Kitabı oxu: «The devil's side»

Сборник ключевых сцен из книги

I

Дождь лил вторые сутки.

Он барабанил по черепичным крышам Эвилля — тяжёлыми, круглыми каплями, которые срывались с серых, набухших туч и летели вниз, разбиваясь о кирпичные и бетонные мостовые. Капли были крупными, как виноградины, и холодными, как слёзы. Они падали отвесно, без ветра, и от этого весь город казался запертым в гигантском мутном аквариуме.

Сами тучи, обложившие небо до самого горизонта, напоминали пышные, мягкие тела уснувших великанш. Они наползали друг на друга, сплетались, сливались в одну бесформенную, клубящуюся массу, которая заслонила собой всё — и солнце, и небо. Где-то там, за этой серой пеленой, ещё теплилась красота двух юных дев-красавиц: округлого, яркого солнца с его золотыми косами лучей и бездонного голубого неба, что простиралось на миллионы миль во все стороны. Но теперь их красота была скрыта. Тучи, словно ревнивые соперницы, закутали их в свои серые одеяла и плакали — плакали безутешно, проливая на землю миллиарды, если не триллионы, своих холодных слёз. Никто не знал, о чём они плачут. Может быть, от радости, предвкушая грядущую трагедию. Может быть, от скорби и сожаления. А может быть, им просто было всё равно — они плакали, потому что не могли не плакать, потому что такова была их природа.

Вода стекала по водосточным трубам, переполняла желоба, бурлила в ливнёвках. Она попадала в реку, что протекала через центр города, — широкую, тёмную, маслянистую, над которой дугой выгибался старый каменный мост с чугунными перилами и потускневшими от времени фонарями. Река несла свои воды к промышленным районам, где ныряла в подземные коллекторы — туда, где в эту самую ночь, в сырой и вонючей тьме, заканчивала свою смену рабочая бригада.

Их было четверо. Все в одинаковых серых робах, пропитанных запахом сырости и машинного масла, в касках на головах, скрывавших волосы. На лицах, там, где их не прикрывали налобные фонари, лежала многодневная усталость — та особая, серая усталость, какая бывает только у людей, которые годами работают под землёй, вдали от солнечного света.

Тоннели, по которым они шли, были обширны, как лабиринт Минотавра. Стены из старого, растрескавшегося бетона, кое-где укреплённые ржавыми металлическими балками, сочились влагой. Кое-где на них росла плесень — чёрная, бархатистая, пульсирующая, будто живая. С потолка свисали сосульки извести, с которых то и дело срывались капли и звонко ударялись о водную гладь.

Свет четырёх налобных фонарей выхватывал из тьмы фрагменты этого подземного царства: круглую трубу, покрытую хлопьями ржавчины; решётку водостока, забитую мусором; тень, метнувшуюся в боковой проход — крыса, не иначе.

Первым шёл Рафаэль.

Это был коренастый мужчина лет сорока пяти, с широкими, покатыми плечами и мощной шеей, на которой бугрились вены. Его лицо, покрытое седой щетиной, напоминало карту военных действий — шрам на подбородке (подарок от упавшей трубы), ожог на левой скуле (результат неудачной сварки), россыпь оспин на носу (последствия юношеского акне). Глаза — тёмно-карие, глубоко посаженные, окружённые сеткой мелких морщин — смотрели на мир с тем особым, усталым цинизмом, который приходит только с годами тяжёлой работы. Одет он был в ту же робу, что и остальные, но носил её с какой-то особой небрежностью — ворот расстёгнут, рукава закатаны по локоть, открывая мускулистые предплечья, покрытые выцветшими татуировками. Одна изображала якорь, другая — русалку с неестественно большой грудью, третья — просто надпись «Maria», выведенная корявым готическим шрифтом.

За ним, чуть прихрамывая, ковылял Лео.

Это был молодой парень, которому едва перевалило за двадцать. Худой, как скелет, обтянутый кожей, с узкими, покатыми плечами и впалой грудью. Его спина была сгорблена — не по-стариковски, а как-то по-птичьи, будто он всё время пытался сложиться пополам. У основания шеи, между лопатками, проступал небольшой, но заметный горб — результат многолетней сутулости. Волосы у него были тёмно-русые, сальные, свисающие неопрятными прядями из-под каски. Глаза — бледно-голубые, водянистые, с красными прожилками от недосыпа и хронической усталости. Под ними набрякли сизые мешки. Губы — бледные, потрескавшиеся — постоянно шевелились, будто он беззвучно разговаривал сам с собой. На подбородке красовалась жалкая поросль — ни борода, ни щетина, а так, подростковый пух, который он то ли забывал сбривать, то ли принципиально не трогал.

Третьим шагал Габриэль.

