустилась на колени прямо в грязь. Коснулась его запястья — кожа была ещё теплой, но жизни под ней не было. Только липкая, густая кровь, быстро пропитывающая рукав его пальто.

Когда я попыталась повернуть его кисть, пальцы убитого бессильно разжались. Из ладони на асфальт выпала маленькая чёрная флешка.

Инстинкт сработал быстрее, чем мозг успел осознать масштаб катастрофы. Машинально я схватила её и сунула в карман брюк. В тот момент я не думала о шпионах или заговорах. Я просто подумала: «Это вещдок, его нельзя оставлять здесь, под дождем или колесами».

Полиция приехала быстро, хотя для меня время превратилось в густой серый туман. Я не помню, как отвечала на первые вопросы. Помню только, что пальцы не слушались, когда я прикуривала одну сигарету от другой. К моменту, когда меня посадили в патрульную машину, я выкурила полпачки.

По дороге в участок, сидя на заднем сиденье полицейской машины, я наконец смогла взять себя в руки. Холодный рассудок, который всегда спасал меня в кризисных ситуациях, вернулся. Я позвонила на работу и сухим голосом предупредила, что не выйду, сославшись на «чрезвычайное происшествие».

В участке, в кабинете следователя, я четко описывала машину, профиль убийцы, цвет его глаз…

Следователь, седой усталый мужчина, быстро записывал, пока в дверь не постучали. Коротко, властно. Он вышел на пару минут, а когда вернулся, его взгляд стал другим. Официальным. Закрытым.

Он молча взял лист с моими показаниями, аккуратно вложил его в папку с красным стикером и убрал в сейф.

— Владлена Игоревна, — произнес он, не глядя мне в глаза. — Мы благодарны за вашу гражданскую позицию. Однако, в целях вашей безопасности, мы настоятельно рекомендуем вам забыть всё, что вы сегодня видели. Не обсуждайте это ни с кем. Вообще ни с кем.

— Их поймали? — я подалась вперед, вцепившись в край стола. — Он видел меня! Он смотрел мне в лицо! Если они на свободе…

— Вы пересмотрели боевиков, — сухо перебил он, наконец подняв глаза. В них не было сочувствия, только усталость. — Это была досадная случайность. Вас никто не тронет. Идите домой и постарайтесь выспаться.

Меня буквально выставили за дверь. Растерянность сменилась липким страхом. Почему они так легко меня отпустили? Почему спрятали показания? Ответ напрашивался сам собой, и он мне очень не нравился.

Выйдя на шумную улицу, я на автомате достала телефон. Большой палец привычно завис над контактом «Марк». Семь с половиной лет я звонила ему в любой беде. Но сейчас… я представила его реакцию. Он бы устроил истерику, начал бы поучать, а потом снова сделал бы меня виноватой в том, что я «ищу приключения».

Я заблокировала экран. Хватит.

Сделав глубокий вдох, я пошла домой. Рука в кармане коснулась холодного пластика флешки. Пепел прошлого больше не волновал меня — теперь я чувствовала на губах металлический привкус пороха и понимала, что моя тихая, разрушенная жизнь только что превратилась в чью-то мишень.

Глава 2. Пепел прошлого

Моя жизнь началась с оглушительной, почти физически ощутимой пустоты. Родители погибли в автокатастрофе, когда мне исполнилось два года — в том нежном возрасте, когда память только начинает записывать первые кадры: мамин смех, запах папиного одеколона. Для меня они остались лишь именами на гранитных плитах и парой выцветших фотографий. У меня не было ни братьев, ни сестер, ни шумных семейных обедов. Единственным якорем в этом мире стала бабушка по отцовской линии.

Анна Михайловна была женщиной старой закалки: строгая, сухая, пахнущая мятой и старыми книгами. Она не баловала меня излишней нежностью, но была справедливой и надежной, как скала. Мы жили в маленькой квартире, где тишина была полноправным жильцом. Я росла, осознавая, что мое детство — это хрупкий островок, за пределами которого простирается океан безразличного мира.

В семнадцать лет, когда я только начинала примерять на себя мечты об университете, в мою жизнь ворвался Марк. Он был старше на три года, студент третьего курса, воплощение уверенности. Он смотрел на мир так, будто тот принадлежал ему по праву. И я, очарованная его почти отеческой заботой, впервые позволила себе расслабиться.

Но именно в тот год судьба нанесла свой второй удар. Бабушка, мое последнее убежище, тихо ушла во сне.

Я помню те месяцы как нескончаемый серый туман. Квартира, лишившись бабушкиного присутствия, внезапно раздулась до размеров ледяного стадиона. Пустота стала осязаемой. И только Марк стоял рядом, не давая мне окончательно уйти под лед. Он привозил еду, когда я забывала поесть, разгребал счета и документы, просто сидел в кресле напротив, пока я выплакивала свою боль. Он стал моей единственной связью с реальностью.

Целый год мы просто дружили. Я держалась за него, как утопающий за спасательный круг. А потом он предложил мне нечто большее.

— Марк, ты не понимаешь, — шептала я в панике, когда он впервые заговорил о любви. — Ты — единственный человек, который у меня остался. Если мы начнем встречаться и у нас не получится… если ты уйдешь, я останусь совсем одна. Я не переживу этой потери.

Он был невероятно убедителен. Он взял мои руки в свои и посмотрел с такой нежностью, что мои страхи показались детскими капризами.

— Я никуда не уйду, Владлена. Я — твой дом.

И я сдалась. Я позволила себе поверить в сказку, за которую в итоге пришлось заплатить непомерную цену.

Семь лет безупречного фасада.

Наши отношения длились семь лет. Семь лет идиллии, которую можно было печатать на обложках глянцевых журналов. Он был моим первым и единственным — моим миром, моим богом, моим смыслом. Друзья считали нас эталоном. Мы не ссорились на людях, мы смеялись над общими шутками и всегда держались за руки, будто связанные невидимой цепью. Я была уверена, что наши жизни срослись корнями. Я любила его, но, что опаснее, я испытывала к нему безграничную, рабскую благодарность за то, что он спас меня от той страшной тишины.

Но за этим фасадом росла трещина, которую я старательно замазывала самообманом. Ссамого начала Марк выстроил стену между нами и темой детей. Это не было просто «не время», это была агрессивная, холодная позиция. Любая попытка заговорить о будущем вызывала у него приступ ярости.

— Тебе меня мало? — спрашивал он, и в его голосе звенел металл. — Зачем нам кто-то еще? Мы есть друг у друга.

Я закрывала на это глаза. Нам же всего двадцать… двадцать два… еще успеем. Но мне исполнилось двадцать пять, потом двадцать шесть. Его позиция оставалась непреклонной, как сталь. А я втайне мечтала о большой семье — о топоте маленьких ножек, о доме, где больше никогда не будет тихо. Эта разница стала давящей гирей, которую мы оба старались не замечать.

Две недели назад моя вселенная разлетелась на куски.

Был обычный четверг, мой выходной. Я собиралась зайти к Карине, лучшей подруге, и уже почти набрала её номер, когда увидела их. У пекарни на углу, где воздух всегда пропитан ароматом свежих круассанов, стоял Марк. Он держал за руку Леру.

Лера. Его первая любовь, «забытая история» из школьных времен. Женщина, чье имя он произносил с таким безразличием, что я никогда не видела в ней угрозы. Но я оцепенела не от её вида.

На руках у Марка сидел мальчик лет трех.

Это было как удар под дых. Мальчик был уменьшенной, невероятно точной копией Марка. Те же вьющиеся волосы, та же родинка у виска, те же чуть раскосые глаза. Они выглядели как самая обычная, крепкая, счастливая семья.

Разум заработал с пугающей, ледяной ясностью. Я спряталась за рекламным щитом, чувствуя, как сердце превращается в кусок гранита. Я проследила за ними до незнакомого подъезда в соседнем квартале. Я видела, как Марк нежно поцеловал мальчика в пухлую щеку. А потом он повернулся к Лере.

Это был поцелуй, который нельзя имитировать. Долгий, страстный, пропитанный годами близости. Он прошептал ей что-то на ухо, и она рассмеялась — легко и счастливо. Мальчик махал «папе» маленькой ручкой, пока Марк уходил.

В тот момент я не плакала. Что-то внутри просто выгорело, оставив лишь горький осадок. Семь лет. Семь лет тщательного, ювелирного обмана. Пока я жила в нашей «идиллии», он играл в семью за соседним углом.

Я вернулась домой и ждала. Гостиная, которую мы вместе обставляли, казалась декорацией к дешевой пьесе. Когда он вошел, я даже не вскочила.

— Ты был с Лерой. И с вашим сыном, — мой голос звучал чуждо, безэмоционально.

Он не стал отрицать. Не стал падать на колени. Он просто опустил глаза и пожал плечами, будто мы обсуждали погоду.

— Так получилось, — выдавил он.

Объяснение было еще гнуснее измены. Переспали на дне рождения общей знакомой три года назад. «Случайная» беременность. Он, как «порядочный человек», не мог их бросить. Он клялся, что любит меня, а их просто «поддерживает».

Три года лжи. Три года он смотрел мне в глаза и говорил, что не хочет детей, зная, что его сын ждет его в квартире через два квартала.

Уже две недели я существую в состоянии анабиоза. Я ем, сплю и дышу только потому, что тело делает это автоматически. Днем я безупречный робот на работе, а вечером — тень в пустой квартире.

И теперь это убийство. Оно наслоилось на мою личную катастрофу, смешивая боль от предательства с иррациональным, животным страхом. Теперь за каждым углом мне мерещатся синие, ледяные глаза.

Я закрываю замок на три оборота, прислоняюсь спиной к двери и слушаю, как в пустой квартире снова воцаряется тишина.

Глава 3. Точка невозврата

Стены моей квартиры — стерильно-белые, пустые — превратились в капкан. Они не просто давили; они сжимали меня, как гидравлический пресс, где каждое минорное воспоминание о Марке оборачивалось новой вспышкой боли. Теперь к этой ноющей ране от предательства добавилась чудовищная, застывшая в глазах картина убийства.

И самое страшное — лицо. Не расплывчатый силуэт, а четкий, как стоп-кадр, образ, впечатавшийся в сетчатку. Леденящий взгляд синих глаз цвета арктического льда. Этот образ преследовал меня в липкой темноте под веками, стоило лишь на секунду моргнуть. Я чувствовала этот взгляд на своем затылке даже сейчас, сквозь бетонные перекрытия дома.

Я не плакала. Слез больше не осталось — они выкипели. Было только это холодное, почти торжественное спокойствие, которое накрывает человека, когда он понимает: терять больше нечего. Фундамент моей жизни был взорван, и я стояла на руинах, вдыхая пыль.

Решаю бежать. Просто выбраться из этой коробки. Прогуляться. Может быть, резкий вечерний воздух выветрит из головы чувство страха. За последние сутки я спала от силы три часа. Каждое биение сердца отдавалось в висках глухим, размеренным ударом молота по наковальне.

Я выбрала самый длинный маршрут — через парк к освещенным набережным. Воздух был колючим, осенним, густо замешанным на запахе прелой листвы и сырой земли. Я шла, полностью замуровав себя в звуках тяжелого рока. Гитарный скрежет заглушал мысли, превращая их в бессмысленный белый шум.

Уже смеркалось. Сиреневое небо быстро наливалось свинцом. Взгляд на часы — 20:47. Пора возвращаться в свой пустой склеп.

Я свернула на улицу, ведущую к дому, когда реальность окончательно превратилась в плохой триллер.

Резко, с визгом тормозов и запахом женной резины, прямо на тротуар передо мной вылетел огромный черный внедорожник. Массивная, безликая махина, заляпанная грязью, перегородила мне путь, прижав к старой кирпичной стене. Не успела я отпрянуть, как сзади, отрезая путь к отступлению, мягко притерся второй автомобиль. Ловушка захлопнулась. Две тонны металла против моих шестидесяти килограммов плоти и костей.

Дверца внедорожника распахнулась. Из салона, словно сгусток тени, выскочил высокий, широкоплечий мужчина. Его лицо скрывал козырек кепки, но я успела уловить тяжелый запах дорогого одеколона, перемешанный с едким ароматом дешевых сигарет.

Последнее, что донеслось до моего сознания — низкий, гортанный шепот над самым ухом:

— Прокатимся, принцесса.

Затем — ослепительная вспышка боли в затылке. Резкий удар тяжелым предметом, вероятно, рукоятью пистолета. Мир взорвался белым светом, за которым последовала густая, вязкая тьма, пахнущая пылью, бензином и концом моей жизни.

Пришла в себя я неожиданно быстро. Мозг пульсировал раскаленной сталью, но адреналин уже гнал кровь по венам. За окном машины небо стало цвета индиго.

Я не была связана — видимо, они решили, что удара достаточно, чтобы «принцесса» послушно лежала на сиденье. Я полусидела, прижатая к двери на переднем пассажирском месте. Водитель — крупный мужчина с коротким «ежиком» и лицом, вырубленным из куска дуба — сосредоточенно вел машину. На его правой руке, сжимающей руль, тускло поблескивал массивный серебряный перстень с какой-то гравировкой.

Аккуратно, не меняя положения головы, я скользнула взглядом к зеркалу заднего вида. Сзади сидели еще двое. Они негромко, но эмоционально переговаривались, активно жестикулируя.

Я прислушалась. Итальянский? Мелодика слов, эти поющие окончания… сомнений быть не могло.

В какой-то момент водитель уловил мое движение. Он бросил короткий, хищный взгляд в мою сторону и что-то гортанно рявкнул назад. Тот, что сидел прямо за мной, подался вперед. Я почувствовала, как его горячее дыхание опалило мне волосы.

А затем — холод. Холодный ствол пистолета прижался к моему виску. Мужчина медленно, почти интимно, провел металлом по моей скуле, оставляя ледяной след. Его взгляд былабсолютно пустым. Это не была ненависть, это был расчет: сиди тихо, или мы избавимсяот лишнего груза.

Доходчиво. Профессионально. Без лишних слов.

Они не учли только одного. В этой машине ехала не перепуганная жертва. В ней сидела женщина, чей мир был уничтожен еще две недели назад. Картина мертвого мужчины на аллее и бессонные ночи не лишили меня сил — они выжгли во мне инстинкт самосохранения. Когда тебе не к чему возвращаться, страх исчезает. Я уже была мертва внутри, и эти «профессионалы» просто везли мой труп на прогулку.

В голове созрел план. Безумный, отчаянный, лишенный всякой логики, кроме одной: я не буду игрушкой в их руках. Если мне суждено умереть, я выберу декорации сама.

Я сделала глубокий, едва заметный вдох, притворяясь, что просто пытаюсь устроиться поудобнее, подтягивая колени к груди. Мы летели по трассе. Огни встречных машин сливались в размытые полосы. Спидометр замер на отметке 160 км/ч.

Сейчас или никогда.

С яростью загнанного зверя я выбросила обе ноги в сторону водителя. Удар пришелся точно в ребра — я вложила в него всю свою злость на Марка, на убийцу, на несправедливость этого гребаного мира.

Водитель издал короткий, хриплый вскрик. От неожиданности и боли его руки на долю секунды ослабили хватку на руле. Этой вспышки мне хватило.

Я вцепилась в руль обеими руками и с безумной силой вывернула его вправо — туда, гдеиз темноты выплывал серый бетонный отбойник.

В салоне поднялся вой, кто-то сзади схватил меня за плечи, но инерция уже сделала свое дело. Машина, повинуясь моему последнему желанию, рванула в сторону металла.

— Сдохнем вместе, — прошипела я, зажмуриваясь перед ударом.

Глава 4. Золотая клетка

Дикая, пульсирующая боль прошивала тело от кончиков пальцев до макушки. Мозг будто залили горячим свинцом, а затем накрыли плотным, вязким туманом. Каждая мысль требовала колоссального усилия, словно я пыталась передвигать валуны голыми руками. Оглушающая пустота. Я не могла даже заставить веки дрогнуть — это был паралич, пограничное состояние между кошмаром и реальностью, где образы аварии вспыхивали и гасли, не давая себя ухватить.

Постепенно туман начал редеть. Первым вернулось обоняние: резкий запах стерильности, спирта и чего-то йодистого, соленого. Когда я наконец приоткрыла глаза, мир не узнал меня, а я — его.

Я лежала на огромной кровати под невесомым шелковым одеялом. К левой руке был аккуратно подведен катетер, по которому мерно стекало мое временное спасение. Но главноебыло напротив. Вместо привычных серых стен кемеровской хрущевки я видела панорамное стекло во всю стену, за которым раскинулось бескрайнее, ослепительно-синее море.

Море? Внутри меня что-то оборвалось. Кемерово. Шахты. Грязь на дорогах. Откуда здесь взяться большой воде?

Память начала отдавать долги короткими всполохами: Удар. Лицо в зеркале. Скрежет металла. Тьма.

Я попыталась сесть, но тело предало меня. Ноги казались чужими, тяжелыми, будто налитыми бетоном. На мне была чужая одежда — мягкая хлопковая пижама. Осознание того, что меня переодевали, пока я была в беспамятстве, обожгло жгучим чувством унижения.

