Kitabı oxu: «Трое и одна галактика: Пустота внутри»

Глава 1. Утро, которое пахло беконом и сомнениями

Лакримоза. База спецназа «Коготь». Комната Валькарии. 06:47 по местному времени.

Матео проснулся от того, что вентиляция завыла на тон выше обычного. Он открыл глаза и уставился в потолок — серый, бетонный, без единой трещины. Потому что на Лакримозе не было трещин. Трещины считались признаком слабости конструкции. Как и всё остальное.

Рядом, свернувшись в клубок, спала Валькария. Её дополнительные руки обвивали его торс даже во сне — тонкие пальцы слегка подрагивали, словно она видела сон, где приходилось сражаться. Песочная кожа на свету казалась ещё более тёплой, чем обычно, а киноварные гребни на голове мягко светились в такт дыханию.

Матео не двигался. Он научился не двигаться по утрам. Потому что, если он шевелился слишком резко, Валькария просыпалась с инстинктом воина — и первым делом проверяла, не враг ли рядом. Однажды он чуть не получил локтем в челюсть. С тех пор он замирал и ждал, пока она проснётся сама.

Это был уже четвёртый месяц их совместной жизни.

Не на Земле, где у него был кабинет с панорамными окнами и голографическими отчётами. Не на Венере, с её феромонными дождями и воздушными мостами из переработанного света. А здесь, на Лакримозе — планете-тюрьме, планете-выживании, планете, которую он возненавидел в первый день... и начал понимать к тридцатому.

Он медленно повернул голову к окну. За ним было серое небо. Таким оно было всегда — плотным, тяжёлым, пахнущим железом и озоном. Солнце пробивалось раз в месяц, и те три минуты заката, которые они встретили в первую ночь, казались ему теперь самым дорогим воспоминанием. Потому что остальное время Лакримоза была... Лакримозой.

Прямо сейчас он видел тренировочный полигон внизу. Двадцать ксеноморфов-М уже бегали круги, несмотря на шесть утра. Их гребни — киноварные, жёлтые, фиолетовые, зелёные — мелькали в сером тумане, как разноцветные маяки. Они не издавали ни звука. На Лакримозе было принято тренироваться молча. Считалось, что боевой клич — это признак неуверенности.

Вот уже три месяца Матео пытался понять эту расу. Ксеноморфы-М. Люди их называли просто «песочными дьяволами», но сами они себя так не называли. Они называли себя Аш-Тар. На их языке это значило «Те, кто не сдаются» или «Те, кто пережили Пустоту» — точного перевода не было, потому что у них не было слов для понятия «капитуляция».

Две недели назад он попросил Рекса — того самого белобрысого новобранца, который назвал его «дядь Матео» — объяснить их культуру. Рекс, которому было девятнадцать лет по земным меркам (для ксеноморфа — почти взрослый), сидел за ужином и жевал синтетическое мясо с таким видом, будто это был деликатес.

— Ладно, дядь, — сказал Рекс, жуя. — У нас просто нет понятия «счастье». Есть «облегчение». Когда ты выжил после боя — это облегчение. Когда ты поел — тоже облегчение. Когда командир не убила тебя на тренировке — двойное облегчение.

— А любовь? — спросил Матео. — У вас есть слово для любви?

Рекс задумался. Его дополнительные руки сложились в замысловатый узор — видимо, это был жест глубокой мысли.

— Нет, — сказал он наконец. — У нас есть «Ах-Кха». Это когда ты готов умереть за кого-то. Но ты не хочешь ему об этом говорить. Потому что если он узнает — он может использовать это против тебя. Командир говорит, что любовь — это стратегическая уязвимость. Но она... — Рекс запнулся и посмотрел на Валькарию, которая сидела в другом конце стола и разговаривала с офицерами, — она, кажется, научилась этой вашей «любви». С вами, дядь Матео. С вами она стала мягче.

— Мягче? — переспросил Матео. — Она все ещё ломает новобранцам кости на тренировках.

— Да, но теперь она называет их имена, когда ломает. А раньше — просто ломала.

Это был высший комплимент на Лакримозе.

Матео вздохнул и осторожно высвободился из объятий Валькарии. Она заворчала во сне — низко, почти рычаще — и её дополнительные руки сжались на мгновение, проверяя, не уходит ли он навсегда. Потом расслабились.

Он встал, прошлёпал босиком по холодному полу (на Лакримозе пол всегда холодный — экономия энергии) и направился к импровизированной кухне. «Кухня» состояла из нагревательного элемента, трёх кастрюль и холодильника, который гудел так, будто в нём жил демон.

Но сегодня утром ему предстояло нечто важное.

Он решил приготовить бекон.

Вчера, после особенно сложного дня, Валькария сказала ту самую фразу, которую он ждал: «Я скучаю по твоему бекону». Это было признание. На Лакримозе признания в любви звучат именно так: «Я скучаю по тому, что ты делаешь». Не «я скучаю по тебе», потому что это слишком прямо. А «я скучаю по бекону» — и все понимают, что речь о нём.

Он достал синтетическую беконную массу из холодильника (настоящий бекон пришлось заказывать с Земли — это стоило бешеных денег и занимало три недели доставки; Валькария обожала его, но в основном — ради принципа). Разогрел сковороду. Жир зашипел.

В комнате, где спала Валькария, что-то изменилось. Он услышал, как она вдохнула глубже, принюхиваясь. И её дополнительные руки, которые лежали на подушке, медленно раскрылись, как цветы на рассвете.