Он был полной противоположностью Лео: толстый, рыхлый, с массивным, выдающимся вперёд животом, который нависал над ремнём, грозя в любой момент вырваться на свободу. Его лицо — круглое, с пухлыми, румяными щеками и маленьким, почти детским ртом — казалось нелепым на таком большом теле. Глаза у него были светло-карие, с длинными, как у девушки, ресницами, и смотрели они на мир с каким-то наивным, почти детским любопытством. Когда он улыбался — а улыбался он часто, — на щеках появлялись ямочки, делавшие его похожим на большого ребёнка. Одежда на нём сидела плохо — роба была на размер меньше, чем нужно, и пуговицы на животе предательски натягивались. Каска, наоборот, болталась, то и дело сползая на глаза.

Четвёртый шёл последним. Он был новеньким — устроился всего двое суток назад, и это было видно по всему. По неуверенной, шаркающей походке. По тому, как он постоянно озирался по сторонам. По тому, как вздрагивал от каждого неожиданного звука. Ему было лет девятнадцать-двадцать. Худощавый, но не болезненно, как Лео, а скорее по-юношески, с ещё не оформившейся мускулатурой и угловатыми движениями. Лицо — простое, незапоминающееся, с мягким, безвольным подбородком и близко посаженными серыми глазами, в которых застыл перманентный испуг. Он ещё не привык к этому месту — к запаху, к темноте, к странным звукам, которые доносились из дальних тоннелей. И он боялся. Боялся до дрожи в коленях, до холодного пота на ладонях. Но работа есть работа, а деньги нужны всем.

Разговор, как обычно, начал Лео.

— А вот моя сегодня сготовила свои фирменные спагетти, — мечтательно протянул он, и его голос, тонкий, почти писклявый, эхом отразился от бетонных стен. — С соусом болоньезе, как я люблю. М-м-м... Горяченькие, только с плиты. Пар от них идёт, сыр сверху плавится, колбаска эта... как её... пепперони, во! Я аж слюной исхожу, мужики. Честное слово.

Он погладил себя по животу. Живот ответил громким урчанием.

Рафаэль закатил глаза так сильно, что на секунду стали видны белки с красными прожилками.

— Ну, Лео, — начал он своим низким, прокуренным голосом, в котором сквозила многолетняя усталость, — задрал ты уже со своей едой. Честное слово, каждый день одно и то же. «Моя сегодня сготовила», «моя вчера напекла», «моя позавчера нажарила». Ты хоть раз можешь о чём-то другом поговорить? О футболе? О политике? О бабах, в конце-то концов?

— Ну а чё? — Лео обиженно шмыгнул носом и вытер его рукавом. — У каждого свои радости, Рафаэль. Тебе вот нравится ворчать на всех, а мне — о еде говорить. Ты когда в последний раз нормально кушал-то? Небось, опять одни бутерброды с колбасой жуёшь, как холостяк. А у меня жена — золото. Готовит, как в ресторане. Даже лучше. В ресторане так не готовят. Вот ты когда-нибудь ел её фирменные спагетти? Нет. А я ел. И тебе не советую — обзавидуешься.

— Я не ворчу. — Рафаэль поправил каску, которая съехала набок. — Я констатирую факты. И факты таковы, что ты уже третий раз за смену заводишь разговор о жратве. Мне от твоих разговоров самому жрать хочется, а жрать нечего. У нас перерыв только через два часа. Два! Ты понимаешь это, нет?

— А я бы сейчас съел пиццу, — мечтательно произнёс Габриэль, и его круглое лицо озарилось блаженной улыбкой. — Большую такую, на толстом тесте, с двойным сыром и ветчиной. И чтобы края хрустящие были. И колы холодной бутылочку.

— Во! — Лео ткнул пальцем в сторону Габриэля. — Слышал? Человек понимает!

— Ну, блин, предлагай тогда! — вспылил Лео, и его водянистые глаза сузились от обиды. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул слюну. — Если ты такой умный, предложи тему для разговора. Тему, от которой у меня желудок не будет к позвоночнику прилипать. Давай, Рафаэль, блесни умом.

— Да хорош уже сраться по всякой ерунде, парни, — вмешался Габриэль своим мягким, обволакивающим голосом. Он говорил медленно, с лёгкой одышкой — сказывался лишний вес. — Работать надо. Смена почти закончилась, ещё пятый ряд проверим — и по домам. Там и поедите. А ты, Лео, кстати, зря на Рафаэля обижаешься. Он дело говорит. Разнообразие — оно, как это... ну, в общем, полезно.

Новенький молчал. Он вообще всё время молчал. Может, от робости. Может, от страха. Может, от того и другого вместе. Он просто шёл позади всех, стараясь не отставать, и смотрел под ноги — на мутную воду, на скользкий бетон, на тени, пляшущие в свете фонарей. Его налобный фонарь то и дело мигал — контакт барахлил, — и он каждый раз вздрагивал, когда свет на секунду гас.

