Kitabı oxu: «Трое и одна галактика: Пустота внутри»
Глава 1. Утро, которое пахло беконом и сомнениями
Лакримоза. База спецназа «Коготь». Комната Валькарии. 06:47 по местному времени.
Матео проснулся от того, что вентиляция завыла на тон выше обычного. Он открыл глаза и уставился в потолок — серый, бетонный, без единой трещины. Потому что на Лакримозе не было трещин. Трещины считались признаком слабости конструкции. Как и всё остальное.
Рядом, свернувшись в клубок, спала Валькария. Её дополнительные руки обвивали его торс даже во сне — тонкие пальцы слегка подрагивали, словно она видела сон, где приходилось сражаться. Песочная кожа на свету казалась ещё более тёплой, чем обычно, а киноварные гребни на голове мягко светились в такт дыханию.
Матео не двигался. Он научился не двигаться по утрам. Потому что, если он шевелился слишком резко, Валькария просыпалась с инстинктом воина — и первым делом проверяла, не враг ли рядом. Однажды он чуть не получил локтем в челюсть. С тех пор он замирал и ждал, пока она проснётся сама.
Это был уже четвёртый месяц их совместной жизни.
Не на Земле, где у него был кабинет с панорамными окнами и голографическими отчётами. Не на Венере, с её феромонными дождями и воздушными мостами из переработанного света. А здесь, на Лакримозе — планете-тюрьме, планете-выживании, планете, которую он возненавидел в первый день... и начал понимать к тридцатому.
Он медленно повернул голову к окну. За ним было серое небо. Таким оно было всегда — плотным, тяжёлым, пахнущим железом и озоном. Солнце пробивалось раз в месяц, и те три минуты заката, которые они встретили в первую ночь, казались ему теперь самым дорогим воспоминанием. Потому что остальное время Лакримоза была... Лакримозой.
Прямо сейчас он видел тренировочный полигон внизу. Двадцать ксеноморфов-М уже бегали круги, несмотря на шесть утра. Их гребни — киноварные, жёлтые, фиолетовые, зелёные — мелькали в сером тумане, как разноцветные маяки. Они не издавали ни звука. На Лакримозе было принято тренироваться молча. Считалось, что боевой клич — это признак неуверенности.
Вот уже три месяца Матео пытался понять эту расу. Ксеноморфы-М. Люди их называли просто «песочными дьяволами», но сами они себя так не называли. Они называли себя Аш-Тар. На их языке это значило «Те, кто не сдаются» или «Те, кто пережили Пустоту» — точного перевода не было, потому что у них не было слов для понятия «капитуляция».
Две недели назад он попросил Рекса — того самого белобрысого новобранца, который назвал его «дядь Матео» — объяснить их культуру. Рекс, которому было девятнадцать лет по земным меркам (для ксеноморфа — почти взрослый), сидел за ужином и жевал синтетическое мясо с таким видом, будто это был деликатес.
— Ладно, дядь, — сказал Рекс, жуя. — У нас просто нет понятия «счастье». Есть «облегчение». Когда ты выжил после боя — это облегчение. Когда ты поел — тоже облегчение. Когда командир не убила тебя на тренировке — двойное облегчение.
— А любовь? — спросил Матео. — У вас есть слово для любви?
Рекс задумался. Его дополнительные руки сложились в замысловатый узор — видимо, это был жест глубокой мысли.
— Нет, — сказал он наконец. — У нас есть «Ах-Кха». Это когда ты готов умереть за кого-то. Но ты не хочешь ему об этом говорить. Потому что если он узнает — он может использовать это против тебя. Командир говорит, что любовь — это стратегическая уязвимость. Но она... — Рекс запнулся и посмотрел на Валькарию, которая сидела в другом конце стола и разговаривала с офицерами, — она, кажется, научилась этой вашей «любви». С вами, дядь Матео. С вами она стала мягче.
— Мягче? — переспросил Матео. — Она все ещё ломает новобранцам кости на тренировках.
— Да, но теперь она называет их имена, когда ломает. А раньше — просто ломала.
Это был высший комплимент на Лакримозе.
Матео вздохнул и осторожно высвободился из объятий Валькарии. Она заворчала во сне — низко, почти рычаще — и её дополнительные руки сжались на мгновение, проверяя, не уходит ли он навсегда. Потом расслабились.