За дверью послышались низкие, отрывистые мужские голоса. В них звучала чужая, певучая фонетика. Итальянский? Испанский? Неважно — точно не русский. Я сжала одеяло в кулаках. Холодная логика шептала: если бы они хотели меня убить, я бы давно кормила рыб в этом самом море. Выдохнув, я соскребла остатки воздуха в пересохшем, шершавом горле, и попыталась крикнуть. Вышел лишь жалкий, еле слышный писк. Вторая попытка, продираясь сквозь сухой ком в горле, оказалась лучше:

— Здесь… кто-нибудь есть? — голос был похож на шелест сухой листвы.

Разговоры затихли мгновенно. Дверь приоткрылась, и в щель заглянул мужчина. Увидев меня, он что-то резко крикнул на итальянском и исчез.

Через минуту в комнату вошли двое. Первого я узнала сразу — один из тех, кто блокировал мою дорогу в парке. Молодой, сухощавый, с теми же внимательными глазами, которыене моргают лишний раз. Второй был старше — жесткое, иссечённое морщинами лицо, седина на висках, руки хирурга, не привыкшие просить разрешения.

Старший шагнул к кровати и коротко бросил что-то на итальянском. Младший, тот самый похититель, заговорил на русском с тяжёлым, но понятным акцентом:

— Как ты себя чувствуешь?

Адреналин наконец вымел остатки тумана.

— Как будто меня похитили и пытались прикончить. Это входит в программу реабилитации?

На долю секунды в его глазах мелькнуло удивление — и тут же сменилось холодной ухмылкой.

— Доктор имел в виду только твое тело.

— Тело чувствует себя так, будто по нему проехал поезд, — отрезала я.

Ухмылка исчезла. Врач что-то властно произнёс — резко, как приказ. Младший перевёл, заметно помрачнев:

— Франческо хочет осмотреть тебя. У тебя сломаны ребра и сильное сотрясение. Если не хочешь остаться инвалидом, сними футболку.

— Обойдусь, — я попыталась отодвинуться, но боль в грудине заставила меня вскрикнуть. — Я не собираюсь раздеваться перед вами.

Врач скривился так, будто я оскорбила его не как мужчину, а как специалиста. Он бросил на меня взгляд, полный профессионального презрения, и отчеканил ещё одну фразу — короче, тяжелее.

Младший перевёл почти без эмоций:

— Он сказал, что ты умрешь не от травм, а от упрямства.

— Тогда пусть радуется, — прошептала я, хватая воздух.

Франческо махнул рукой, словно решая, что со мной всё ясно, и вышел. Но перед дверьюобернулся — посмотрел на моего «переводчика» и сказал что-то ещё. В тоне прозвучало раздражение, и, как ни странно, предупреждение.

Дверь закрылась.

— Он считает, что ты ведешь себя глупо. Я согласен.

— Плевать. Где я? Сколько я была в отключке?

Мужчина сузил глаза, и его лицо превратилось в маску.

— Слишком много вопросов для той, кто так старательно пыталась отправиться на тот свет. И едва не утащила за собой других людей.

— Вы меня похитили! — я сорвалась на крик, который тут же отозвался болью в легких.

— Если бы мы хотели твоей смерти, ты бы уже была мертва. Меня зовут Энрико. Или просто Рик. И это твой новый дом. На время. Если попытаешься сбежать — пожалеешь, что выжила в аварии.

Я хотела ответить, но в коридоре послышались шаги — лёгкие, быстрые. Дверь снова приоткрылась, и в комнату просунулась голова девушки.

Молодая, лет двадцати с небольшим. Рыжие волосы собраны в высокий хвост, на носу — небольшая повязка-пластырь, как после драки или глупого падения. В руках поднос с водой и чем-то, похожим на бульон.

— È sveglia? (Она не спит?) — спросила она по-итальянски, заглядывая на меня так, как смотрят на опасного зверька: любопытно и на всякий случай готовясь отскочить.

— Да, — коротко ответил Рик по-итальянски и уже по-русски добавил: — Это Лилит. Она… помогает по дому.

Лилит поставила поднос на тумбочку, не приближаясь слишком близко.

— Ciao, — сказала она мягче и кивнула мне. Потом, запинаясь, добавила на русском: — Привет. Вода.

— Спасибо, — выдавила я.

Она посмотрела на мои бинты, на катетер, на синяк на ключице — и её лицо на секунду стало совсем взрослым.

— Non farla arrabbiare, Enrico,(Не зли её, Энрико) — негромко сказала она.

— Не учи, — буркнул он, но без злости. Потом, уже мне: — Пей. И ешь. У тебя два варианта: восстановиться или умереть красиво. Я бы выбрал первый.

— Ты из тех, кто любит выбирать за других, да?

— Я из тех, кому поручили, — отрезал он.

Лилит дёрнула плечом, словно хотела сказать что-то ещё, но передумала.

Когда они вышли, я осталась одна с морем за стеклом и бульоном, который пах не домашней заботой, а чужой властью.

Они вышли, захлопнув дверь с таким звуком, будто забивали гвоздь в мой гроб.

Прошел час, прежде чем я смогла спустить ноги на пол. Кровь прилила к конечностям болезненными иголками. Тело было туго перетянуто бинтами, каждый вдох давался с трудом. Когда за окном окончательно стемнело, я решилась выйти. Мне нужны были ответы и, черт возьми, хотя бы крошка еды.

Коридор тонул в полумраке. С лестницы, ведущей вниз, доносились голоса. К моему изумлению, говорили на русском.

Я осторожно вышла из комнаты, прикрыла дверь — и тут же услышала сзади тихое:

— Аккуратно. Упадёшь.

Я вздрогнула. В дальнем конце коридора стоял мужчина — невысокий, коренастый, в простой чёрной футболке. Его лицо казалось знакомым… охрана? Он не улыбался.

— Кто вы? — прошептала я.

— Сандро, — ответил он, и имя прозвучало почти по-русски. — Я тут… за дверями смотрю. Чтобы ты не ушла, куда не надо. И чтобы к тебе не пришли те, кому не надо.

— Очень заботливо, — я шагнула к лестнице, чувствуя, как дрожат ноги.

Сандро не преградил путь, только добавил:

— Если услышишь имя «Маттео» — лучше молчи.

Сердце отстучало лишний удар.

Я тихо опустилась на ступеньку, и чем ниже я опускалась, тем яснее становился диалог. Они находились за стеной от лестницы, и меня не было видно. Я осторожно села на нижнюю ступеньку, чтобы подслушать, готовая к худшему. И худшее не заставило себя ждать:

— Что ты собираешься делать с девчонкой? — это был голос Рика.

— Как только шум уляжется, мы её уберем, — ответил другой голос. Низкий, властный, пробирающий до костей. — Я не доверяю русской полиции. Мы забрали её под предлогом защиты свидетелей, но вечно это длиться не может. Лишние хвосты нам не нужны.

«Уберем». Как старую мебель. Как мусор.

Сердце пропустило удар. Я была не гостьей. Я была скоропортящимся товаром.

— И сколько мне с ней возиться? — спросил Рик.

Но ответа не последовало. В тишине раздался лишь легкий шорох.

— Тебя в детстве не учили, что подслушивать — дурная привычка? — ледяной голос раздался прямо над моей макушкой.

Я вздрогнула и резко встала, едва не потеряв равновесие. Из тени вышел он. Владелец синих глаз. Тот самый мужчина из черного седана. От страха и неожиданности, я сделала два неуверенных шага назад, и оказалась в огромной гостиной, залитой мягким светом камина. Справа была открытая кухня, отделенная небольшой барной стойкой. Слева — ещё несколько дверей. Прямо передо мной — камин, а напротив — огромный диван, спинкой ко мне. За стойкой сидел Рик, а в центре комнаты стоял он. Маттео. Глава сицилийского клана, человек, чей взгляд мог остановить сердце. Высокий, в расстегнутой черной рубашке, открывающей татуировку, уходящую под ключицу. Он был пугающе красив — той самой опасной красотой, которая присуща хищникам. Он был полной противоположностью Марку: никакой мягкости, никакой нерешительности. Только сталь и лед.

— А вас не учили, что похищать людей — это преступление? — я вскинула подбородок, стараясь, чтобы дрожь в коленях не была заметна.

Маттео даже не посмотрел на меня. Он просто отпил из своего стакана, глядя в огонь.

Сандро появился будто из воздуха — молча, встал слева от меня. Не трогал, но был достаточно близко, чтобы я понимала: шаг — и меня поймают.

За стойкой также сидела Лилит. Увидев меня, она застыла с чашкой в руках. Рядом с ней — ещё один мужчина, молодой, с чёрными кудрями и кольцом в ухе; он что-то быстро набирал в телефоне, но поднял глаза и оценивающе посмотрел на меня. Уголок его губ дёрнулся — не улыбка, скорее насмешка.

— Кто вы? — выдохнула я, чувствуя, как мир качается.

— Лука, — коротко бросил Рик, заметив мой взгляд. — Не обращай внимания. Он считает, что все проблемы решаются смехом и ножом.

Лука наклонил голову, будто рассматривал новую игрушку.

— Русская с характером, — сказал он по-русски почти без акцента. — Ты уверена, что тебе сюда надо было попадать?

— Я не выбирала, — огрызнулась я.

— Выпьешь? — Рик попытался разрядить обстановку, протягивая бутылку.

— Откажусь. Если я правильно поняла, ты назначен моей нянькой перед казнью?

Маттео наконец повернул голову. Его синие глаза полоснули меня, как лезвие.

— Убери её, Рик, — бросил он, словно я была назойливым насекомым. — Она утомляет.

— Не утруждайся, Рик, я сама уйду. Общение с убийцами не входит в мои планы на вечер. Лилит резко опустила чашку на стойку. Лука тихо фыркнул.

— Планы, — повторил Лука и улыбнулся уже открыто. — У нас тут у всех планы. Вопрос только, у кого они доживают до утра.

— Лука, — тихо сказал Рик.

Тот поднял руки, делая вид, что сдаётся, но взгляд не убрал.

Сандро молча шагнул ближе, и я поняла: меня «провожают».

Маттео больше не смотрел на меня. Он уже закончил разговор — как выключают свет.

В комнате меня ждала сумочка — небольшая, брендированная, новая. На кровати лежали аккуратно сложенные вещи: бельё, футболка, тонкий свитер и джинсы. Не мои, но моего размера.

Рик стоял у двери так, словно выполнял рутинную работу — вынести мусор, запереть окна.

— Это зачем? — спросила я, кивая на одежду.

— Чтобы ты не выглядела, как пациентка, если придут гости, — ответил он. — И чтобы доктор меньше орал.

— Гости? — холод пробежал по спине.

— У Маттео всегда гости.

Я сглотнула.

— Я хочу курить, — выпалила я, хватаясь за последнюю соломинку.

— Мне кажется, ты не совсем поняла, где ты находишься…

— Я поняла и знаю, чем закончится моё пребывание здесь, — я встала, глядя ему прямо в глаза. — Вы ждете, что я буду спокойно дожидаться своей смерти, но не в состоянии угостить меня сигаретой?

Рик задержал взгляд. Неожиданно он достал пачку, заглянул в неё, а затем бросил мне вместе с зажигалкой.

— Сколько я пробыла без сознания?

— Две недели.

— Что с теми тремя, которые были со мной в машине?

Рик явно был ошеломлен этим вопросом. Он колебался, видно было, что ему не хочется говорить. Наконец, он ответил, его лицо помрачнело:

— Скажем так, лучше тебе не попадаться им на глаза.

Сказав это, он собирался уже уйти, но в последний момент обернулся.

— Окно не открывай, — добавил он. — Датчики.

— Даже дышать по расписанию?

— Привыкай.

Он впервые за всё время посмотрел на меня не как на проблему, а как на человека.

— Здесь у каждого есть цена, — сказал он тихо. — И у каждого есть срок. Твой срок — пока Маттео считает тебя полезной. Постарайся быть полезной.

— А если я не смогу?

— Тогда ты станешь лишней, — он произнёс это ровно, без угрозы, как медицинский диагноз. — И я не смогу тебя защитить. Даже если захочу.

— Ты… захочешь? — вырвалось у меня, прежде чем я успела остановиться.

Рик отвернулся, будто этот вопрос был опаснее пистолета.

— Спи, — бросил он и направился к двери.

— Подожди, — я шагнула вперёд и тут же схватилась за ребра. — Кто такой Лука? Кто все вы, и что вам от меня надо?

— Всё остальное узнаешь, когда придет время.

Он остановился на пороге, не оборачиваясь:

— Если завтра Маттео попросит тебя что-то рассказать… думай, что говоришь. Он не любит, когда ему врут. Но ещё меньше он любит, когда ему говорят правду не вовремя.

Дверь закрылась. Я осталась одна — с сигаретами, которые не смогу выкурить из-за датчиков, с морем за стеклом и с двумя неделями, которые у меня украли из жизни.

И где-то внизу, в тёплом свете камина, люди решали, когда именно меня «уберут».

Глава 5. Пленница

Дни потекли однообразно — вязко, как мед на холоде. Сначала я почти не выходила из спальни: лежала, слушала, какдом дышит вентиляцией, как где-то внизу щёлкают замки, как шаги Рика иногда останавливаются у моей двери и тут же уходят.

Моя «золотая клетка» оказалась действительно золотой: панорамные окна, светлые стены, запах дерева и дорогих средств для уборки. Но клетка оставалась клеткой — и это чувствовалось в мелочах. В ручках окон не было положения «на проветривание». Дверь закрывалась бесшумно, но слишком плотно, словно банковская. И самое неприятное — тишина. Не уютная, домашняя. А та, что бывает в местах, где у любого звука есть цена.

Любопытство и голод, как и всегда, оказались сильнее гордости. На третий или четвёртыйдень я вышла в коридор и поймала себя на детском желании идти на цыпочках — будто дом мог меня услышать и наказать.

— Вот и правильно, — раздался голос из-за угла. — А то я уже думал, что ты решила умереть назло всем.

Рик стоял, прислонившись к стене, с чашкой кофе и небрежно взъерошенными волосами. У него была эта раздражающая способность выглядеть так, будто он здесь хозяин, хотя я отлично знала, что он — не хозяин. Он был частью механизма.

— Я просто не хочу видеть никого из вас, — сухо сказала я.

— Тогда плохие новости, принцесса: я тоже «из нас». Но я хотя бы симпатичный.

— Самовлюблённый, — поправила я.

Он ухмыльнулся и кивком показал в сторону лестницы:

— Пойдём. Экскурсия. Только без героизма, ладно? Территория строго ограничена. Не потому, что я жадный, а потому что… ну, потому что.

Он не договорил, и это «потому что» повисло, между нами, тяжелее железа.

Дом был устроен так, чтобы одновременно казаться курортом и тюрьмой. Гостиная — огромная, светлая, почти выставочная. На диване — подушки, которые никто не мнёт. На столе — журнал, который никто не читает. И полка книг… целая полка книг на русском языке.

Я провела пальцами по корешкам, словно проверяя, настоящие ли они.

— Это… чья шутка? — спросила я, не оборачиваясь.

— Не шутка. «Маттео распорядился», — Рик сказал это так, будто сам удивлялся.

Имя Маттео прозвучало, как щелчок предохранителя. Я напряглась автоматически.

— Он думает, что сможет удержать меня книгами? — спросила я и вытащила первую попавшуюся книгу. Чехов. Слишком уютно для этого места.

— Удержать можно по-разному, — сказал Рик. — Иногда достаточно дать человеку плед. Иногда — забрать у него всё.

Я посмотрела на него внимательнее. За его шуточками и наглостью пряталась привычка жить среди угроз — и делать вид, что ему всё равно.

— А ты… ты какой вариант предпочитаешь? — спросила я.

Он поднёс чашку к губам и сделал паузу.

— Я предпочитаю не выбирать, — наконец сказал он. — Меня не спрашивают.

Прислугу я видела редко. Они появлялись бесшумно, как тени: женщина средних лет с уставшими глазами — Мариана, кажется; ещё одна, молодая, с ярко-рыжими волосами, Лилит, которая почти не говорила и только кивала. И мужчина, обслуживающий бассейн итехнику, — низкий, жилистый, с руками, пахнущими хлоркой и металлом. Он однажды задержал на мне взгляд на секунду дольше, чем нужно, и поспешно отвёл глаза. Не страх — предупреждение.

Второй раз, когда я спустилась на кухню, Мариана поставила передо мной тарелку, не глядя.

— Суп. Вам надо есть, — произнесла она на ломаном русском и сразу занялась салфетками, словно боялась, что за лишнее слово её оштрафуют.

— Мариана… — тихо начала я.

Она подняла глаза — и в них было что-то невыносимо человеческое, неуместное здесь.

— Не надо, — шепнула она по-итальянски и покачала головой. — Non parlare. Нельзя.

Я замолчала. Потому что впервые поняла: не только я здесь пленница правил.

Глава 6. На острие ножа

Маттео попадался мне редко, и каждый раз это ощущалось как прогулка по лезвию ножа.