— Ты готовишь? — сонным, хриплым голосом спросила она из спальни.

— Я готовлю бекон, — ответил он, не оборачиваясь.

— Значит, ты просишь прощения за вчерашнее? — В её голосе появилась усмешка.

— Нет. Я просто делаю бекон.

Она появилась в дверном проёме. Спать она любила обнажённой — говорила, что одежда мешает мгновенно вскочить в случае тревоги. И сейчас она стояла, высокая, песочная, с дополнительными руками, которые спокойно висели вдоль тела, не сжимаясь в кулаки. Это было хорошим знаком.

Матео на секунду задержал взгляд на её теле. Всё те же шрамы — старые, белые, и новые, розовые. Он уже знал историю каждого. Ожог на боку — от взрыва гранаты на тренировке (она командовала, но прикрыла собой рядового). Рубец на ключице — от вражеского клинка на Океании (ихтианцы, говорят, не любят, когда кто-то нарушает их территорию). Звезда на бедре — от собственного кинжала, случайно, когда ей было семнадцать и она училась обращаться с оружием без света.

Каждая линия на её теле была картой боёв, которые она выиграла. Он провёл по ним пальцами столько раз, что помнил на ощупь. И каждый раз она замирала, когда он это делал — как будто её никто никогда не рассматривал.

— Ты смотришь, — сказала она, прислонившись к дверному косяку.

— Я всегда смотрю.

— Зачем?

— Потому что ты красивая.

— Я военный. Военные не бывают красивыми.

— Я советник по обороне. Мы умеем распознавать красоту. Иначе мы бы не защищали мир.

Она фыркнула — но без злости. Подошла, встала рядом. Её дополнительные руки легли ему на плечи — легко, как птицы.

— Ты слишком много говоришь, — сказала она, вдыхая запах бекона.

— А ты слишком мало слушаешь, — парировал он.

Она не ответила. Она поцеловала его в плечо. Просто коснулась губами кожи, где начинался шрам от старой царапины, и отстранилась.

Это был их утренний ритуал. Она не говорила «люблю». Она целовала его шрамы. Потому что на Лакримозе шрамы — это единственное доказательство, что ты жил.

Бекон был готов через четыре минуты. Валькария сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела, как он раскладывает хрустящие полоски по тарелке.

— Ты даже не спросил, как прошла вчерашняя тренировка, — заметила она.

— Ты бы сама сказала, если бы было важно.

— Я не говорю о работе за едой.

— Тогда поговорим после.

Она взяла кусок бекона, откусила. И закрыла глаза. Это было похоже на лицо человека, который наконец-то попробовал что-то настоящее. Её дополнительные руки взметнулись, обвили тарелку, словно защищая её от врагов.

— Это хорошо, — сказала она.

— Это всего лишь бекон.

— Это не просто бекон. Это... — она запнулась, подбирая слово, — это «Кха-Ха». Когда кто-то делает что-то не для приказа, а для тебя.

— И что это значит?

— Это значит, что я... — она снова запнулась, и Матео заметил, как её руки дрогнули, — я тебе доверяю. А для нас, ксеноморфов, это важнее, чем любовь.

Он подошёл, сел рядом. Не спрашивая разрешения. Обнял её. Она не сопротивлялась. Она положила голову ему на грудь.

— Я знаю, что тебе сложно, — сказал он в её гребни. Они пахли железом и чем-то сладким, почти как корица. — Здесь всё сложно. Твои генералы считают меня слабаком. Твой отряд... они хорошие, но они смотрят на меня как на пришельца. И я понимаю, что я действительно пришелец. Я не знаю, как быть частью этого мира.

— Ты уже часть, — сказала она в его рубашку. — Ты готовишь бекон. Ты не уходишь после первой ссоры. Ты не боишься моих рук. Это уже больше, чем делал кто-либо.

— Но я всё равно чувствую себя чужим.

— Это нормально. — Она подняла голову, и её медные вертикальные зрачки встретились с его зелёными глазами. — Я тоже чувствую себя чужой на Земле. Когда я прилетаю к тебе, я не знаю, куда деть руки. Я думаю, что все смотрят на меня и видят монстра. Твоя планета пахнет цветами, а я привыкла к железу. Ты думаешь, мне легко?

— Значит, мы оба чужие.

— Но мы чужие вместе, — сказала она.

Это была их самая длинная и честная беседа за последнюю неделю. Потому что в остальные дни они говорили о быте. О том, что закончился сахар. О том, что Рекс получил выговор за разговор на тренировке. О том, что Матео должен подписать отчёт для Совета, а Валькария должна провести инспекцию на дальних постах.

Быт. Вот что разъедало их отношения быстрее, чем любой враг.

Матео вспомнил, как месяц назад он впервые попытался сделать сюрприз. Он купил цветы — настоящие, с Земли, жёлтые. Поставил в воду. Когда Валькария вернулась с тренировки, она посмотрела на них, потом на него, потом снова на них.

— Ты пытаешься меня задобрить? — спросила она напряжённым голосом.

— Нет. Я хочу, чтобы здесь пахло не только железом.

— Цветы вянут. Это слабость.

Она сказала это жёстко, но он заметил: она не выкинула их. Она поставила их на подоконник. И каждое утро, проходя мимо, она касалась одного лепестка — будто проверяла, не засох ли. Это был её способ сказать «спасибо». Без слов.