Он встал, прошлёпал босиком по холодному полу (на Лакримозе пол всегда холодный — экономия энергии) и направился к импровизированной кухне. «Кухня» состояла из нагревательного элемента, трёх кастрюль и холодильника, который гудел так, будто в нём жил демон.
Но сегодня утром ему предстояло нечто важное.
Он решил приготовить бекон.
Вчера, после особенно сложного дня, Валькария сказала ту самую фразу, которую он ждал: «Я скучаю по твоему бекону». Это было признание. На Лакримозе признания в любви звучат именно так: «Я скучаю по тому, что ты делаешь». Не «я скучаю по тебе», потому что это слишком прямо. А «я скучаю по бекону» — и все понимают, что речь о нём.
Он достал синтетическую беконную массу из холодильника (настоящий бекон пришлось заказывать с Земли — это стоило бешеных денег и занимало три недели доставки; Валькария обожала его, но в основном — ради принципа). Разогрел сковороду. Жир зашипел.
В комнате, где спала Валькария, что-то изменилось. Он услышал, как она вдохнула глубже, принюхиваясь. И её дополнительные руки, которые лежали на подушке, медленно раскрылись, как цветы на рассвете.
— Ты готовишь? — сонным, хриплым голосом спросила она из спальни.
— Я готовлю бекон, — ответил он, не оборачиваясь.
— Значит, ты просишь прощения за вчерашнее? — В её голосе появилась усмешка.
— Нет. Я просто делаю бекон.
Она появилась в дверном проёме. Спать она любила обнажённой — говорила, что одежда мешает мгновенно вскочить в случае тревоги. И сейчас она стояла, высокая, песочная, с дополнительными руками, которые спокойно висели вдоль тела, не сжимаясь в кулаки. Это было хорошим знаком.
Матео на секунду задержал взгляд на её теле. Всё те же шрамы — старые, белые, и новые, розовые. Он уже знал историю каждого. Ожог на боку — от взрыва гранаты на тренировке (она командовала, но прикрыла собой рядового). Рубец на ключице — от вражеского клинка на Океании (ихтианцы, говорят, не любят, когда кто-то нарушает их территорию). Звезда на бедре — от собственного кинжала, случайно, когда ей было семнадцать и она училась обращаться с оружием без света.
Каждая линия на её теле была картой боёв, которые она выиграла. Он провёл по ним пальцами столько раз, что помнил на ощупь. И каждый раз она замирала, когда он это делал — как будто её никто никогда не рассматривал.
— Ты смотришь, — сказала она, прислонившись к дверному косяку.
— Я всегда смотрю.
— Зачем?
— Потому что ты красивая.
— Я военный. Военные не бывают красивыми.
— Я советник по обороне. Мы умеем распознавать красоту. Иначе мы бы не защищали мир.
Она фыркнула — но без злости. Подошла, встала рядом. Её дополнительные руки легли ему на плечи — легко, как птицы.
— Ты слишком много говоришь, — сказала она, вдыхая запах бекона.
— А ты слишком мало слушаешь, — парировал он.
Она не ответила. Она поцеловала его в плечо. Просто коснулась губами кожи, где начинался шрам от старой царапины, и отстранилась.
Это был их утренний ритуал. Она не говорила «люблю». Она целовала его шрамы. Потому что на Лакримозе шрамы — это единственное доказательство, что ты жил.
Бекон был готов через четыре минуты. Валькария сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела, как он раскладывает хрустящие полоски по тарелке.
— Ты даже не спросил, как прошла вчерашняя тренировка, — заметила она.
— Ты бы сама сказала, если бы было важно.
— Я не говорю о работе за едой.
— Тогда поговорим после.
Она взяла кусок бекона, откусила. И закрыла глаза. Это было похоже на лицо человека, который наконец-то попробовал что-то настоящее. Её дополнительные руки взметнулись, обвили тарелку, словно защищая её от врагов.
— Это хорошо, — сказала она.
— Это всего лишь бекон.
— Это не просто бекон. Это... — она запнулась, подбирая слово, — это «Кха-Ха». Когда кто-то делает что-то не для приказа, а для тебя.
— И что это значит?
— Это значит, что я... — она снова запнулась, и Матео заметил, как её руки дрогнули, — я тебе доверяю. А для нас, ксеноморфов, это важнее, чем любовь.