Один раз — в коридоре. Я вышла из спальни с книгой и столкнулась с ним почти лоб в лоб. Он был в тёмной рубашке, без пиджака.

— Доброе утро, — вырвалось у меня машинально.

Он посмотрел на книгу в моих руках.

— Тебе удобно читать в сложившейся ситуации? — спросил он по-русски слишком правильно.

От неожиданности я даже не сразу нашла злость.

— Удобно было бы жить своей жизнью, — сказала я еле выдержав его взгляд и откровенную насмешку.

На что он лишь усмехнулся и прошёл мимо.

Один раз я проснулась от громкого стука в дверь.

Звук врезается в сон резко, будто кто-то бьёт не по дереву, а прямо по моим нервам. Я вскакиваю слишком быстро, сердце тут же срывается в бешеный ритм. Несколько секунд я не понимаю, где нахожусь. Чужая комната. Высокий потолок. Тяжёлые шторы, сквозь которые едва пробивается мутный утренний свет. Запах дорогого постельного белья и чего-то холодного, стерильного, будто этот дом никогда не был настоящим домом.

Я даже не успеваю спросить, кто там.

Дверь открывается.

На пороге появляется Рик.

Он входит без разрешения, как человек, которому не нужно спрашивать. Его глаза слишком спокойны. Неприлично спокойны. Так смотрят не тогда, когда приносят новость, а когда исполняют заранее написанный пункт плана. Ни тени сомнения, ни раздражения, ни сочувствия. Только ровная, пугающая уверенность.

Я натягиваю одеяло выше, хотя понимаю, насколько жалкой выглядит эта попытка защититься.

— Сегодня в доме Маттео пройдёт светский приём, — произносит он, будто сообщает расписание завтрака. — Владлена, тебя отвезут в город. Я буду ждать тебя там. Тебя приведут в порядок: салон красоты, вечернее платье, макияж. Всё должно быть идеально.

Слова падают одно за другим, холодные и тяжёлые.

Салон красоты. Вечернее платье. Приём.

Звучит почти нормально. Почти красиво. Если забыть, что меня никто не спрашивал. Если забыть, что за каждой вежливой фразой здесь стоит приказ.

Я медленно сажусь, прижимая колени к груди. Во рту пересыхает, но я всё же заставляю себя ответить:

— Я не пойду.

Мой голос звучит тише, чем я рассчитывала. Не как отказ — скорее, как отчаянная попытка убедить саму себя, что у меня всё ещё есть право произносить такие слова.

Рик слегка наклоняет голову. Не удивлён. Не зол. Это хуже. Он будто заранее знал, что я попробую сопротивляться.

— Ты пойдёшь, — говорит он ровно. — И лучше без лишних вопросов. Маттео будет недоволен, если план нарушится.

Имя Маттео повисает, между нами, как угроза, которую даже не нужно произносить до конца.

Я заставляю себя выдержать его взгляд.

— А если я откажусь?

На секунду в комнате становится тише. Даже воздух будто перестаёт двигаться.

Рик медленно подходит ближе. Не угрожающе. Почти лениво. От этого становится только страшнее.

— Тогда всё станет сложнее, — отвечает он. — Для тебя.

Он не повышает голос. Не делает ни одного резкого движения. Но в этой мягкости больше давления, чем в крике.

Я чувствую, как внутри поднимается злость. Горячая, колючая, почти спасительная. Она прорывается сквозь страх, сквозь усталость, сквозь это липкое ощущение беспомощности.

— Вы не можете просто решать за меня.

Рик смотрит на меня так, будто я сказала что-то наивное.

— Здесь могут многое.

Но вдруг я понимаю, это может быть шанс. Город. Люди. Улицы. Случайность.

Свобода где-то совсем рядом.

И именно поэтому она кажется почти невозможной.

Рик как будто прочитав мысли произносит:

— Только давай без глупостей. Хорошо?

Я кивками и напряжённой улыбкой пытаюсь показать, что всё равно не сдамся. Но внутривсё кричит: «Выбор у меня есть», только не здесь и не сейчас.

Я смотрю в окно, стараясь запомнить дорогу. Каменная стена вдоль поместья. Железные ворота. Поворот направо. Длинная дорога между холмами. Кипарисы. Белая церковь вдалеке. Потом первые дома — светлые, с терракотовыми крышами, узкие балконы, бельё на верёвках, вывески на итальянском.

Чужой город Италии просыпается вокруг нас.

Скутеры лавируют между машинами. Из открытых дверей кафе тянет запахом кофе, горячей выпечки и табака. Где-то смеются женщины, быстро переговариваясь между собой. Мужчина в белой рубашке несёт ящик с фруктами. На углу старик кормит голубей. Обычная жизнь. Настолько обычная, что от неё больно.

Я не знаю языка.

Не понимаю, что говорят вокруг.

И это делает всё ещё хуже.

Если я выбегу сейчас — куда? К кому? Как объясню? Что скажу? «Помогите»? На каком языке? Поверят ли мне? Или Рик улыбнётся, спокойно положит руку мне на плечо и скажет всем, что у меня истерика, что я его спутница, что всё в порядке?

От этой мысли в груди сжимается что-то железное.

Но мысль о побеге не отпускает.

Она бьётся внутри упрямо, как птица о стекло.

— Где мы? — спрашиваю я вслух, хотя понимаю, что ответ, скорее всего, ничего мне не даст.

Водитель смотрит на меня через зеркало заднего вида.

— In città, — коротко отвечает он. — В городе.

Для него это ответ. Для меня — пустота.

Я поворачиваюсь к Рику.

— В каком городе?

Он усмехается уголком губ.

— Тебе это зачем?

— Любопытно.

— Любопытство здесь не всегда полезно.

Я проглатываю раздражение.

— Вы боитесь, что я запомню название?

— Я ничего не боюсь, Владлена.

Он произносит моё имя так спокойно, что у меня по спине пробегает холод. Слишком уверенно. Слишком собственнически, хотя он не имеет на это никакого права.

Машина сворачивает на узкую улицу. Здесь больше людей. Туристы с фотоаппаратами. Женщина с собакой. Курьер на велосипеде. Уличный музыкант возле фонтана. В какой-то момент мы останавливаемся на светофоре, и совсем рядом, за стеклом, оказывается молодая девушка. Она говорит по телефону и смеётся. На её шее болтаются наушники, в руке бумажный стаканчик с кофе.

Я смотрю на неё слишком пристально.

Она свободна.

Просто стоит на тротуаре и даже не знает, какое это счастье — иметь возможность уйти куда захочешь.

Моя рука сама собой ложится на ручку двери.

Сердце ударяет в рёбра.

Один рывок.

Всего один.

Я успею выбежать. Закричать. Смешаться с людьми. Рик не станет устраивать сцену посреди улицы. Не станет же?

Мои пальцы сжимают холодный металл.

— Не надо, — тихо произносит Рик.

Я замираю.

Он даже не смотрит на меня. Его взгляд направлен вперёд, но он всё заметил.

— Я же просил без глупостей.

Моя рука медленно соскальзывает с ручки.

Светофор меняется. Машина едет дальше.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не увидел, как сильно меня трясёт. Не от страха. Не только от страха. От злости. От бессилия. От того, что я была так близко и всё равно не решилась.

Салон оказывается на тихой улице, рядом с дорогими бутиками и стеклянными витринами. Над входом — изящная вывеска на итальянском, внутри — белый свет, зеркала, запах лака для волос, духов и дорогой косметики.

Меня встречают две женщины с безупречными улыбками. Они говорят быстро, мелодично, перебивая друг друга. Я понимаю только своё имя, которое произносит Рик.

— Они знают, что делать, — говорит он мне. — Не сопротивляйся.

— Ты останешься?

— Рядом.

Не со мной. Не для меня. Рядом — чтобы контролировать.

Меня усаживают в кресло перед большим зеркалом. В отражении я вижу себя, Рика у стены и дверь за его плечом. Дверь, ведущую наружу. Всего несколько шагов. Несколько секунд.

Парикмахер берёт прядь моих волос, что-то спрашивает у Рика, и тот отвечает по-итальянски. Они обсуждают меня, как вещь. Как платье на манекене. Как деталь, которую нужно подогнать под интерьер сегодняшнего вечера.

Я сжимаю подлокотники кресла.

Женщина наклоняется ко мне и мягко улыбается:

— Bella. Molto bella.

Красивая. Очень красивая.

Я смотрю в зеркало и почти не узнаю себя.

Постепенно из моего лица стирают усталость. Тени под глазами прячут под тонким слоем консилера. Волосы вытягивают, укладывают мягкими волнами. На губы наносят глубокий винный оттенок. Мне придают тот вид, который должен понравиться чужим людям в чужом доме.

Красота становится ещё одной формой клетки.

Когда всё заканчивается, Рик подходит ближе. Его взгляд задерживается на моём отражении чуть дольше, чем нужно.

— Подойдёт, — говорит он.

Я медленно поднимаю глаза.

— Для чего?

Он не отвечает сразу.

И в этой паузе я понимаю: сегодняшний вечер — не просто приём. Не просто показательная роскошь, это очередная прихоть Маттео.

Когда мы наконец добрались, гости уже были внутри.

Особняк Маттео сиял так ярко, что на мгновение мне показалось: это не дом, а драгоценная ловушка, выставленная посреди ночи специально. Огни прожекторов скользили по фасаду, выхватывая из темноты белые колонны, широкие ступени, влажный блеск мрамора. У входа стояли люди в безупречных костюмах, лакеи принимали пальто, охрана растворялась в тенях так искусно, что ее присутствие ощущалось не глазами, а кожей.

Все здесь было продумано до мелочей. Слишком роскошно. Слишком безупречно. Слишком опасно.

Я вышла из машины медленно, стараясь не выдать дрожь в коленях. Каблуки, выбранные для меня чужими руками, стукнули по каменным ступеням. Платье, идеально сидевшее на теле, казалось удавкой из шелка. Волосы были уложены так, будто я собиралась не на вечер, а на казнь, где от приговоренной требовали выглядеть достойно.

Рик шел рядом, спокойный и холодный, будто весь этот блеск принадлежал им не потому, что они были хозяевами дома, а потому, что мир в принципе был обязан подчиняться их воле. Он не касался меня, но я все равно чувствовала его присутствие — тяжелое, неотступное, как тень за спиной.

— Улыбайся, — произнес он, даже не повернув головы.

Я сжала зубы.

— Я не ваша кукла.

Он едва заметно склонился ко мне, и его голос стал тише:

— Сегодня — именно она. И от того, насколько хорошо ты сыграешь, зависит очень многое.

Я хотела спросить, что именно. Хотела бросить ему в лицо что-нибудь колкое, резкое, способное хотя бы на секунду пробить эту ледяную броню. Но двери перед нами распахнулись, и зал поглотил меня.

Зал особняка Маттео превратился в пучину света и смеха. Хрустальные люстры сверкали так ярко, что казалось, будто мы находимся под водой, глубоко-глубоко, где каждый звук искажен, а каждый вздох стоит усилия. Стены тонули в золотистом сиянии. По мраморному полу скользили отражения свечей. Оркестр играл где-то в стороне, скрытый за колоннами и живыми цветами, и музыка разливалась по залу медленно, обволакивающе, как яд в бокале вина.

Люди в смокингах и вечерних платьях кружились в танце, смеялись, целовали друг друга в щеки, обменивались пустыми фразами и взглядами, в которых было больше смысла, чем в словах. Их лица казались красивыми масками. Белоснежные улыбки, драгоценности на шее, тонкие пальцы на ножках бокалов. Никто не повышал голоса. Никто не делал резких движений. Но под этой выверенной роскошью чувствовалось напряжение, будто все присутствующие прекрасно знали: одно неверное слово — и музыка оборвется.

Для меня это было равносильно погружению в кипяток.

Жар ударил в лицо. Воздух пах шампанским, духами, воском, свежими розами и деньгами — слишком большими деньгами, чтобы они могли быть чистыми. Я чувствовала, как на меня оборачиваются. Сначала один взгляд. Потом второй. Потом сразу несколько.

Моя красота, навязанная в салоне, стала проклятием.

Платье цвета темного вина открывало плечи, подчеркивало талию и скользило по бедрам так, будто было создано не для того, чтобы скрывать, а чтобы выставлять напоказ. Макияж сделал мое лицо чужим — более взрослым, более холодным, более уверенным, чем я была на самом деле. В зеркале салона я не узнала себя. Здесь, среди этих людей, я узнавала себя еще меньше.

Каждый взгляд, скользнувший по мне, был как прикосновение огня. Мужчины задерживали глаза чуть дольше, чем следовало. Женщины оценивали с безупречной вежливостью и плохо скрытым презрением. Кто-то шепнул что-то соседу, и оба тут же улыбнулись, будто я была не человеком, а новой деталью интерьера, которую уже можно обсуждать.

Я стояла у стены, стараясь слиться с тенями, но тени не принимали меня. В этом платье, с этой прической, с этим лицом, которое мне создали чужие руки, я была слишком заметной.

Рик исчез почти сразу.

Не резко. Не так, чтобы это выглядело как побег. Его остановил высокий седовласый мужчина с лицом сенатора и глазами палача. Потом к ним присоединилась женщина в изумрудном платье, затем еще кто-то. Рик разговаривал спокойно, чуть склонив голову, с той расслабленной вежливостью, которая пугала сильнее крика. Он казался частью этого мира. Его центром.

А я — ошибкой, случайно занесенной сюда ветром.

Рик стоял неподалеку, у колонны — в черном костюме, с бокалом в руке, к которому он даже не притронулся. Он наблюдал за залом так, как охотник наблюдает за лесом. Не любовался. Не расслаблялся. Считал угрозы.

Наши взгляды встретились.

Он не улыбнулся.

Я первой отвернулась.

Паника росла внутри медленно, но неотвратимо. Сначала она была просто тяжестью под ребрами. Потом стала теснотой в груди. Потом — тонким звоном в ушах. Смех гостей сливался в один непрерывный шум. Музыка казалась слишком громкой. Свет — слишком ярким. Пространство вокруг меня сжималось.

Мне нужно было бежать.

Сейчас.

Пока еще есть шанс.

Я попыталась дышать ровнее. Один вдох. Второй. Не помогло. Я чувствовала себя не гостьей, а добычей, которую на время вывели из клетки и поставили в центр зала, чтобы посмотреть, насколько красиво она будет дрожать.

Нет.

Я не могла оставаться.

Мой взгляд начал искать выход сам, лихорадочно цепляясь за двери, коридоры, арки. Главный вход был бесполезен: там стояла охрана. Боковой проход вел, судя по всему, в служебные помещения — возле него тоже мелькали люди в черном. Лестница наверх? Слишком открыто. Слишком долго. Меня заметят раньше, чем я поднимусь на три ступени.

И тогда я увидела ее.

Дверь на террасу.

Высокая, стеклянная, наполовину скрытая за тяжелой портьерой. Она была приоткрыта, и в узкую щель проникал ночной воздух. Холодный. Настоящий. Свободный.

Сердце забилось чаще.

Беги, шептал внутренний голос.

Беги, пока они не заметили.

Я оглянулась. Рик все еще разговаривал с седовласым мужчиной. Его профиль был спокоен, почти безразличен. Затем Рик куда-то исчез — или, может быть, я просто не смогла найти его взглядом среди движущихся фигур. Это был мой шанс. Маленький, нелепый, почти невозможный, но шанс.

Я сделала шаг.

Потом второй.

Я старалась двигаться незаметно, не слишком быстро, не слишком медленно. Просто еще одна женщина среди гостей, которой стало душно и захотелось воздуха. Я взяла с ближайшего подноса бокал шампанского, чтобы мои руки не казались пустыми, и почти сразу пожалела об этом: пальцы дрожали так сильно, что золотистая жидкость качнулась у края.

Никто не остановил меня.

Еще шаг.

До двери оставалось совсем немного. Я уже чувствовала холод, просачивающийся из щели. Он коснулся моей кожи, пробежал по плечам, заставил вздрогнуть. За стеклом темнел сад. Черные силуэты кипарисов, дорожки, фонари. За ними — ограда. За оградой — возможно, дорога. А за дорогой…

Я не позволила себе думать дальше.

Если начну надеяться, станет больнее, когда меня поймают.

Я переступила порог.

Ночной воздух ударил в лицо. После душного зала он показался почти ледяным. Я сделала вдох — глубокий, жадный, первый настоящий вдох за весь вечер. Терраса была пустой. Внизу раскинулся сад, освещенный редкими фонарями. Музыка за спиной стала глуше, смех — далеким. На секунду мне показалось, что я действительно смогла вырваться.

Я шагнула к лестнице, ведущей в сад.

И в этот момент рука крепко схватила мою талию.

Не просто остановила — сжала так, что воздух вырвался из легких. Сила была почти нечеловеческой. Меня резко развернули, бокал выскользнул из пальцев и разбился о каменные плиты с тонким, звонким треском.

Рик стоял передо мной.

Его лицо было каменным. Но глаза — глаза горели.