Они прошли ещё метров сто. Тоннель сужался, потолок опускался ниже, и теперь им приходилось идти, слегка пригибая головы. Вода здесь стояла выше — почти по щиколотку, — и каждый шаг отдавался гулким эхом.

— Так, — Рафаэль остановился и поднял руку, давая знак остальным замереть, — где-то здесь должен быть тот свищ, о котором говорил диспетчер. На горизонтальной трубе, у пятого ряда. Видите?

Он посветил фонарём вправо. В луче света блеснула металлическая труба, с которой широкой, пенной струёй хлестала вода, образуя под собой глубокую лужу, расползавшуюся во все стороны.

— Вот она, родимая. Лео, Габриэль — хомут тащите. Новенький — свети. А ты, Лео, помалкивай о еде, пока я работаю. У меня от твоих разговоров руки трясутся.

Лео хотел что-то возразить, но осёкся под суровым взглядом Рафаэля. Через десять минут — мокрые, злые, но довольные собой — они закончили. Свищ был устранён. Вода больше не хлестала. Только капала — мерно, ритмично, отсчитывая секунды, как метроном.

— Ну вот, — Рафаэль вытер мокрое лицо рукавом, размазывая грязь по щекам. — А ты боялся.

— Я не боялся, — возразил Лео. — Я просто замёрз.

— Замёрз он... Ладно, парни. Смена почти закончилась. Сейчас выходим на пятый ряд, сворачиваем направо — и там лестница. Через пятнадцать минут будем на поверхности. Кто последний — ставит пиво.

— Отлично! — оживился Лео, и его горб, казалось, даже немного распрямился. — Ноги уже все стёр, пока шли. Чувствуешь, Рафаэль? Это не просто усталость. Это мозоли на мозолях. У меня там, наверное, уже копыто скоро вырастет.

— А ты меньше о еде думай, больше о работе, — усмехнулся Рафаэль, похлопав его по плечу. — Глядишь, и ноги бы не стирались. И горб бы прошёл. И жена бы тебя, может, даже зауважала.

Они двинулись дальше. Тоннели здесь были шире — настоящие подземные проспекты, по которым мог бы проехать грузовик. Вода доходила до щиколотки, и каждый шаг поднимал фонтан брызг, сверкавших в свете фонарей, как алмазная пыль. Стены здесь были покрыты какими-то старыми надписями — граффити восьмидесятых, облупившаяся краска, чьи-то имена, выведенные баллончиком: «Здесь был Марко», «Лиза + Жан», «Смерть капитализму».

— Так, проходим пятый ряд, направо, а там лестница, — повторил Рафаэль, и в его голосе звучало облегчение. — Я этот маршрут наизусть знаю. Двадцать лет здесь работаю. Двадцать лет, мать его. Если меня разбудить посреди ночи, я с закрытыми глазами отсюда выход найду.

— Двадцать лет? — присвистнул Лео. — И не надоело?

— Надоело. Но платят хорошо. И пенсия скоро. Ещё пять лет — и всё. Куплю домик на юге Франции, буду рыбу ловить и плевать на весь этот бетон.

— Ага, — хмыкнул Лео, — размечтался. Домик на юге Франции. Ты, Рафаэль, на свою зарплату даже сарай в захолустье не купишь.

— Я же говорю — пенсия. За двадцать лет под землёй надбавки знаешь какие? Плюс льготный стаж, плюс вредность, плюс...

Он не договорил. Потому что вода начала прибывать.

Это случилось мгновенно — без предупреждения, без звука, без какой-либо видимой причины. Только что они шли по щиколотку в воде — и вот уже вода поднялась до колена, потом до пояса, и прибывала, прибывала, словно где-то открылись невидимые шлюзы.

— Какого хера?! — выдохнул Рафаэль, озираясь по сторонам. Его фонарь метался из стороны в сторону, выхватывая из тьмы то стену, то трубу, то испуганное лицо Лео. — Откуда?! Тут нет притоков! Я знаю этот тоннель! Здесь ей неоткуда взяться воде!

Вода хлынула из боковых проходов — мощным, пенным потоком, будто кто-то спустил гигантский унитаз. Она была холодной, ледяной, и от неё пахло — не обычной канализационной вонью, а чем-то другим. Чем-то сладковатым и тошнотворным, как запах гниющего мяса.

— Ну нихуя себе натекло! — заорал Габриэль, пятясь назад. Его лицо, обычно добродушное и румяное, побелело, как мел. Живот колыхался, ударяясь о поверхность воды. — Откуда?! Откуда это, мать вашу?!