Он подошёл, сел рядом. Не спрашивая разрешения. Обнял её. Она не сопротивлялась. Она положила голову ему на грудь.
— Я знаю, что тебе сложно, — сказал он в её гребни. Они пахли железом и чем-то сладким, почти как корица. — Здесь всё сложно. Твои генералы считают меня слабаком. Твой отряд... они хорошие, но они смотрят на меня как на пришельца. И я понимаю, что я действительно пришелец. Я не знаю, как быть частью этого мира.
— Ты уже часть, — сказала она в его рубашку. — Ты готовишь бекон. Ты не уходишь после первой ссоры. Ты не боишься моих рук. Это уже больше, чем делал кто-либо.
— Но я всё равно чувствую себя чужим.
— Это нормально. — Она подняла голову, и её медные вертикальные зрачки встретились с его зелёными глазами. — Я тоже чувствую себя чужой на Земле. Когда я прилетаю к тебе, я не знаю, куда деть руки. Я думаю, что все смотрят на меня и видят монстра. Твоя планета пахнет цветами, а я привыкла к железу. Ты думаешь, мне легко?
— Значит, мы оба чужие.
— Но мы чужие вместе, — сказала она.
Это была их самая длинная и честная беседа за последнюю неделю. Потому что в остальные дни они говорили о быте. О том, что закончился сахар. О том, что Рекс получил выговор за разговор на тренировке. О том, что Матео должен подписать отчёт для Совета, а Валькария должна провести инспекцию на дальних постах.
Быт. Вот что разъедало их отношения быстрее, чем любой враг.
Матео вспомнил, как месяц назад он впервые попытался сделать сюрприз. Он купил цветы — настоящие, с Земли, жёлтые. Поставил в воду. Когда Валькария вернулась с тренировки, она посмотрела на них, потом на него, потом снова на них.
— Ты пытаешься меня задобрить? — спросила она напряжённым голосом.
— Нет. Я хочу, чтобы здесь пахло не только железом.
— Цветы вянут. Это слабость.
Она сказала это жёстко, но он заметил: она не выкинула их. Она поставила их на подоконник. И каждое утро, проходя мимо, она касалась одного лепестка — будто проверяла, не засох ли. Это был её способ сказать «спасибо». Без слов.
Сейчас, за завтраком, он вспомнил об этом и улыбнулся.
— Ты улыбаешься, — заметила Валькария, жуя бекон.
— Я вспомнил цветы.
— Дурак.
— Твоя правда.
Она не ответила. Просто взяла ещё один кусок и сунула ему в рот.
— Ешь, — сказала она. — Тебе нужно много сил. Сегодня у тебя встреча с генералом Кха-Таром.
Матео перестал жевать.
— С генералом? Тем самым, который сказал, что я «земная безделушка»?
— Тем самым. Он хочет поговорить о твоей... роли на базе.
— У меня есть роль. Я — твой партнёр.
— Для него это не роль. Для него ты — гражданское лицо, которое мешает тренировкам.
Матео вздохнул.
— Что он хочет?
— Он хочет, чтобы ты уехал.
Наступила тишина. Только вентиляция выла в такт их сердцам.
Валькария смотрела на него своими медными глазами — прямо, без страха. Но он видел: её дополнительные руки, лежащие на коленях, слегка дрожали.
— А ты что хочешь? — спросил он.
— Я хочу, чтобы ты остался, — сказала она. — Но я не знаю, как тебя защитить. На Лакримозе законы суровы. Если Совет решит, что ты угроза, они могут депортировать тебя без моего согласия.
— Тогда я не пойду к генералу.
— Ты должен.
— Нет. Я советник по обороне Федерации. Я имею право оставаться на любой планете Федерации. И Лакримоза — часть Федерации. Если генерал хочет меня выгнать, пусть подаёт официальный запрос в Совет. На Земле. На моё имя.
Валькария моргнула. И вдруг улыбнулась — той редкой, почти робкой улыбкой, которая появлялась у неё, когда он делал что-то по-настоящему смелое.
— Ты играешь по правилам, — сказала она. — На Лакримозе это считается дерзостью.
— Тогда я буду дерзким.
Она наклонилась и поцеловала его в губы. Солёные от бекона, тёплые, голодные. И в этом поцелуе было всё — и «спасибо», и «я люблю», и «не уходи».