— Дурочка, — прошептал он так тихо, что только я могла услышать. — Ты хочешь умереть? Или тебе нравится играть в догонялки?

От неожиданности и боли я несколько секунд не могла произнести ни слова. Потом злость вспыхнула так ярко, что перекрыла страх.

— Отпусти, — прошипела я, пытаясь вырваться.

Он не отпустил. Наоборот, его пальцы впились в мою кожу сильнее. Не так, чтобы сломать, но достаточно, чтобы я поняла: он не позволит мне сделать ни шага.

Я вскрикнула — коротко, сдавленно — и тут же прикусила губу, испугавшись, что нас услышат.

Рик приблизился. Его плечи заслонили от меня свет зала. Теперь между мной и свободой стоял он — живой, злой, непробиваемый.

— Ты думаешь, ты можешь просто уйти? — его голос дрогнул от сдерживаемой ярости. — Пройти через сад, перелезть через ограду и исчезнуть? Ты хоть понимаешь, сколько людей следят за этим домом?

— Ваших людей? — бросила я.

— Не только наших.

Эти слова прозвучали как удар.

Я замерла.

Рик заметил это и выругался себе под нос, почти беззвучно. Он быстро оглянулся через плечо, проверяя, не привлек ли звон разбитого бокала лишнего внимания. В зале кто-то рассмеялся. Оркестр перешел на более громкую партию. Никто не вышел на террасу.

Пока.

— Послушай меня внимательно, — сказал он, снова глядя на меня. — Сейчас не время для твоего упрямства.

— Моего упрямства? — я дернулась, но его хватка не ослабла. — Меня притащили сюда против моей воли, нарядили, выставили перед незнакомыми людьми, а теперь ты называешь это моим упрямством?

В его лице что-то изменилось. Совсем немного. Тень прошла по скулам, губы сжались.

— Я называю это желанием выжить.

— Нет. Вы называете это контролем.

— Иногда это одно и то же.

Я хотела ударить его. По-настоящему. Не для того, чтобы вырваться — я знала, что не смогу, — а чтобы хоть как-то вернуть себе ощущение собственной власти над телом, над голосом, над жизнью. Моя ладонь дернулась, но Рик перехватил запястье раньше, чем я успела поднять руку.

Он сделал это быстро. Слишком быстро.

И не отпустил.

Теперь я была зажата между его телом и каменной балюстрадой, с одной его рукой на талии и другой на моем запястье. Сад за спиной казался издевательски близким. Еще несколько метров — и лестница. Еще несколько шагов — и темнота.

Но эти несколько метров принадлежали не мне.

— Если ты попробуешь сбежать снова, — произнес Рик, и в каждом слове чувствовалось усилие, — я не буду молчать.

Я вскинула подбородок, хотя внутри все сжалось.

— Перед Маттео?

Он ничего не ответил.

Молчание оказалось страшнее подтверждения.

— Вот как, — прошептала я. — Значит, ты просто его цепной пес.

Его пальцы на моем запястье дернулись, но не усилили хватку. Взгляд стал жестче.

— Думай обо мне что хочешь.

— С удовольствием.

— Главное — оставайся живой.

Эта фраза выбила почву из-под ног сильнее, чем его хватка. Я ожидала угроз. Грубости. Приказа. Но не этого.

Я посмотрела ему в лицо внимательнее. На виске у него пульсировала тонкая жилка. Челюсть была напряжена так, будто каждое слово давалось через боль. И в глазах…

Я замерла.

В его глазах я увидела не только угрозу.

Там было что-то другое. Что-то, что он пытался задавить яростью, сарказмом, грубостью. Похожее на отчаяние. Похожее на страх.

Не за себя.

Эта мысль была такой нелепой, что я тут же оттолкнула ее.

Возможно, мне просто хотелось увидеть в нем человека. Возможно, мозг, загнанный в угол, цеплялся за любую трещину в его маске, лишь бы не сойти с ума.

— Почему? — спросила я тихо.

Рик нахмурился.

— Что — почему?

— Почему ты так злишься? Если я для вас всего лишь проблема, груз, ошибка… почему тебе не все равно?

Он отвернулся на долю секунды. Этого хватило, чтобы я поняла: вопрос попал в цель.

Из зала донеслись аплодисменты. Кто-то объявил следующий танец. Мужской голос, усиленный микрофоном, прозвучал торжественно и весело, словно за стеклянными дверями не стояли два человека на грани срыва.

— Владлена.

Голос Маттео заставил меня вздрогнуть.

Он стоял в нескольких шагах, будто возник из самого полумрака зала, держа в руке узкий бокал с шампанским. Золотистые пузырьки поднимались к поверхности тонкой цепочкой, отражая свет огромных люстр, но сам он казался вырезанным из ночи. Черный смокинг сидел безупречно, подчеркивая ширину плеч, белоснежная рубашка резко контрастировала с загорелой кожей, а темные волосы были уложены так идеально, словно даже ветер не осмелился бы их потревожить.

И всё же в его облике не было ничего безупречно светского. За этой дорогой тканью, за спокойной осанкой, за ленивой уверенностью скрывалось нечто опасное. Хищное. Первобытное.

Он смотрел на меня с той самой улыбкой собственника — человека, который не просит, а забирает. Человека, уверенного, что весь мир уже принадлежит ему, просто некоторые еще не успели это понять.

Я невольно сжала пальцы в кулак.

Рик отпустил меня и отошел буквально на пару шагов, чтоб в случае чего предотвратить попытку к бегству.

Вокруг нас звучала музыка. Мягкая, тягучая, почти гипнотическая. Гости смеялись, переговаривались, пили шампанское, касались друг друга локтями и бокалами, но в этот миг все они словно отдалились. Зал расплылся за его спиной пятнами света, золота и черного бархата. Я слышала только собственное дыхание — слишком частое, слишком неровное.

Маттео сделал шаг ко мне.

Потом еще один.

И протянул руку.

Приглашение на танец выглядело безупречно вежливым. Почти старомодным. Но я слишком хорошо видела сталь под этим жестом.

— Ты не можешь отказаться, — произнес он с улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

Я почувствовала, как внутри все сжалось.

— Я… я не умею танцевать, — сказала я, пытаясь сделать голос ровным.

Это было жалкой попыткой отступления, и мы оба это понимали.

На мгновение мне вспомнился Рик. Его насмешливый взгляд, его холодные слова о моей беспомощности.

Тогда я ненавидела его за эти слова.

Сейчас ненавидела себя за то, что они всплыли в памяти именно здесь, именно перед Маттео.

Он чуть склонил голову, словно услышал мои мысли.

— Я научу.

Не дождался моего ответа.

Его пальцы сомкнулись на моем запястье — не грубо, но так, что сопротивление сразу стало бессмысленным. Горячая ладонь обожгла кожу даже сквозь тонкий браслет. Я дернулась, но он уже вел меня в глубь зала, туда, где пары кружились под музыку, где нельзя было спрятаться за колонной, за спинами гостей, за маской равнодушия.

Я чувствовала взгляды.

Они липли к коже, как паутина. Кто-то узнал меня. Кто-то шепнул мое имя. Кто-то слишком пристально посмотрел на Маттео. Но он, казалось, не замечал никого. Или замечал — и ему было всё равно.

Он привык быть центром любого пространства.

А сейчас он сделал центром меня.

— Ты дрожишь, — заметил он, когда мы остановились в середине зала.

Я заставила себя поднять взгляд.

Его глаза были синими. Не светлыми, не прозрачными — глубокими, почти темными, как море перед бурей. В них не было ни тепла, ни жалости. Только внимательность хищника, изучающего слабое место добычи.

— Мне холодно, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Маттео улыбнулся.

Но улыбка не достигла глаз.

— Нет, Владлена. Ты дрожишь от возбуждения. Или от страха. Для меня это одно и то же.

Я резко вдохнула.

— Тогда у вас странные представления о чувствах.

— У меня точные представления, — спокойно сказал он. — Просто ты еще не умеешь называть вещи своими именами.

Музыка сменилась. Струны зазвучали ниже, глубже, и ритм стал медленнее. Маттео поднял мою руку, положил другую мне на талию, и я вздрогнула от этого касания. Его ладонь была тяжелой, уверенной, властной. Не спрашивающей разрешения.

— Расслабься, — приказал он тихо.

— Не командуйте мной.

— Тогда не заставляй меня повторять.

Я хотела ответить резко. Хотела вырвать руку, уйти, показать ему и всем этим людям, что я не марионетка на дорогом приеме. Но в следующий миг он сделал первый шаг, и я, потеряв равновесие, инстинктивно схватилась за его плечо.

Маттео едва заметно усмехнулся.

— Вот видишь. Ты умеешь держаться.

— За вас? Это не достижение.

— Пока нет.

Он повел меня.

Сначала я сбивалась. Каблуки цеплялись за гладкий мраморный пол, дыхание рвалось, плечи были напряжены до боли. Я боялась наступить ему на ногу, боялась выглядеть смешной, боялась, что кто-то заметит, как сильно меня трясет.

Но Маттео вел так уверенно, что моему телу почти не оставалось выбора.

Шаг. Поворот. Еще шаг.

Его рука на талии направляла меня незаметно, но безошибочно. Каждый поворот, каждый наклон, каждый шаг подчинялись его ритму. Он двигался не как человек, который танцует ради удовольствия. Он двигался как тот, кто привык управлять: пространством, людьми, опасностью.

И мной.

Это злило.

Пугало.

И, к моему ужасу, завораживало.

Я пыталась сосредоточиться на музыке, на расстоянии между нашими телами, на правилах, которые должна была помнить. Но с каждым новым кругом зал вокруг нас терял четкость. Люстры превращались в золотые разводы, лица гостей — в бледные пятна, звуки голосов растворялись в шелесте скрипок.

Оставался только он.

Его запах — дорогой парфюм, дым, что-то терпкое и горькое, будто ночь после дождя. Его дыхание рядом с моим виском. Его пальцы, удерживающие меня так, словно я уже принадлежала ему.

И вдруг в этом навязанном ритме я почувствовала странное тепло.

Не физическое.

Глубже.

Оно поднималось изнутри, медленно, опасно, как огонь, которому достаточно одного вдоха, чтобы вспыхнуть. Между нами словно искрило — невидимо, бесшумно, но ощутимо до боли. Каждое касание становилось слишком явным. Каждый взгляд — слишком долгим. Каждая пауза между нашими фразами — слишком наполненной.

Нет.

Я резко подумала это, словно приказала самой себе очнуться.

Нет. Это ошибка. Это не чувство. Не влечение. Не слабость.

Это напряжение. Страх. Адреналин.

Просто животное желание, рожденное опасностью.

Я попыталась отстраниться, но Маттео тут же притянул меня ближе. Настолько близко, что ткань его пиджака коснулась моей груди, а его губы оказались почти у моего уха.

— Ты пытаешься убежать от этого внутри себя, — прошептал он.

Его голос был низким, почти ласковым. И от этого становилось только страшнее.

— Но я чувствую, как сильно ты хочешь остаться.

Я закрыла глаза, пытаясь заглушить всё: музыку, его голос, собственный пульс, предательское тепло под кожей.

— Вы ничего обо мне не знаете, — сказала я глухо.

— Ошибаешься.

— Нет. Вы просто привыкли думать, что понимаете людей.

— А ты привыкла думать, что умеешь прятаться.

Я открыла глаза.

Мы кружились медленнее, чем остальные. Или мне так казалось. Мир вокруг стал вязким, будто погрузился под воду. Я увидела за плечом Маттео отражение в высоком зеркале: он — темный, собранный, опасно спокойный; я — бледная, с расширенными глазами, с губами, которые пытались не дрожать.

Я выглядела так, будто он уже победил.

Эта мысль ударила сильнее, чем его рука на талии.

— Отпустите меня, — произнесла я.

Маттео чуть наклонился, будто не расслышал.

— Что?

— Я сказала, отпустите.

На этот раз голос прозвучал увереннее.

Его взгляд скользнул по моему лицу — медленно, оценивающе. На мгновение мне показалось, что он действительно выполнит просьбу. Что сейчас уберет руку, отступит, позволит мне уйти и сохранить хотя бы остатки достоинства.

Но затем уголок его губ дрогнул.

— Если отпущу сейчас, ты убежишь.

— Именно.

— А мне нужно, чтобы ты осталась.

— Вам всегда нужно только то, чего хотите вы?

— Нет, — сказал он спокойно. — Иногда мне нужно то, что хотят другие, но боятся признать.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Вы невыносимы.

— Зато честен.

— Это не честность. Это наглость.

Я замерла на полшага.

Маттео тут же удержал меня, не позволив споткнуться. Его пальцы на моей талии сжались сильнее.

— Осторожно, Владлена.

— Не произносите мое имя так.

— Как?

Я стиснула зубы.

Он прекрасно знал как.

Так, будто пробовал его на вкус.

Так, будто это имя было паролем к чему-то внутри меня, куда я сама не решалась заглянуть.

— Просто не произносите.

Маттео ничего не ответил. Только повел меня в новый поворот.

И в этот момент я заметила мужчину у колонны.

Он стоял почти неподвижно, с бокалом в руке, но не пил. Серый костюм, гладко зачесанные волосы, лицо слишком обычное, чтобы запомниться. Именно поэтому оно и показалось мне странным. Такие лица выбирают те, кто не хочет оставлять следов.

Мужчина смотрел не на танцующих.

Он смотрел на Маттео.

А потом — на меня.

Холод пробежал по спине.

Я сбилась с шага.

— Что ты увидела? — мгновенно спросил Маттео.

Его тон изменился. В нем больше не было ленивой насмешки. Только резкая собранность.

— Ничего.

— Не лги.

Я попыталась снова взглянуть в сторону колонны, но мужчины там уже не было.

Будто растворился.

— Я сказала, ничего.

Маттео повернул меня так, что его тело заслонило меня от зала. Теперь он смотрел поверх моего плеча, а я видела только линию его подбородка и напряженную жилку у шеи.

— Ты побледнела.

— Может, потому что вы меня не отпускаете.

— Не поэтому.

Музыка продолжалась, пары кружились, смех звучал всё так же легко, но атмосфера вокруг изменилась. Я почувствовала это кожей. Взгляд Маттео стал жестче. Его рука на моей талии больше не казалась частью танца — теперь это была защита или удержание, и я не знала, что хуже.

— Кто он? — спросила я тихо.

Маттео перевел взгляд на меня.

Секунда.

Другая.

— Ты уверена, что хочешь знать?

От этого вопроса во рту стало сухо.

— Если он смотрел на меня, то да.

— Он смотрел не на тебя.

— Вы врете.

— Я выбираю, что тебе говорить.

— А я выбираю, верить вам или нет.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

И это разозлило меня еще сильнее.

— Хорошо, — произнес он почти шепотом. — Тогда слушай внимательно. Не оборачивайся. Не задавай вопросов. И улыбайся.

— Что?

— Улыбайся, Владлена.

— Зачем?

Его ладонь скользнула чуть выше по моей спине, заставляя выпрямиться.

— Потому что если ты сейчас покажешь страх, он поймет, что ты его заметила.

Сердце ударило так сильно, что стало больно.

Я заставила губы изогнуться в улыбке.

Наверное, она вышла ужасной.

Маттео наклонился ко мне ближе, будто сказал что-то интимное, предназначенное только для меня. Со стороны это, должно быть, выглядело как флирт. Как опасная близость мужчины и женщины, вокруг которых и так уже сгущались слухи.

— Хорошая девочка, — прошептал он.

Я впилась ногтями в его плечо.

— Еще раз так скажете — я ударю вас.

— Вот теперь улыбка почти настоящая.

— Я вас ненавижу.

— Знаю.

— Нет, не знаете.

— Тогда докажи.

Наши взгляды встретились.

На миг опасность снаружи отступила, уступая другой — более личной, более разрушительной. В его глазах было слишком много вызова. В моих, наверное, слишком много ответа.

Я ненавидела это.

Ненавидела, что рядом с ним страх превращался в злость, злость — в жар, а жар — во что-то, чему я не хотела давать названия.

Музыка подошла к кульминации. Последние ноты зазвенели под потолком, пары начали замедляться.

Маттео не отпустил меня сразу.

Он держал еще несколько секунд после того, как танец закончился, будто проверял, подчинюсь ли я тишине между нами. Потом медленно убрал руку с моей талии, но пальцы задержались у запястья.

— Пойдем, — сказал он.

— Куда?

— Туда, где ты сможешь задать свои вопросы и не погибнуть из-за ответов.

Я хотела сказать, что никуда с ним не пойду.

Но в этот момент за его спиной, у противоположного выхода, я снова увидела того мужчину в сером костюме.

На этот раз он не прятался.

Он смотрел прямо на меня.

И улыбался.

Не хищно, как Маттео.

Пусто.

Так улыбаются люди, которые уже приняли решение.

Я почувствовала, как весь шум зала исчезает, словно кто-то накрыл мир стеклянным колпаком.

Маттео тоже заметил перемену в моем лице.

Он обернулся лишь на долю секунды, но этого хватило. Его черты заострились. Взгляд стал ледяным.

— За мной, — сказал он уже без улыбки.

— Маттео…

Он наклонился ко мне так близко, что его губы почти коснулись моего виска.

— Сейчас ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, Владлена. Но если хочешь дожить до утра — делай, что я говорю.

И впервые за весь вечер я не услышала в его голосе ни игры, ни насмешки.

Только угрозу.

Но адресована она была не мне.

Глава 7. За закрытыми дверями

Маттео держал меня за запястье так крепко, что пальцы у меня начали неметь почти сразу.

Я не вырывалась. Не потому, что смирилась. Просто понимала: любое сопротивление сейчас будет выглядеть жалко. Вокруг всё ещё звучала музыка, гости смеялись, бокалы звенели тонко и красиво, словно в этом доме происходило что-то обычное, приличное, светское. Словно меня не тащили через коридор, как провинившуюся вещь, которую нужно убрать с глаз.

Маттео не смотрел на меня. Его лицо было каменным, челюсть напряжена так, будто он сдерживал не слова, а ярость. Я видела его профиль в отблесках хрустальных люстр: слишком спокойный, слишком холодный. Опасный.

У двери уже стояли двое охранников.

— В комнату, — коротко бросил Маттео на итальянском. — И не выпускать.

Один из них кивнул. Второй открыл дверь, ведущую в коридор к лестнице, и я невольно оглянулась назад — туда, где за аркой всё ещё кружились женщины в дорогих платьях, где мужчины улыбались, склоняясь друг к другу с бокалами шампанского, где играла музыка, скрывая под собой всё настоящее.

Ложь звучала громче скрипок.

Я успела заметить, как Маттео задержался на секунду, будто хотел что-то добавить. Но не сказал. Только отпустил мою руку так резко, словно прикосновение ко мне обожгло его, и отвернулся.

Охранники повели меня наверх.

Запястье пульсировало. На коже уже проступали красные следы его пальцев. Я машинально потёрла их, но боль не исчезла. Она лишь стала реальнее.

Меня завели в мою комнату и закрыли дверь снаружи.

Щелчок замка прозвучал окончательно.

Я подошла к окну.

С высоты второго этажа сад казался почти сказочным: ровные дорожки, подсвеченные фонарями, тёмные силуэты кипарисов, машины у подъездной аллеи, люди в вечерних нарядах. Всё было безупречно. Всё было рассчитано. Каждый светильник, каждый официант с подносом, каждая улыбка — часть тщательно выстроенной декорации.

А за этой декорацией происходило что-то другое.

Что-то грязное.

Я не знала деталей, но чувствовала их кожей. Как холод от приоткрытого окна. Как запах грозы, когда небо ещё чистое, но воздух уже давит.

Через какое-то время музыка оборвалась.

Не постепенно, не как в конце приёма, когда оркестр доигрывает последнюю мелодию. Нет. Просто — тишина.

Я застыла у окна.

Внизу люди начали расходиться быстрее. Их лица уже не были расслабленными. Кто-то говорил по телефону, кто-то торопливо обнимался на прощание, кто-то почти бежал к машине, стараясь сохранить видимость спокойствия. Водители подгоняли автомобили к крыльцу один за другим.

Фары скользили по фасаду особняка, выхватывая из темноты охранников, стоящих чуть дальше от входа. Их стало больше. Намного больше.

Я прижалась лбом к стеклу.

«Кого они искали?»

Вопрос въелся в мысли, как заноза.

Ещё полчаса я наблюдала, как двор пустеет. Последняя машина исчезла за воротами, и дом будто выдохнул. Только это был не выдох облегчения, а зловещая пауза перед тем, как хищник вонзит зубы.

За дверью моей комнаты всё это время стояли охранники. Я слышала их приглушённые голоса. Они почти не разговаривали, но иногда скрипел пол, шуршала одежда, кто-то поправлял рацию.

Потом в наушнике одного из них что-то прошипело.

Я услышала резкий треск помех, короткую фразу. Слишком тихую, чтобы разобрать, но достаточно отчётливую, чтобы понять: поступил приказ.

Охранник сказал что-то второму на итальянском.

Я не знала язык, но отдельные слова уже начала выхватывать. «Вниз». «Сейчас». «Оставить».

После этого они ушли.

Просто ушли.

Шаги удалились по коридору, и за дверью стало пусто.

Я стояла посреди комнаты, не решаясь вдохнуть.

Меня заперли. Потом оставили одну.

Это не было свободой.

Это было хуже.

Потому что если они больше не считали нужным меня охранять, значит, происходило что-то настолько важное, что моя попытка сбежать стала для них мелочью. Или они были уверены: мне всё равно некуда идти.

Я медленно подошла к двери и приложила ладонь к холодной ручке.

Не повернула.

В коридоре было тихо. Слишком тихо для дома, в котором ещё час назад находились десятки людей. Тишина здесь не казалась пустотой. Она была наполнена чем-то невидимым, напряжённым, живым.

Я вспомнила взгляд Маттео. Вспомнила, как Рик исчез среди гостей ещё до того, как меня увели. Вспомнила охранников у бокового входа. И того мужчину — незнакомца, которого я заметила всего на секунду, но чьё лицо показалось мне неуместным среди дорогих костюмов и вежливых улыбок.

Кто он был?

И почему после его появления всё изменилось?

Я отдёрнула руку от двери.

Нет.

Что бы ни происходило за ней, мне лучше этого не видеть.

Это понимание пришло не как мысль, а как инстинкт. Животный, древний. Иногда страх умнее любопытства. Иногда он спасает жизнь.

Я провела ночь, сидя в кресле у окна.

Спать я не могла. Закрывала глаза — и тут же слышала то ли шаги, то ли глухие удары где-то далеко внизу. Несколько раз мне казалось, что по коридору кто-то проходит, но когда я замирала и прислушивалась, дом снова становился безмолвным.

Около четырёх утра небо за окном стало серым. Сад потерял свою торжественность. Без музыки, гостей и огней он выглядел холодно и устало, словно после бала здесь осталась не красота, а похмелье.

Я поднялась только тогда, когда рассвело окончательно.

Ноги затекли, голова гудела от бессонницы. Во рту было сухо. Я подошла к зеркалу и едва узнала себя. Волосы спутались, лицо побледнело, под глазами залегли тени. Платье, в котором вчера меня выставили перед чужими людьми как часть роскошного интерьера, теперь казалось насмешкой.

Я переоделась в простую одежду, умылась холодной водой и долго стояла перед дверью.

Потом всё же повернула ручку.

Дверь открылась.

Я почти разозлилась от того, насколько легко это произошло. Вчера каждый мой шаг контролировали, а сегодня путь был свободен. Но свобода без объяснений пугает не меньше, чем клетка.

Коридор был пуст.

Я шла медленно, стараясь не издавать ни звука. Дом казался другим. Не роскошной виллой, а местом, где ночью что-то произошло, а утром слуги получили приказ убрать следы.

На первом этаже пахло кофе, выпечкой и чем-то металлическим, едва уловимым. Может, мне показалось. Может, мозг сам дорисовывал ужасы, потому что слишком многого не знал.

На кухне уже была Марианна.

Она двигалась быстро, почти нервно: снимала с плиты сковороду, ставила тарелки, резала хлеб. Обычно она хотя бы пыталась улыбнуться мне, но сегодня, увидев меня на пороге, вздрогнула так, будто я застала её за преступлением.

— Доброе утро — тихо сказала я.

Марианна не ответила сразу. Только опустила глаза и поставила передо мной тарелку с омлетом, тостами и фруктами. Рядом — чашку кофе.

Слишком быстро. Слишком услужливо.

— Марианна, что произошло ночью? — спросила я.

Её пальцы дрогнули. Нож стукнул о разделочную доску.

Она покачала головой, даже не взглянув на меня.

— Завтрак, синьорина.

— Я не об этом спрашиваю.

— Вам нужно поесть.

Она сказала это так, словно заучила фразу заранее. Потом торопливо вытерла руки о фартук и почти убежала из кухни, оставив меня одну среди запаха кофе и своей тревоги.

Я смотрела ей вслед, пока дверь не закрылась.

Ответа я не получила. Но её страх был ответом.

Я села за стол, хотя есть не хотелось. Желудок сжался в тугой узел. Я обхватила чашку ладонями, пытаясь согреться, но кофе был слишком горячим, а внутри всё равно оставался лёд.

Почти сразу в кухню вошёл Рик.

Я услышала его шаги раньше, чем увидела. Спокойные, уверенные, но в них была усталость. Он остановился у входа, и на секунду на его лице не было привычной насмешки.

Он выглядел так, будто не спал вовсе.

Рубашка была помята, рукава закатаны, на скуле темнела свежая ссадина. Волосы растрёпаны. Глаза красные, тяжёлые, с тем самым пустым выражением, которое бывает у людей после слишком долгой ночи.

Но стоило ему заметить, что я смотрю, как лицо изменилось.

Рик натянул свою обычную маску — лёгкую ухмылку, ленивый взгляд, безразличие, за которым он прятал всё остальное.

— Доброе утро, принцесса, — сказал он и прошёл к кофемашине. — Неплохо выглядишь для человека, который всю ночь подглядывал в окно.

— А ты ужасно выглядишь для человека, у которого всё под контролем.

Он фыркнул, наливая себе кофе.

— Трогательно. Ты переживала?

— Не за тебя.

— Уже обидно.

Он прислонился к столешнице, сделал глоток и поморщился, будто кофе оказался слишком горьким даже для него.

Я смотрела на него внимательно. На ссадину. На тёмное пятно у манжеты, которое могло быть чем угодно, но я не хотела додумывать. На руки, которые он держал спокойно, хотя костяшки пальцев были разбиты.

Вчера вечером он был частью спектакля.

Сегодня выглядел как человек, который занимался тем, что скрывалось за кулисами.

Я понимала, что я пленница. Понимала, что никто здесь не станет отвечать на мои вопросы. Понимала даже, что лишний вопрос может стать для меня проблемой.

Но любопытство оказалось сильнее страха.

И, может быть, не только любопытство.

Мне нужно было знать, насколько глубоко я провалилась.

— Вы его поймали? — спросила я.

Я ударила наугад.

Но попала.

Рик замер всего на долю секунды. Почти незаметно. Его рука с чашкой остановилась у губ, взгляд стал острее. Потом он медленно поставил кофе на столешницу.

— Да, — ответил он.

Одно короткое слово.

У меня внутри всё сжалось.

Значит, я была права. Кто-то был. Кто-то проник на приём или пришёл туда с определённой целью. И всё это — музыка, гости, шампанское, вечерние платья — было не праздником.

Это была ловушка.

— Кто он такой? — спросила я.

Рик усмехнулся, но без веселья.

— Ты задаёшь слишком много вопросов.

— Мне же надо себя чем-то занять, — я пожала плечами, стараясь говорить спокойно. — В ожидании казни.

Он посмотрел на меня внимательнее.

На мгновение я увидела в его глазах не раздражение, а что-то похожее на усталость. Может, даже сожаление. Но оно исчезло так быстро, что я не была уверена, было ли оно вообще.

— Мы его поймали, — сказал Рик. — Это всё, что тебе нужно знать.

— Значит, я права. Весь этот светский приём был лишь прикрытием.

Его лицо стало жёстче.

— Владлена.

Он произнёс моё имя предупреждающе. Низко. Тихо.

Но я уже не могла остановиться.

— Вы собрали в доме десятки людей, чтобы спрятать то, что на самом деле здесь происходило? Или наоборот — чтобы выманить его? Кто он? Враг Маттео? Один из ваших? Полицейский? Предатель?

Рик отставил чашку.

— Может, задашь эти вопросы Маттео? — в его взгляде мелькнула усмешка.

— Он мне не станет отвечать.

— И с чего ты взяла, что я стану?

Я опустила взгляд на свою тарелку. Омлет давно остыл. Внезапно мне стало смешно от абсурдности происходящего: я сижу за дорогим кухонным столом, передо мной завтрак, за окном солнечное утро, а рядом стоит человек, который вполне спокойно обсуждает со своей пленницей ночную охоту на неизвестного мужчину.

Хотя нет.

Я не была пленницей.

Я была добычей.

— Иногда ты похож на нормального человека, — сказала я тихо. — Который не похищает людей. И не убивает никого.

Рик рассмеялся.

Но смех получился фальшивым. Слишком резким. Слишком пустым.

— Если я проявляю человечность, это не значит, что я не способен убивать или калечить, — он наклонился чуть ближе, и его голос стал холоднее. — Особенно если меня достают тупыми вопросами.

Я должна была испугаться.

Наверное, часть меня испугалась. Сердце ударило в рёбра, ладони стали влажными. Но другая часть — та, что устала быть запертой, переставляемой с места на место, лишённой права знать хоть что-то о собственной судьбе, — вдруг подняла голову.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Тогда не притворяйся, что ты лучше остальных.

Его усмешка исчезла.

На кухне стало так тихо, что я услышала, как где-то в доме хлопнула дверь. Далеко, на другом конце коридора. Потом — шаги. Несколько голосов. Итальянская речь, отрывистая и глухая.

Рик не обернулся.

Он продолжал смотреть на меня.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь, — сказал он наконец.

— Так объясни.

— Нет.

— Потому что не можешь? Или потому что боишься?

Это было глупо. Опасно. Почти самоубийственно.

Я поняла это сразу после того, как сказала.

Глаза Рика потемнели. Он медленно выпрямился, и вся его усталость будто исчезла, уступив место чему-то гораздо более привычному для него: угрозе.

— Слушай внимательно, Владлена, — произнёс он. — В этом доме есть вопросы, которые лучше не задавать. Есть двери, которые лучше не открывать. И есть люди, о которых тебе лучше не знать вообще. Не потому, что мы такие загадочные. А потому что знание здесь редко делает жизнь длиннее.

Я сжала край стола пальцами.

— Мою жизнь и так не назовёшь свободной.

— Свобода и жизнь — разные вещи.

— Для вас, может быть.

Он усмехнулся, но теперь в этой усмешке не было ни капли веселья.

— Для всех.

Я хотела ответить, но в этот момент в кухню вошёл один из охранников. Тот самый, который вчера стоял у моей двери. Он был бледен, губа рассечена. Он быстро сказал что-то Рику на итальянском.

Я поняла только имя.

Маттео.

Рик резко изменился. Взгляд стал собранным, злым. Он бросил на меня короткий взгляд, словно решал, можно ли оставлять меня одну, потом оттолкнулся от столешницы.

— Сиди здесь, — приказал он.

Я горько усмехнулась.

— А если не буду?

Он остановился в дверях.

— Тогда очень скоро поймёшь, что я сегодня в плохом настроении.

Он ушёл.

Охранник задержался на секунду, посмотрел на меня с таким выражением, будто я была не человеком, а проблемой, которую пока запретили решать. Потом последовал за Риком.

Я осталась одна.

Кофе остыл. Завтрак остыл. Утро за окном было ярким, почти обидно красивым.

Я сидела неподвижно, прислушиваясь к дому.

В какой-то момент сверху донёсся приглушённый звук. Не крик. Скорее удар. Потом ещё один. Потом тишина.

Моё дыхание сбилось.

Я вспомнила слова Рика.

«Есть двери, которые лучше не открывать».

И почти сразу поняла, что именно поэтому я обязательно открою одну из них.

Не сейчас. Не при свете дня, когда каждый шаг заметен, а коридоры полны людей. Но скоро.

Потому что если этот дом был ловушкой, то я должна была узнать, где в ней выход.

А для этого сначала нужно понять, кого они поймали ночью.

И почему после этого даже Марианна боялась смотреть мне в глаза.

Глава 8. Ещё одна встреча

Ещё один раз я не увидела Маттео — почувствовала.

Дом менялся, когда он возвращался. Это было почти физическим явлением: воздух становился плотнее, тише, будто даже стены переставали дышать, чтобы не выдать лишнего звука. Сначала — короткий резкий свет фар, скользнувший по панорамным окнам гостиной. Потом — глухой хлопок дверцы машины. И наконец — шаги. Не торопливые. Уверенные. Такие, которые не нужно слышать, чтобы понять: он здесь.

Я стояла у стеклянной стены в коридоре второго этажа, босиком, с книгой в руке, которую так и не открыла. Маттео вышел из машины и на мгновение поднял голову — привычным, почти звериным движением человека, который всегда проверяет пространство вокруг себя. Мне показалось, что он посмотрел прямо на меня, хотя между нами были ночь, стекло и расстояние, слишком большое для взгляда и слишком маленькое для безопасности.

Он не махнул. Не улыбнулся. Просто отвернулся и пошёл к пассажирской двери.

Я могла уйти сразу. Вернуться в спальню. Закрыть дверь. Сделать вид, что ничего не видела и ничего не почувствовала.

Но я осталась ещё на несколько секунд.

И только тогда заметила вторую тень возле машины.

Вторую дверь, открывшуюся почти беззвучно.

Женский силуэт на мгновение вынырнул из мягкого света салона: высокий каблук, пальто, накинутое на плечи, светлые волосы, скользнувшие по спине. Маттео приехал не один.