Матео ответил, чувствуя, как её дополнительные руки обвивают его шею, как её обычные руки сжимают его плечи. Это был нежный поцелуй. Но внутри него уже закипал огонь.
Он отстранился первым — потому что знал, что если они продолжат, он не пойдёт на встречу с генералом. А идти было нужно. Хотя бы для того, чтобы доказать, что он не боится.
— Мне пора, — сказал он.
— Я знаю.
— Я вернусь к ужину.
— Если не вернёшься, я найду тебя и убью, — сказала она с улыбкой. Это была их шутка.
Он оделся в свой тёмно-синий костюм (единственный, который взял с Земли; на Лакримозе костюмы считались неудобными, но он настаивал). Выйдя из комнаты, он направился по коридору базы.
Вокруг него, в серых бетонных стенах, жили солдаты, которые тоже были чужими для этого мира — или сделали этот мир своим, научившись не бояться. Он проходил мимо тренировочных залов, где ксеноморфы отрабатывали удары. Мимо столовой, где пахло синтетическим мясом. Мимо казарм, где новобранцы спали на жёстких койках, даже не сняв сапоги — на случай тревоги.
На Лакримозе не было уюта. Здесь выживали.
И всё же Матео начал замечать мелочи. Вот один из солдат улыбнулся ему — не широко, но уголками губ. Вот другой кивнул, проходя мимо. Вот на стене в коридоре кто-то нацарапал слово на их языке — «Ах-Кха». Матео спросил у Рекса, что это значит.
— Это значит «мы здесь», — ответил тот. — Мы всегда пишем это, когда чувствуем, что можем умереть. Чтобы другие знали, что мы были.
Матео понял. Лакримоза учила его ценить каждый день. И он ценил.
Даже если иногда ему казалось, что его чувства к Валькарии — это всего лишь попытка сбежать от самого себя, от той строгой, правильной жизни, которая была у него на Земле.
Где он был советником, который никогда не ошибался. Где у него был офис с панорамными окнами и ИИ, который анализировал всё, включая его мысли.
Здесь, на Лакримозе, он был просто «дядь Матео». Тот, кто готовит бекон. Тот, кто не боится дополнительных рук. Тот, кто прилетел за женщиной и остался.
И он боялся, что это «остался» — временно. Что мир, который он построил с Валькарией, треснет, как эти бетонные стены. И что он не сможет его починить, потому что не знает, как.
Он шёл к кабинету генерала Кха-Тара, и на душе у него было тяжело. Как перед боем, где он не знает противника.
Но он шёл.
Потому что научился на Лакримозе главному: если не идти, ты проиграл. А он не привык проигрывать.
Глава 2. Тишина, которая звенит громче симфонии
Земля. Старое крыло консерватории. Зал 13. 11:03 по местному времени.
Элиан Вентор-Люмис сидел за роялем и не мог сыграть ни одной ноты.
Пальцы застыли над клавишами. В голове — пустота. Не та вдохновляющая, творческая пустота, которая предшествует шедевру. А та, от которой хочется выть.
Он уже три недели не писал новой музыки.
Только дорабатывал старую.
Он смотрел на Медею. Она сидела за столом, заваленным нотами, и что-то писала быстрым, почти нервным почерком. Золотистые волосы с седой прядью были небрежно собраны в пучок, из которого выбивались локоны. Губы — покусанные до крови. Глаза — разноцветные, янтарный и пепельно-серый — не отрывались от бумаги.
Она не замечала его уже час.
— Медея, — тихо позвал он.
— Мм, — ответила она, не поднимая головы.
— Медея, посмотри на меня.
— Мм.
— Медея, твой чай остыл уже три часа назад.
— Выпью потом.
Она сказала это так равнодушно, что Элиану захотелось разбить чашку об стену. Но он сдержался. Потому что он Элиан Вентор-Люмис, эстет, романтик, «светловолосый соблазн», как называл его Киран. И он не бьёт посуду. Он пишет песни о боли.
Но сейчас даже песни не писались.
Медея была его музой. И она исчезала у него на глазах. Не физически — она сидела здесь, в этом пыльном зале, среди старых нот и расстроенных клавиш. Но эмоционально она была где-то далеко. В своей симфонии, которую они писали вместе.
Она сказала, что это будет их общее дитя. То, что останется после неё.