Это почему-то задело сильнее, чем должно было. Не ревность — нет. Было бы смешно даже думать о ревности, когда ты пленница. Скорее раздражение. Колкое, унизительное ощущение собственной ненужности. Я вдруг ясно почувствовала, что в этом доме есть какая-то настоящая жизнь, и происходит она без меня — на первом этаже, за дверями, которые мне не положено открывать.

Я всё-таки ушла в спальню. Легла на край кровати. Закрыла глаза. Попыталась заставить мысли течь ровно, не цепляться друг за друга, не возвращаться к окнам, к машине, к чужому силуэту в его темноте.

Но сон не приходил.

Время в этой комнате всегда двигалось странно: иногда тянулось вязко, как мёд, иногда исчезало вовсе. Не знаю, сколько прошло — десять минут, час или полжизни, — когда меня подняла жажда. Обычная, физическая, почти жестокая. Горло пересохло, будто я действительно долго плакала, хотя я не плакала. Просто лежала в темноте и слушала, как дом вокруг меня молчит.

Ни шагов Рика. Ни шороха прислуги. Только низкий, едва слышный гул кондиционера.

«Просто вода, — сказала я себе. — Спустишься и вернёшься. Ничего больше».

Я накинула тонкий халат, вышла в коридор и на секунду замерла. Лестница была подсвечена мягкими огоньками в стене — дизайнерская забота о безопасности, которая в этом месте казалась насмешкой. Внизу царил полумрак, густой и вязкий, как дым. Я двигалась осторожно, стараясь не издавать ни звука, и каждый шаг отдавался в теле странным, напряжённым ожиданием.

Кухня была справа. Я почти дошла до дверного проёма, когда услышала шум.

Тихий женский выдох.

Я остановилась, будто наткнулась на невидимую стену.

Сначала мозг отказывался складывать услышанное в картину. В доме так много комнат, коридоров, дверей — почему именно здесь? Почему так близко? Почему сейчас?

Я сделала шаг назад, собираясь развернуться и уйти так, чтобы никто не узнал, что я вообще выходила. Но под ногой чуть скрипнул пол — едва заметно, предательски.

Звук был крошечный. Но в этом доме даже крошечное умело становиться громким.

Шорох прекратился.

— Кто там? — прозвучало из полутьмы.

Я замерла. Сердце тяжело ударило в рёбра, и на секунду стало больно дышать.

В дверном проёме гостиной было темнее, чем на лестнице, но я всё же различила движение: женский силуэт, белую линию плеча, тень волос, скользнувших по коже. Она стояла у стены. И он — совсем рядом. В каких-то четырёх метрах, в кромешной темноте, — но этого расстояния хватило, чтобы я увидела его руку на её талии. Уверенную. Сильную. Слишком спокойную для той сцены, что открывалась передо мной. Будто он держал не женщину, а вещь, принадлежавшую ему по праву.

Я не должна была это видеть. Я не должна была здесь быть.

— Это… я, — выдохнула я. Голос сорвался и прозвучал жалко, почти как оправдание. — Я хотела воды.

Маттео медленно повернул голову. Лицо его было в тени, но глаза — нет. Их взгляд зацепился за меня мгновенно, как крючок.

— Воды? — спросил он после короткой паузы.

В его голосе не было смущения. Вообще.

Как будто это он застал меня за чем-то неприличным, а не я его.

— Да, — выдавила я. — Я хотела… попить.

Женщина в гостиной шевельнулась. Слышно было, как ткань скользнула по коже. Она попыталась прикрыться — и в тот же миг поймала мой взгляд. В её лице читались раздражение и любопытство, смешанные почти поровну: кто эта девочка в халате и почему она стоит здесь посреди ночи?

Я хотела провалиться сквозь пол.

Маттео что-то сказал ей по-итальянски — коротко, ровно, слишком спокойно. Она фыркнула, тихо, но выразительно, и потянулась за своей одеждой. Каблуки щёлкнули по полу, как маленькие выстрелы, когда она прошла мимо меня к коридору, одарив меня взглядом, в котором не было ничего тёплого.

Через секунду мы остались с Маттео наедине.

И в этой паузе всё стало слишком явным.

Я заставила себя не смотреть на него. Не смотреть в его сторону. Но в голове, как назло, промелькнула страшная, чужая мысль: я бы могла быть на её месте.

Она появилась не как желание. Скорее как случайная заноза, как раздражающий осколок, который невозможно сразу вытащить. И от этого стало ещё хуже.

Противно было не то, что он был с женщиной. И не то, что я это увидела.

Противно было другое: моё тело — предатель — на секунду откликнулось теплом. Потому что в этой клетке любое проявление силы, уверенности, власти воспринималось как что-то… безопасное. Надёжное. И именно это пугало сильнее всего.

Я резко вдохнула, будто отрезая от себя эту мысль.

— Извините, — сухо сказала я. — Я не знала, что вы… заняты.

Маттео шагнул ближе. Не угрожающе — нет, куда опаснее: просто так, что расстояние стало неправильным, слишком маленьким. Я почувствовала запах его кожи — табак, дорогой парфюм и что-то ещё, похожее на холодный ночной воздух у моря. На нём были только джинсы, и он неторопливо застёгивал их, глядя на меня сверху вниз с таким выражением, словно это я была здесь не к месту.

— Ты не должна ходить по дому ночью, — произнёс он.

— Я не должна ходить по дому вообще, — ответила я и только после этого поняла, что сказала вслух.

Его взгляд стал тяжелее.

— Ты хочешь, чтобы тебя вернули в комнату и закрыли на ключ? — спросил он ровно.

— Я хочу воды, — упрямо повторила я. — И чтобы меня не ставили в ситуации, где я случайно вижу… подобное.

Тень улыбки — или раздражения — едва заметно прошла по его губам.

— Случайно, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — У тебя всегда всё случайно?

Я сжала пальцы в кулаки, чтобы не отступить. Чтобы не выдать дрожь.

— У меня сейчас вообще ничего нет, — тихо сказала я. — Кроме жажды.

Он смотрел на меня ещё секунду, потом медленно отвернулся и пошёл на кухню. Я не двинулась с места — не потому, что боялась, а потому, что не знала, можно ли идти за ним. Но он и не ждал. Просто действовал так, будто уже решил за двоих.

Маттео открыл шкаф, достал стакан, налил воды, поставил его на стол и чуть подтолкнул в мою сторону.

Жест был простой. Почти нормальный. И именно от этого становилось ещё хуже.

Я подошла, взяла стакан. Пальцы дрогнули, и стекло тихо звякнуло о столешницу.

— Спасибо, — сказала я тихо и слишком быстро глотнула воду.

Маттео не отвёл взгляда.

— Ты видела лишнее, — произнёс он наконец.

Я чуть не поперхнулась.

— Я не собираюсь это обсуждать, — быстро сказала я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — И уж точно не собираюсь никому рассказывать.

— Умно, — коротко ответил он. — Но дело не в сплетнях.

Я подняла на него глаза.

— А в чём тогда?

Он будто взвешивал, стоит ли отвечать.

— В безопасности, — сказал он наконец. — Здесь нельзя ошибаться.

Мне захотелось рассмеяться. Горько. Почти беззвучно.

— Вы говорите о безопасности, стоя на кухне, где я — пленница, а вы…

Я осеклась. Слова были слишком острыми, могли ранить и меня тоже.

Маттео сделал шаг в сторону, освобождая мне путь к лестнице.

— Иди спать, — сказал он.

Не приказ. Почти просьба. Почти.

Я поднялась по лестнице, чувствуя, как горит кожа — от стыда, от злости и ещё от чего-то, чему я не хотела давать имени. В спальне я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, будто это могло удержать снаружи весь мир.

Я поймала себя на желании стереть из памяти его руки на чужой талии.

И на желании — ещё более мерзком — представить, что эти руки могли быть на мне.

Меня передёрнуло.

— Нет, — прошептала я в темноту. — Нет. Со мной это не сработает.

Но дом молчал так уверенно, словно знал: вопрос не в том, сработает ли. Вопрос лишь в том, когда.

Через пару минут в дверь неуверенно постучали. На мгновение сердце замерло, но разум тут же взял верх: если бы это был Маттео, он бы не стал стучать так осторожно. Он бы вообще не стал стучать.

Это оказалась Лилит.

Она молча протянула мне кувшин с водой и стакан. Я приняла их, не задавая вопросов, и так же молча наблюдала, как она выходит, закрывая за собой дверь.

И только когда я осталась одна, до меня дошло: в этом доме даже тишина умеет что-то скрывать.

Глава 9. Откровение

Маттео

Я всегда знал, куда целюсь.

В этом был весь я. Холодный расчет, выверенный шаг, отсутствие лишних эмоций. В мире, где одно неверное слово могло стоить жизни, чувства были роскошью для слабых. Я никогда не позволял себе подобной роскоши.

У меня была цель.

Покончить с этим грязным миром мафии, вырваться из него живым и вытащить Рика. Новая страна. Новые документы. Новые имена. Чистый воздух, в котором не пахнет порохом, деньгами и чужой кровью. Я держался за эту мысль, как за единственную нитку, ведущую меня из ада.

А потом появилась Владлена.

И все пошло к черту.

Я перестал походить сам на себя. Слишком часто ловил себя на том, что вижу ее перед собой даже тогда, когда ее не было рядом. Ее взгляд. Упрямый, острый, будто лезвие, которым можно было резануть по живому. Ее губы, сжатые в презрении. Ее голос, спокойный только внешне, но внутри всегда готовый взорваться.

Она смотрела на меня так, будто я был чудовищем.

И, возможно, она была права.

Раньше женщины для меня были способом забыться. На одну ночь. На пару часов. На время, достаточное, чтобы выпустить пар, стереть из головы лица мертвецов и угрозы живых. Они приходили по щелчку пальцев. Улыбались, льнули, говорили то, что я хотел услышать. Я использовал их и забывал еще до того, как за ними закрывалась дверь.

Но Владлена…

Она не льнула.

Она не улыбалась.

Она смотрела так, будто скорее вонзит мне нож в горло, чем позволит прикоснуться к себе.

И именно это сводило меня с ума.

Я пытался убедить себя, что дело в самолюбии. Что меня бесит ее неподчинение. Что я привык брать все, что хочу, а она стала единственной закрытой дверью в доме, где все замки давно были взломаны.

Только я сам себе не верил.

В тот вечер я решил выкинуть ее из головы самым привычным способом.

Клуб был полон шума, дыма, дешевого смеха и дорогого алкоголя. Музыка била по вискам, разноцветные огни скользили по лицам, делая людей похожими на призраков, которым на одну ночь разрешили притвориться живыми.

Девушка сама подошла ко мне.

Кажется, блондинка. Или русая. Я даже не запомнил. Она смеялась над чем-то, касалась моего плеча, смотрела снизу вверх так, как смотрели десятки других до нее. Я сказал пару слов, она ответила тем, что приблизилась еще ближе.

Все было просто.

Слишком просто.

Через час мы уже входили в дом. Ее пальцы путались в воротнике моей рубашки, губы жадно скользили по шее, а я пытался заставить себя почувствовать хоть что-то. Хоть искру. Хоть намек на прежнего себя.

В холле было темно. Только лунный свет падал через высокие окна на мраморный пол. Девушка потянула меня за ремень, я усмехнулся по привычке, но в голове стояла не она.

В голове была Владлена.

Я злился. На нее. На себя. На этот проклятый дом, где даже стены, казалось, помнили ее дыхание.

— Маттео… — прошептала девушка, расстегивая пуговицы на моей рубашке.

И тут я услышал шаги.

Тихие. Осторожные. Почти неслышные.

Я поднял взгляд.

На лестнице стояла Владлена.

В белой майке, тонких шортах и с растрепанными волосами. Она застыла, увидев нас, и на секунду ее лицо стало совершенно нечитаемым.

Ни страха.

Ни злости.

Ни презрения.

Только один короткий миг, в котором что-то дрогнуло. Что-то такое, от чего у меня внутри все резко оборвалось.

— Я просто хотела пить, — произнесла она ровно.

Просто хотела пить.

Смешно.

До идиотизма смешно.

В доме, где каждый второй человек носит оружие, где за стенами решаются вопросы жизни и смерти, она вышла ночью за стаканом воды и наткнулась на меня с очередной женщиной в холле.

Девушка рядом со мной недовольно выдохнула и снова попыталась привлечь мое внимание, но ее пальцы вдруг стали раздражать. Ее запах — душить. Ее близость — казаться чужой и ненужной.

Весь настрой исчез.

Не просто исчез. Сдох.

Потому что в эту секунду я понял одну мерзкую, неудобную правду: я не хотел эту девушку.

Я хотел ту, что стояла на лестнице и смотрела на меня так, будто я был последним человеком на земле, к которому она бы подошла добровольно.

Гостья рядом со мной фыркнула.

Я посмотрел на нее и впервые за вечер ясно увидел перед собой чужого человека.

— Уезжай.

Она моргнула.

— Что?

— Я сказал, уезжай.

Ее лицо вытянулось, потом исказилось обидой. Она что-то сказала. Кажется, обозвала меня. Я даже не слушал.

После того как отдал приказ Лилит, чтоб та отнесла воды Владлене, я оказался у Рика.

Он сидел в кабинете с бокалом виски, будто ждал меня. Впрочем, Рик всегда умел появляться там, где был нужен, и молчать до тех пор, пока молчание не становилось невыносимым.

Я взял бутылку без спроса, налил себе и выпил залпом.

Горло обожгло. Не помогло.

Рик наблюдал за мной из кресла, прищурившись. На его лице была та самая спокойная ухмылка, от которой хотелось либо врезать ему, либо рассказать все до конца.

— Плохая ночь? — спросил он.

— Нормальная.

— Настолько нормальная, что ты пришел ко мне пить вместо того, чтобы быть в своей спальне с блондинкой?

Я бросил на него тяжелый взгляд.

— Следишь за мной?

— В этом доме сложно не заметить женщину, которая выбегает к машине и называет тебя психопатом.

Я усмехнулся, но без веселья.

— Не первая.

— Но впервые ты сам ее выставил.

Я снова налил виски. На этот раз пил медленнее.

Рик не давил. Он никогда не давил сразу. Сначала ходил вокруг да около, будто давал мне шанс самому признаться, что я облажался.

Я молчал.

Он тоже.

Тишина растянулась между нами, вязкая и раздражающая.

Наконец Рик поставил бокал на стол.

— Это из-за Владлены?

Я сжал пальцы на стакане так, что стекло тихо хрустнуло.

— Не начинай.

— Значит, из-за нее.

Я поднял на него глаза.

— Я привык, что все девушки по щелчку пальца оказываются в моей кровати. Но она… — я запнулся, потому что слова звучали слишком слабо для того, что происходило у меня внутри. — Она мало того что смотрит на меня как на зверя, так еще и зубы скалит. Может, это просто мое задетое самолюбие хочет ее?

Я сказал это и сам понял, насколько жалко прозвучал.

Рик усмехнулся. Не зло. Почти по-доброму.

— Ну так радуйся. Именно этого ты и хотел. Чтобы она тебя ненавидела и боялась, разве нет?

Я отвернулся к окну.

За стеклом чернела ночь. Где-то внизу охрана менялась у ворот. Дом жил своей обычной жизнью: тихой, опасной, пропитанной ложью.

— Так-то оно так, — произнес я. — Но я даже работать нормально не могу. Она из головы не выходит.

Рик долго молчал.

Слишком долго.

— Тогда поговори с ней.

Я усмехнулся.

— О чем? О погоде? О том, как ей спится в доме человека, которого она ненавидит?

— О том, что происходит между вами.

— Между нами ничего не происходит.

Рик наклонил голову, глядя на меня с таким выражением, будто я только что сказал самую большую глупость за вечер.

— Маттео.

— Что?

— Я, конечно, не утверждаю, но то, как она на самом деле на тебя смотрит… особенно на приеме…

Я напрягся.

— Что?

— Это скорее не страх, — тихо сказал он. — А желание.

Я замер.

Слова ударили точнее пули.

Желание.

Нет. Это было невозможно. Владлена ненавидела меня. Она должна была ненавидеть. Я сам сделал все, чтобы она видела во мне угрозу. Чтобы держалась подальше. Чтобы не лезла туда, где ее могли сломать.

И все же…

Я вспомнил прием.

Ее платье. Бордовое, облегающее фигуру так, что мне приходилось силой удерживать взгляд на ее лице. Ее подбородок, гордо поднятый, когда она шла через зал под взглядами людей, которые не знали, кто перед ними — жертва или королева.

Я вспомнил, как поймал ее взгляд через толпу.

Она смотрела на меня долго. Слишком долго для ненависти.

Тогда я решил, что это вызов.

А если Рик был прав?

Если под страхом скрывалось что-то еще?

Я резко поставил бокал на стол.

— Не забивай мне голову.

— Поздно, — ответил он. — Она уже забита.

Я провел рукой по лицу. Виски больше не грело. В груди нарастало что-то другое. Опасное. Живое. Неподконтрольное.

— Она проблема, Рик.

— Да.

— Она мешает плану.

— Да.

— Если я подпущу ее ближе, это может разрушить все.

Рик посмотрел на меня внимательно.

— А если не подпустишь?

Я не ответил.

Потому что ответ знал.

Если не подпущу, она все равно останется в голове. В каждом коридоре. В каждом вдохе. В каждой чертовой попытке вернуться к тому Маттео, которым я был до нее.

Я допил виски и поднялся.

— Куда ты?

— Поговорить.

Рик хмыкнул.

— Сейчас? Ночью?

Я остановился у двери и посмотрел на него через плечо.

— Она ведь просто хотела пить.

Рик тихо рассмеялся, но я уже вышел.

Коридор был темным и тихим. Дом спал, но я знал: такие дома никогда не спят полностью. Где-то за стенами двигались тени охраны, камеры фиксировали каждый шаг, оружие лежало под рукой у тех, кто привык просыпаться быстрее, чем открывать глаза.

Я шел к ее комнате и чувствовал, как внутри поднимается напряжение, которого не испытывал даже перед сделками с людьми, способными выстрелить мне в лицо посреди разговора.

Смешно.

Я не боялся смерти.

Но боялся постучать в дверь к девушке, которая смотрела на меня как на зверя.

И, возможно, хотела меня так же сильно, как я хотел ее.

Я остановился перед ее комнатой.

Поднял руку.

Замер.

За дверью было тихо.

Так и не решился.

Владлена

Утро после той ночи началось с ощущения, будто я не спала вовсе, а только лежала с закрытыми глазами и слушала, как в голове снова и снова щёлкает один и тот же кадр.

Не воспоминание даже — застрявшая вспышка. Полутёмная кухня. Его голос. Тень женщины рядом. И то невыносимое, почти постыдное чувство, которое поднялось во мне не в тот момент, когда я увидела Маттео с другой, а позже, когда осталась одна и поняла, что мне не хочется забывать его лицо.

Я заставила себя встать раньше, чем кто-то успеет застать меня в постели с этим ощущением. Приняла душ под слишком горячей водой, почти обжигающей, как будто боль могла смыть с кожи не только сонливость, но и липкий след ночи. Потом переоделась в простую футболку и джинсы, собрала волосы в небрежный узел и вышла из комнаты с таким видом, словно ничего не случилось. Словно я ничего не видела. Словно в этом доме у меня всё ещё было право на невинное утро.

Но в доме, где каждый коридор что-то помнил, это было наивно.

На лестнице я столкнулась с Лилит — той рыжей девушкой из прислуги. В руках у неё была стопка чистых полотенец, но держала она их так осторожно, будто это действительно был щит.

Она замерла, поймав мой взгляд, и быстро сказала на итальянском:

— Scusi… — а потом, словно спохватившись, добавила уже по-русски, слишком старательно и оттого трогательно: — Доброе утро.

— Доброе, — ответила я.

Она, кажется, хотела сказать что-то ещё. Губы у неё дрогнули, взгляд на мгновение метнулся куда-то за мою спину, и в этот момент я услышала позади спокойные шаги.

Сальваторе.

Техник. Тот самый высокий, сухопарый мужчина с вечно усталым лицом и запахом хлорки, металла и мокрых тряпок. Он появился так тихо, что если бы не взгляд Лилит, я бы и не заметила. Коротко посмотрел на меня, потом на Лилит. И в этом взгляде было не предупреждение в прямом смысле, а молчаливое «не сейчас».

Лилит тут же опустила глаза и почти бегом прошла мимо меня, крепче прижимая к себе полотенца.

Я проводила её взглядом и подумала, что в этом доме даже прислуга умеет бояться красиво и бесшумно.

На кухне уже был Рик.

Он сидел на высоком барном стуле, крутил в пальцах ключи от машины и выглядел слишком бодрым для человека, который, возможно, спал меньше моего, но при этом умудрялся сохранять вид вечного насмешника.

— О, живая, — сказал он, не поднимая головы. — Я уже думал, ты сегодня решишь изображать призрака до обеда.

— Привидение — это ты, — буркнула я, наливая себе кофе. — Слишком громко дышишь.

Рик фыркнул, наконец посмотрел на меня и усмехнулся.

— Ты злая. Это хороший знак. Злость — признак жизни.

— Спасибо за диагноз.

Я мешала кофе дольше, чем нужно. Ложка звенела о стенки чашки тонко, раздражающе, и этот звук почему-то успокаивал.

Рик бросил на меня быстрый взгляд, уже без улыбки.

— Не делай такое лицо, — тихо сказал он. — Если ты про… ночь… то это не…

— Не надо, — резко оборвала я. — Не говори.

Он поднял руки в жесте капитуляции.

— Окей. Как скажешь.

Пауза повисла между нами, короткая и тяжёлая. Потом Рик чуть наклонился ко мне через стойку и понизил голос:

— Просто постарайся сегодня не нарываться. Он и так на взводе.

Я не сразу ответила. Наверное, именно это и выдало меня: слишком долгая пауза, слишком ровное лицо.

— Я не собираюсь с ним вообще разговаривать, — сказала я.

Это была ложь. Не потому, что я хотела с ним говорить. А потому, что в этом доме его появление всегда превращало любые мои планы в мусор. Даже молчание рядом с ним почему-то переставало принадлежать мне.

Рик это, кажется, понял. Но не стал давить. Только пожал плечами:

— Ну, тогда просто не смотри на него так, будто хочешь выиграть спор.

Я резко подняла взгляд.

— Я не смотрю на него никак.

— Конечно, — протянул он с явным неверием, но без злобы. — Конечно.

Я взяла чашку и ушла в гостиную — туда, где были книги, свет и хотя бы иллюзия нормальности. Села на диван, выбрала первый попавшийся том, открыла на случайной странице и уставилась в текст, не видя ни букв, ни смысла, ни даже строчек.

Панорамные окна были залиты солнцем. Море сверкало за стеклом, почти вызывающе красивое. И от этого становилось только хуже: свобода была прямо перед глазами, близкая до жестокости, но не для меня.

За стеклом, на террасе, раздались шаги.

Неспешные. Уверенные. Такие, по которым не возникает сомнений, кто именно идёт.

Я подняла голову.

Маттео.

Он был в тёмной футболке, без пиджака, с часами на запястье и с таким видом, будто ночь действительно ничего не изменила. Ни в нём, ни в доме, ни в воздухе между нами. Как будто его можно было убрать из памяти, просто надев утро поверх прошлого.

Он остановился у двери на террасу, не входя сразу, словно сначала хотел оценить картину: я на диване, книга в руках, лицо — слишком старательно нейтральное.

— Читаешь? — спросил он по-русски, всё так же чисто и спокойно, как в первый раз.

Я закрыла книгу, но не положила её — так и держала перед собой, как бесполезный, но всё же привычный щит.

— Пытаюсь, — сказала я.

— Получается?

Я посмотрела на него поверх обложки.

— Лучше, чем у некоторых получается делать вид, что они не хамят.

Уголок его рта едва заметно дрогнул. Почти улыбка. Почти.

— Хамство — это когда без причины, — ответил он. — А причины у меня обычно есть.

Он вошёл. Медленно прошёл вдоль окна, выбирая место, где ему удобно стоять, и встал так, что солнце оказалось за его спиной, а я — на свету. Не знаю, было ли это случайностью, но ощущение было именно таким, будто он невзначай поставил меня туда, где я виднее, чем мне хотелось бы.

Я сжала книгу крепче.

— Тебе принесли воду ночью? — спросил он вдруг.

Внутри всё мгновенно натянулось, как тонкая струна.

— Да, — сказала я и тут же добавила, слишком быстро: — Спасибо. Но с чего вдруг такая забота?

Маттео чуть склонил голову, будто оценивал не сам вопрос, а то, как я его произнесла.

— Забота? — повторил он. — Интересное слово.

Я почувствовала, как лицо начинает теплее обычного гореть, и это раздражало ещё сильнее, чем сам разговор. Потому что я ничего не сказала такого. И всё же он смотрел на меня так, словно уже видел дальше слов.

— Зачем ты пришёл? — спросила я, стараясь вернуть себе хоть какой-то контроль.

— Проверить, как ты.

— Я в порядке, — отрезала я.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на тень раздражения, но голос остался таким же ровным.

— Интересное ты выбрала время для прогулок по дому, — сказал Маттео.

Вот оно. Он вёл разговор туда, куда мне не хотелось. И делал это без нажима, почти лениво, что было, пожалуй, хуже прямого давления.

— Я не выбирала, — сказала я тише. — Я просто спустилась за водой.

— Конечно, — произнёс он.

Это «конечно» было настолько спокойным, что от него хотелось ударить кулаком в стену.

Он сделал ещё шаг ближе. Не угрожающе — нет. Хуже. Так, что расстояние между нами стало слишком маленьким, и я вдруг слишком остро ощутила его присутствие: тепло тела, слабый запах табака, дорогого парфюма и холодного воздуха с улицы. Всё это смешивалось и било в голову почти сильнее, чем его взгляд.

Я заставила себя не отступить.

— Скажи, — произнёс Маттео почти лениво, — ты всегда так смотришь на людей, когда тебе НЕ интересно?

Я прищурилась.

— Я смотрела, потому что не успела уйти.

— Уйти? — он чуть наклонил голову. — А ты хотела уйти?

Вопрос был простым. Но в нём слышалась ловушка — тонкая, почти невидимая, как крючок на леске.

Я сжала зубы.

— Я не должна была это видеть.

— С этим я согласен, — неожиданно спокойно сказал он. — Но ты увидела.

Он не торопился. И именно эта неторопливость делала разговор опасным. Он не давил. Он вытягивал из меня слова, реакцию, паузу за паузой, будто ему было достаточно просто смотреть, как я постепенно теряю уверенность.

— Тебе… понравилось? — спросил он тихо.

У меня пересохло во рту так резко, будто воздух в комнате стал чужим.

— Что? — выдохнула я.

Маттео улыбнулся. Едва заметно. Не тепло. Скорее так улыбается человек, который точно знает, куда нужно нажать, чтобы вывести собеседника из равновесия.

— Тебе понравилось смотреть, — сказал он ровно. — Не делай такое лицо. Это нормально. Любопытство.

Меня обдало жаром стыда и злости так внезапно, что на мгновение я перестала различать, что именно сильнее.

— Ты больной, — прошипела я.

— Возможно, — согласился он без тени обиды. — Но ты покраснела не из-за моего здоровья.

Я резко поднялась с дивана. Книга едва не выскользнула из рук.

— Прекрати, — сказала я. Голос предательски дрожал, и это бесило сильнее всего. — Ты не имеешь права…

— Я не читаю мысли, — перебил он спокойно. — Не льсти себе.

Я застыла.

Он посмотрел мне прямо в глаза. И от этого взгляда хотелось отвести свои, потому что он был слишком точным, слишком спокойным, слишком уверенным.

— Просто люди всегда одинаковые, — продолжил он. — Они думают, что хорошо прячут желания. Но тело выдаёт. Пауза чуть длиннее. Вдох чуть глубже. Слишком быстрый взгляд — и слишком быстрый, чтобы отвести его.

Он говорил почти буднично, как человек, объясняющий очевидную вещь. Но мне казалось, будто он медленно снимает с меня слой за слоем всё, что я так старалась удержать внутри.

— Я не… — начала я.

— Не надо оправдываться, — мягко поднял он ладонь, останавливая меня. — Я не осуждаю.

— Тогда к чему весь этот цирк? — сорвалось у меня.

Маттео перевёл взгляд на книгу в моих руках, потом снова на меня.

— Чтобы ты поняла одну вещь, — сказал он. — Здесь бояться надо не людей. Бояться надо того, что тебе может начать нравиться.

У меня внутри холодно щёлкнуло.

— Вы думаете, я хочу быть частью вашего мира? — я заставила себя говорить ровно, хотя сердце билось уже слишком быстро. — Я хочу уйти отсюда.

Я смотрела на него и с пугающей ясностью чувствовала, что он действительно видит меня насквозь. Не мои мысли. Мои слабости. Трещины в броне, через которые можно добраться до самого уязвимого.

— Ты слишком уверен в себе, — сказала я.

— Я хорошо разбираюсь в людях, — поправил он. — И в том, что ты не исключение.

Он отступил на шаг. И вдруг снова стал холодным, почти деловым, будто только что не говорил ничего, что могло бы изменить воздух между нами.

— Ещё одно, — произнёс Маттео. — Ночью ты больше не спускаешься.

Я вскинула подбородок.

— Это приказ?

— Это правило, — ответил он. — Для твоей же безопасности.

— А если я захочу воды?

— Попросишь Рика, — сказал он и добавил с той же ленивой интонацией: — Он у нас любит устраивать праздники. Пусть устроит и тебе.

Он развернулся и пошёл к выходу, но на пороге остановился и, не оборачиваясь, бросил:

— И да… если бы ты действительно хотела уйти ночью — ты бы ушла.

Дверь закрылась мягко, без хлопка.

А я осталась стоять посреди гостиной с книгой в руках и ощущением, что в этом доме у меня нет даже мыслей, которые принадлежат только мне.

Я опустилась обратно на диван. Только тогда заметила, что пальцы побелели от того, как сильно я сжимала обложку.

«Он не читает мысли», — повторила я про себя.

Но почему тогда мне казалось, что он только что произнёс вслух то, что я сама боялась признать даже внутри?

Глава 10. Окно в нормальную жизнь

После этого я начала спать спокойнее — и ненавидела себя за это.

Потому что спокойствие здесь не означало свободу. Оно означало только одно: меня контролируют настолько хорошо, что мне больше не приходится вздрагивать от каждого шороха. Меня не отпустили. Меня приручили к тишине.

И от этой мысли внутри всё сжималось.

В голове застрял жестокий парадокс, в котором я не призналась бы никому, даже если бы мне приставили к виску пистолет. Марк разрушил мою душу. Эти люди угрожали моему телу. Почему-то второе казалось менее страшным. Может, потому что синяки сходят. Шрамы бледнеют. Боль тела можно измерить, переждать, пережить. А пустота внутри не заживает. Она просто учится говорить твоим голосом.

Рик… Энрико. Он однажды сказал это так, будто заранее знал, что я упрямо сокращу его имя до короткого, почти безобидного варианта.

— Энрико — для врагов. Ты не враг. Зови меня Рик.

Я тогда посмотрела на него с тем самым выражением, которое в обычной жизни, возможно, стоило бы назвать презрением, а здесь — только способом не развалиться окончательно.

— Я не уверена, что мы друзья, Рик.

Он усмехнулся, будто ждал именно этого.

— И не надо. Достаточно, что ты живая и язвительная. Я к такому привык.

Постепенно мы и правда начали… общаться. Если это можно было назвать дружбой. В месте, где любое доверие могло оказаться ловушкой, даже простое человеческое участие выглядело подозрительно. И всё же Рик приносил мне еду, книги, иногда сигареты, хотя я не просила. Сигареты я не брала принципиально — не потому, что была сильной, а потому что не хотела превращать чужую заботу в ещё одну зависимость.

Иногда он появлялся в гостиной и валился в кресло напротив, закидывая ноги на стол с таким видом, будто жил здесь не меньше остальных. Марианна каждый раз смотрела на него с таким спокойным, холодным возмущением, что даже воздух вокруг, казалось, звенел. Он это замечал, но только ухмылялся. И мы говорили — обо всём и ни о чём.

О книгах. О погоде. О том, какая здесь отвратительная кофе-машина. О море за окнами, которое каждое утро выглядело то слишком красивым, то слишком равнодушным.

И, конечно, о Маттео.

— Он не такой, как ты думаешь, — повторял Рик снова и снова. Иногда — устало. Иногда — раздражённо. Иногда — так, будто убеждал не меня, а самого себя.

Я поднимала на него бровь.

— Конечно. Он просто добрый мафиози, который «убирает» людей по праздникам.

Рик мрачнел, но не срывался.

— Ты не знаешь, что он делает и почему.

— А ты знаешь?

Он на секунду замолкал. Слишком надолго, чтобы это можно было счесть случайностью.

— Не всё, — наконец отвечал он. И в этих двух словах было больше правды, чем он хотел бы мне дать. — Но он держит слово.

Я усмехалась, не веря ни единому слогу.

— Держит слово? Впечатляющая характеристика для человека, который похитил меня.

Рик отвёл взгляд. В его лице мелькнуло что-то неловкое, почти виноватое.

— Он обещал, что тебя не тронут. И пока…

— Пока я жива, да, — закончила я за него сухо.

Мы замолчали.

И в этой тишине вдруг стало ясно: он боится не меньше моего. Просто его страх давно стал частью быта. Чистой, привычной, встроенной в кости. Я же ещё пыталась сопротивляться. А он, похоже, давно научился жить внутри этого страха, как в слишком тесной комнате без окон.

Мысль о побеге не уходила ни на день.