«После» — это было страшное слово. Потому что Медея была феникс-прайм. Она жила цикличной жизнью: рождалась, взрослела, старела и умирала, чтобы возродиться снова в новом теле, с новым лицом, с новыми воспоминаниями. Она не помнила прошлые жизни, только звуки, которые сама написала.
— Я не хочу тебя забыть, — сказала она в первую ночь, когда они стали любовниками. — Потому что если я забуду тебя, часть меня умрёт. И не возродится.
Элиан тогда подумал, что это романтично. Теперь он понимал, что это — навязчивая идея. Медея буквально пыталась зафиксировать его в нотах, как насекомое в янтаре. И она не замечала, что живой Элиан, который дышит, страдает, злится и любит её прямо сейчас, — исчезает.
— Ты не слышишь меня, — сказал он громче.
Медея подняла голову. Её глаза были пустыми.
— Что ты сказал?
— Я сказал, что ты не слышишь меня.
— Я слышу. Я просто занята.
— Ты всегда занята. Симфонией. Нотами. Гармониями. А где мы?
— Мы в симфонии. Мы — это ноты.
— Я не нота, Медея! — Элиан встал, и рояль жалобно звякнул. — Я — человек. Я хочу, чтобы ты видела меня. А не свои дурацкие записи.
Она медленно отложила карандаш. Посмотрела на него — внимательно, изучающе. Как смотрят на пациента перед операцией.
— Ты злишься, — констатировала она.
— Да, я злюсь!
— Это хорошо. Злость — это энергия. Иди к роялю и напиши что-нибудь злое.
— Я не хочу писать! Я хочу, чтобы ты сказала мне, что любишь меня. Или хотя бы что я существую для тебя не как инструмент!
Медея вздохнула. Это был вздох, полный столетней усталости. Она подошла к нему, взяла его лицо в ладони, как делала всегда, когда хотела успокоить.
— Ты существуешь, — сказала она мягко. — Ты — самое важное, что случилось со мной в этой жизни. Но я не могу остановиться. Если я остановлюсь, я не успею.
— Успеешь что?
— Завершить симфонию. До того, как...
Она не договорила.
Элиан понял. До того, как она возродится. До того, как она умрёт. До того, как она исчезнет и станет кем-то другим.
Он отстранился от неё.
— Ты боишься, что не успеешь, — сказал он. — Но ты не замечаешь, что умираешь уже сейчас. Прямо на моих глазах. И ты не даёшь мне побыть с тобой. Ты даёшь мне только свои ноты.
— Ноты — это я.
— Нет. Ноты — это твоя копия. А я хочу оригинал.
Медея промолчала. Но в её разноцветных глазах мелькнула тень — тень страха, которую она тщательно прятала.
— Ты прав, — сказала она наконец. — Я не даю тебе себя. Потому что я боюсь, что если я начну жить с тобой, а не писать, я провалюсь в это счастье и не смогу закончить.
— А что лучше: умереть без симфонии, но умереть, зная, что тебя любили? Или умереть с симфонией, но в одиночестве?
Она посмотрела на него. И в её взгляде было столько боли, что Элиану захотелось плакать.
— Я не знаю, — прошептала она. — Я прожила пять жизней. В каждой из них я выбирала музыку. И каждая заканчивалась пустотой.
— Эта жизнь не должна закончиться пустотой. Я здесь. Я не уйду. Но ты должна позволить мне быть рядом. Не с нотами. Со мной.
Она долго молчала. Потом медленно, словно через боль, шагнула к нему. Обняла. Её тело было горячим — фениксы всегда были теплее людей.
— Я попробую, — сказала она в его плечо. — Но мне страшно.
— Я тоже боюсь. Но мы будем бояться вместе.
Они стояли обнявшись, и Элиан чувствовал, как дрожит её спина. Он не знал, сколько времени осталось у Медеи. Но знал: он должен прожить каждый оставшийся день так, чтобы она запомнила его.
И чтобы её следующая жизнь знала: где-то там, в прошлом, её любили. По-настоящему.
Они сели за рояль вместе. Медея положила руки на клавиши. Элиан положил руки поверх её.
— Сыграем что-нибудь весёлое, — предложил он.
— Я не умею играть весёлое.
— Научись. Для меня.