Я проверяла двери. Проверяла окна. Проверяла замки. Проверяла даже шкафы — глупо, но отчаяние вообще любит глупые идеи, особенно когда все разумные уже сгорели. Всё было закрыто. Не просто закрыто — продумано. Дом стоял на отшибе, высоко и одиноко, как чужая мысль: скалы, море, ветер и ни одной живой души на километры вокруг. Панорамные окна только подтверждали очевидное: соседей нет. Свидетелей нет. Случайных машин тоже нет. Если бы я закричала, мой крик просто утонул бы в ветре.

Однажды я не выдержала и сказала это вслух:

— Даже если бы я вышла… куда я побегу? В море?

Рик, сидевший с чашкой кофе у окна, не отрываясь от какой-то газеты, даже не поднял головы.

— В море — красиво. Но неэффективно.

Я хмыкнула.

— Спасибо за честность.

— Пожалуйста, — отозвался он с невозмутимостью человека, который действительно считал это достоинством. — Я честный похититель.

Я швырнула в него книжкой. Он поймал её одной рукой, не моргнув.

Так прошло два месяца.

Тело окрепло. Ссадины зажили, оставив после себя только бледные, почти невидимые следы. Я всё ещё просыпалась по ночам от собственного дыхания, но уже реже. Всё ещё вздрагивала от громких звуков, но уже не каждый раз. И больше всего ненавидела именно это — привыкание. Организм предаёт быстро. Он учится выживать раньше, чем ты успеваешь решить, хочешь ли вообще продолжать.

Однажды утром Рик ворвался в мою комнату с таким видом, будто принёс невесть какое счастье, а не бутылку шампанского.

— Вставай, принцесса! У нас годовщина! Два месяца с того дня, как ты решила протаранить отбойник!

Он дёрнул за край одеяла и бесцеремонно стянул его вниз.

Я со стоном натянула подушку на голову.

— Рик, сейчас утро.

— Именно. Самое время радоваться жизни.

Я выглянула из-под подушки и с ненавистью уставилась на него.

— Я не пью.

— Зануда, — без тени раскаяния сказал он.

— Господи, Рик, сейчас полдевятого утра! И вообще я уже говорила, я не пью.

Это была не прихоть и не поза. Отношение к алкоголю у меня было категорически отрицательным, слишком категорически, чтобы кто-то в этом доме позволил себе шутить на эту тему.

Но Рик, разумеется, только шире улыбнулся.

Он с характерным хлопком открыл бутылку. Я вздрогнула от неожиданности, а он посмотрел на меня так, словно добился именно этого.

Игристое зашипело в бокале — почти весело, почти издевательски.

— Зануда, — повторил он, делая большой глоток прямо из бутылки.

— Иди к чёрту! — я схватила подушку и запустила в него.

Он ловко поймал её и, не удержавшись, рассмеялся.

— Вот это ты зря.

Следующее произошло слишком быстро. Он подошёл, резко, легко, как будто я действительно ничего не весила, перехватил меня за талию и закинул себе на плечо.

Я ахнула от возмущения и мгновенно попыталась вырваться.

— Рик! Ты совсем рехнулся?!

— Сейчас ты за всё ответишь, — сказал он с совершенно фальшивой мрачностью.

И только тогда до меня дошло, что он тащит меня к лестнице, ведущей в цоколь.

— Нет, нет, нет, только не бассейн! — я начала извиваться, но он держал меня слишком уверенно. У него явно была отличная физическая подготовка, и это было бесчестно. — Рик, я серьёзно!

— Уверен, — невозмутимо откликнулся он. — Ты всегда серьёзно, когда жалуешься.

Ещё через мгновение я уже летела в прохладную воду.

Холод ударил в грудь, выбил дыхание, заставил на секунду забыть обо всём. А потом он прыгнул следом, подняв кучу брызг, и мы оба ушли под воду.

Когда я вынырнула, откашлялась и отпихнула его ладонью в плечо, меня вдруг накрыло совершенно дурацкое, почти опасное чувство. На несколько секунд я забыла, кто мы такие. Похититель и жертва. Охранник и пленница. Дом, в котором нет выхода. Всё это отступило куда-то на край сознания.

Мы плескались, толкались, смеялись, как идиоты, и пытались утопить друг друга не по-настоящему, а смехом, всплесками, водой, которая летела в лицо, в глаза, в волосы.

Я смеялась так, как не смеялась уже месяцы.

И это было почти страшно, потому что слишком напоминало нормальную жизнь.

— Видишь? — Рик откинул мокрые волосы назад. — Жива. Даже счастлива.

— Я счастлива от мысли, что утоплю тебя, — сказала я и брызнула ему прямо в лицо.

Он фыркнул, зажмурился, вытер глаза рукой и с показной обидой проговорил:

— Жестокая.

— Я учусь у лучших.

Мы снова засмеялись — и в этот момент смех оборвался резко, почти физически, словно кто-то перерезал тонкую нить.

В дверном проёме, ведущем в бассейн, стояла тёмная фигура.

Маттео.

Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Расстёгнутая рубашка, тень щетины на челюсти, усталые глаза, в которых не было ни капли мягкости. Вода стекала с моих волос на плечи, и я вдруг почувствовала, что дрожу — не то от холода, не то от его присутствия.

Маттео прислонился к косяку, не входя внутрь, словно даже сам воздух бассейна был ему неприятен. Он смотрел на нас молча, и это молчание оказалось куда тяжелее любого окрика.

— Вам по десять лет? — наконец сухо спросил он.

Я выпрямилась в воде, вытерла лицо ладонью и, не успев толком подумать, улыбнулась ему дерзко, почти вызывающе.

— И кто тут у нас теперь зануда? — я посмотрела на Рика.

Всё замерло.

На лице Маттео промелькнуло что-то краткое и неуловимое — удивление, раздражение, возможно, даже тень чего-то ещё, чему я не смогла подобрать название. Он перевёл взгляд на Рика.

И Рик, который обычно умел отшучиваться, отводить удар или гасить любое напряжение, впервые за всё время выглядел виноватым.

— В кабинет. Живо, — сказал Маттео тихо.

Но именно это «тихо» прозвучало страшнее любого крика.

— Нам нужно серьёзно поговорить.

Рик сглотнул и кивнул.

— Да, босс.

Маттео бросил на меня последний взгляд — короткий, тяжёлый, колючий. Он не задержался на мокрых волосах, не скользнул по плечам, не остановился на моей вызывающей улыбке. Этот взгляд был другим. Не любопытным и не равнодушным. Скорее таким, каким проверяют, всё ли на месте. Или как будто решают что-то очень неприятное, но неизбежное.

Потом он развернулся и ушёл.

Атмосфера в доме изменилась мгновенно.

Будто кто-то захлопнул дверь не в кабинет, а в целую эпоху. Веселье исчезло, растворилось без следа, оставив после себя только сырой воздух, тревогу и привкус надвигающейся беды.

Они пробыли в кабинете больше часа.

Я успела вытереться, переодеться, спуститься на кухню и сделать себе завтрак — чисто машинально. Хлеб. Сыр. Кофе. Руки дрожали, и я злилась на себя за это, за эту слабость, за это тело, которое так легко выдаёт страх. Я не должна была дрожать. Не из-за него. Не из-за них. Не после всего, что уже было.

Марианна оставила рядом с моей тарелкой фруктовую нарезку и так же бесшумно удалилась. Лилит мелькнула в дверях, остановилась на секунду, будто хотела что-то сказать, но, увидев моё лицо, передумала и исчезла так же быстро, как появилась.

Когда дверь кабинета наконец открылась, я подняла голову.

Первым вышел Рик.

Он не смотрел мне в глаза — вообще никуда не смотрел. Лицо у него было напряжённым, на лбу выступила испарина, хотя в доме было прохладно. Он прошёл мимо слишком быстро, почти бегом, словно хотел раствориться в коридоре и не существовать хотя бы несколько минут.

Следом вышел Маттео.

И он выглядел так, будто готов был сжечь этот дом дотла.

Я медленно поставила чашку на стол. Звук вышел слишком громким, резким, неестественным. Маттео остановился, и его взгляд упал на меня.

— Что случилось? — спросила я, заставляя голос звучать ровно.

Молчание растянулось.

Рик уже исчез в глубине коридора, и на кухне мы остались вдвоём. Воздух между нами стал плотным, почти осязаемым.

— Плохие новости, — наконец сказал Маттео.

Я прищурилась.

— Для кого?

Его челюсть напряглась. Казалось, он подбирал слова не потому, что не знал, что сказать, а потому, что любое слово было плохим.

— Для всех, — ответил он. — Особенно для тех, кто думает, что здесь можно устраивать вечеринки.

И в этот момент я поняла: то утро было последним, когда мы смеялись просто так.

Глава 11. Исповедь призрака

Маттео

Я родился в мире, который большинство людей считает ожившей сказкой из журналов о роскошной жизни. Но для меня этот мир всегда пах полынью, старой кожей и мертвыми деньгами. Наш семейный особняк, вросший в скалы Сицилии, был не просто домом — это была цитадель из безупречно вытесанного туфа, окруженная виноградниками, за которыми никогда не ухаживали руки владельцев.

Отец был политиком — человеком с лицом из серого гранита, чье рукопожатие в министерских кабинетах Рима весило больше, чем золотой слиток. Мать — светская дива с фарфоровой кожей, чья улыбка на обложках Vogue была такой же фальшивой и холодной, как бриллианты «Графф» на её шее.

Они были вершиной пищевой цепочки. Они были воплощением респектабельности. И они были абсолютно, пугающе мертвы внутри.

Мое детство было упаковано в кашемировые коконы и шелковые простыни. Отсутствие родительского тепла компенсировалось избытком вещей: швейцарскими моделями поездов, отлитыми из золота, и породистыми пони, чьи имена я забывал быстрее, чем они умирали. Моими настоящими родителями были гувернантки в накрахмаленных передниках. Их забота была стерильной, профессиональной и леденяще бездушной. Я рос в вакууме, где тишина была настолько плотной, что по утрам её хотелось резать ножом, чтобы просто вздохнуть.

В семь лет я впервые совершил преступление против своего статуса — перелез через кованую ограду заднего двора, распоров ладонь об острое копье забора. Кровь была настоящей. Она была первым ярким пятном в моей серой жизни. Мне просто хотелось увидеть мир без фильтров родительских запретов. Этот побег стал моим крещением.

За высокими заборами вилл Сицилия не пахла жасмином. Я увидел изнанку: грязные лабиринты переулков, где воздух застоялся и смердел гнилью, рыбой и отчаянием. Нищета там не просто жила — она скалила зубы. В тех кварталах тебя могли избить просто за то, что твои туфли из телячьей кожи сияют ярче, чем солнце над Палермо.

Но страшнее всего было лицемерие. На ступенях величественных соборов, под сенью статуй святых, догнивали заживо калеки, протягивая скрюченные пальцы за милостыней. А через два квартала, в ресторанах с хрустальными люстрами, друзья моего отца объедались омарами под «Кристоффель», выбрасывая в помои больше, чем этот бедняк мог заработать за десятилетие. Эта дихотомия — роскошь, построенная на костях, — ударила по мне сильнее любого кулака.

Тогда же я нашел их. В заброшенном портовом складе, где пахло плесенью и солью. Группа мальчишек. Их глаза были старыми — так смотрят те, кто уже перестал ждать спасения и просто считает секунды до конца. Их было десять. Грязные, запуганные, они нашептали мне историю, от которой в жилах застыл лед. Они не были сиротами. Они были «товаром», собранным по лоскутам из разных стран. Тех, кого не успевали выгодно продать коллекционерам извращений, «утилизировали». В семь лет я не знал юридического значения этого слова, но его могильный холод я почувствовал кожей.

Среди них выделялся один мальчишка, мой ровесник. Кожа да кости, обтянутые грязным тряпьем. Он забился в самый темный угол и молчал, глядя на меня взглядом загнанного волка. Он не понимал ни слова по-итальянски. Впервые в жизни я почувствовал не брезгливость, которой меня прилежно учили, а жгучее, раздирающее грудь сострадание.

Я таскал им еду, потратил все свои накопления на лекарства и теплые одеяла. Но моя детская благотворительность захлебнулась в крови. Местные подростки-стервятники, озлобленные своей нищетой, выследили меня. Они избили меня до полусмерти, наслаждаясь хрустом ребер «маленького принца». Последнее, что я помню перед провалом в темноту: этот щуплый мальчишка, ради которого я рисковал всем, вылетает из тени и закрывает меня своим телом. Его худые локти и тихий шепот на непонятном языке — резкий, гортанный — врезались в мою память навсегда.

Я очнулся в стерильной белизне частной клиники. Под мерный писк мониторов родилась моя ненависть. Не к тем уличным псам, что сломали мне ребра — они были лишь продуктом системы. Моя ярость, холодная и острая как скальпель, обратилась на тех, кто ходил по этим головам в туфлях за три тысячи евро. На моих родителей.

Едва встав на ноги, я снова сбежал к складу. Принес еду, антисептики. Мальчик уже немного понимал мои жесты и обрывки итальянского. Его называли Энрико, хотя он шептал, что его имя — Артур, и он из далекой холодной России.

Я схватил его за плечи и пообещал, глядя прямо в глаза: «Я спасу вас. Мой отец — самый могущественный человек в городе. Он всё исправит».

Мой план был кристально чистым в своей детской наивности. На торжественном приеме в честь моего восьмого дня рождения, перед лицом министров и епископов, я громко заявил родителям: «Мне не нужны подарки. Я хочу, чтобы вы спасли мальчиков со склада в порту».

Отец даже не шелохнулся. Лишь погладил меня по голове и ответил, не отрываясь от бокала коллекционного вина:

— Хорошо, Маттео. Мы что-нибудь придумаем. Иди к гостям.

Я был окрылен. Я чувствовал себя героем.

Спустя два дня склад опустел. Энрико исчез. Стены были вымыты хлоркой, и ничто не напоминало о десяти парах глаз.

Истинная правда вскрылась, когда мне исполнилось четырнадцать. Отец решил, что наследнику пора заглянуть в «машинное отделение» семейного бизнеса. Я увидел гроссбухи, скрытые сервера и счета. И тогда я понял, что те самые улыбчивые люди на наших приемах жили на деньги от торговли плотью. Моя детская просьба не спасла детей. Она указала монстрам на «протечку». Я сам, своими руками, сдал их на бойню.

В тот день моя душа замолчала. Ненависть стала моим единственным компасом. Я начал учить структуру этого бизнеса с фанатизмом маньяка — не чтобы возглавить его, а чтобы вырезать эту опухоль под корень. В восемнадцать я вышел из дома, оставив на мраморном полу ключи от спорткаров и кредитки. Я ушел в трущобы ни с чем.

Первый год был чистым адом. Изнеженный принц учился убивать за кусок хлеба и спать на бетоне. Но вокруг меня начали собираться такие же — искалеченные, обозленные, не имеющие будущего. К двадцати годам нас было тридцать. Мы стали «Призраками Сицилии». Мы грабили тех, кто считал себя неприкасаемым, мы вырезали работорговцев целыми кланами и строили свою теневую империю на их пепле.

В двадцать один год Артур-Энрико нашел меня сам. Он узнал меня в баре Палермо, хотя я уже превратился в обросшую шрамами машину для убийства. С тех пор мы тени друг друга. Он — единственное, что связывает меня с человеком, которым я когда-то был.

Он рассказал, что произошло. После моего «признания» отец пристроил Энрико в приют — для страховки, на случай если я начну задавать вопросы. А остальных… тех, кто был слишком слаб или слишком много видел, расстреляли прямо там, среди плесневелых ящиков.

Эта вина — мой вечный двигатель. Сейчас мне тридцать один. Для Интерпола мы — самая опасная группировка Средиземноморья. Плевать. За двенадцать лет мы сделали то, на что у государства не хватило яиц:

Мы выжгли работорговлю на острове дотла.

Мы перекрыли наркотрафик, превратив порты в зону отчуждения для дилеров.

На «грязные» деньги мы построили школы, где детей учат не бояться будущего.

Мирные люди спят спокойно. Нас боятся только те, кто привык охотиться на слабых. Я думал, миссия закончена. Думал, что могу уйти в тень, сменив лицо и имя. Но прошлое не прощает дезертирства.

Прокурор Ким — пес, который годами кормился с рук моего отца, — сбежал в Россию. Он нашел брешь. Алекса. Брат Алекса был на том самом складе. Он ненавидел меня тихой, ядовитой ненавистью все эти годы, считая меня соучастником. Ким купил его, пообещав месть и гору золота в обмен на архив данных нашей сети.

У Алекса почти получилось. Мы перехватили его в ледяном Кемерово за шаг до встречи с Кимом. Мы «устранили» проблему, но флешки при нем не оказалось. И местная полиция под прикрытием Кима утверждает, что ничего не нашла.

Пока этот кусок пластика гуляет на свободе, моя империя — и все жизни, что мы защитили, — под прицелом. Если ради её спасения мне придется превратить этот сибирский город в филиал ада или использовать ту девчонку с аллеи, чьи глаза смотрят на меня с таким вызовом — я сделаю это без колебаний.

Я больше не тот восьмилетний мальчик. В этот раз я не допущу ошибок. И я не остановлюсь, пока не увижу, как мир моих родителей окончательно сгорит.