Она засмеялась — первый раз за три недели. И сыграла. Не свою симфонию, а старую, простую, почти детскую мелодию. Про дождь. Про солнце. Про то, как она была маленькой девочкой на Венере — нет, не она, та её первая жизнь, которую она не помнила, но звук остался.
Элиан подпевал шёпотом. И в этом моменте, среди пыльных нот и расстроенного рояля, он чувствовал себя бесконечно счастливым.
И бесконечно напуганным.
Потому что он знал: это счастье — временное. И когда Медея возродится, она, возможно, не вспомнит его. А он останется один. С её симфонией. И с этой мелодией про дождь.
Но он выбрал этот путь. И он не жалел.
Глава 3. Семейный ужин, который стал полем боя
Земля. Городской квартал. Квартира Кирана. 19:30 по местному времени.
Киран О'Брайен-Тарк стоял перед зеркалом и в сотый раз поправлял воротник своей лучшей рубашки.
Он выглядел как человек, который идёт на важное собеседование. Или на операцию. Или на собственную казнь.
Мама прилетала.
Не просто мама. Мама, которая всё ещё жила в старом мире. Которая считала, что «нормальные отношения» — это когда мужчина и женщина женятся, заводят детей и не летают на другие планеты без крайней необходимости. Мама, которая смотрела новости Федерации и качала головой: «И во что вы превратили галактику?»
И Киран должен был познакомить её с Сигуррой.
С Сигуррой Фар-Хаос, капитаном охотничьего корабля, женщиной с белыми глазами, которая носила пистолет на поясе даже в ресторане и считала, что «обязательства — это когда ты обещаешь не убивать человека до завтрака».
Он любил Сигурру. Но он боялся, что мама увидит в ней только «сумасшедшую космическую пиратку», а не ту, кто заставила его позвонить матери впервые за три месяца.
— Ты выглядишь как приготовленный заяц, — сказала Сигурра, появляясь в дверях спальни.
Она была в своём обычном наряде: кожаная куртка, штаны с множеством карманов, сапоги. Никакого платья. Кирану пришлось специально попросить её «не брать оружие за стол». Она согласилась, но только после того, как он пообещал, что она сможет пострелять в тире после ужина.
— Я нервничаю, — признался Киран.
— Ты спортсмен. Ты не должен нервничать.
— Я спортсмен, а не переговорщик. Моя мама — она... она другой мир. Она верит в традиции. В то, что женщина должна быть в платье, мужчина — в костюме, а ужин — в тишине.
— Ты врёшь, — Сигурра усмехнулась. — Ты никогда не сидел в тишине.
— Я сидел! Иногда!
— Когда?
— Когда ты починила корабль и забыла включить музыку. Я сидел целых две минуты. Потом запел.
Сигурра засмеялась — тем громким, неприличным смехом, который он так любил. Она подошла, встала на цыпочки и поцеловала его в лоб.
— Ты — дурак.
— Я знаю.
— Но ты мой дурак.
Это была их версия «я тебя люблю».
В дверь позвонили.
Киран вздрогнул, как от выстрела. Сигурра взяла его за руку — тёплую, сильную ладонь с мозолями от штурвала.
— Я рядом, — сказала она. — Даже если твоя мама будет кричать, я не уйду.
— Ты же обещала не брать оружие.
— Я не брала. Но я не обещала не кричать в ответ.
Он открыл дверь.
Мама стояла на пороге. Невысокая, седая, в строгом сером костюме, с сумкой через плечо. Она выглядела как типичная земная женщина, которая прошла через эпоху эко-симбиоза и не приняла его до конца.
— Сынок, — сказала она, обнимая его.
— Мам, — ответил он, чувствуя, как по спине бежит холодок.
Мама отстранилась, оглядела его — и перевела взгляд на Сигурру. Та стояла, скрестив руки на груди, и улыбалась своей безумной улыбкой.
— Здравствуйте, миссис О'Брайен, — сказала Сигурра. — Я — Сигурра. Та, кто любит вашего сына. Или пытается.
Мама моргнула. Видимо, она ожидала чего-то другого — смущения, робости, хотя бы «здравствуйте, рада познакомиться».
— Здравствуйте, — сухо ответила мама. — Киран много о вас рассказывал.
— Надеюсь, не всё, — Сигурра подмигнула. — Иначе будет неинтересно.
Мама нахмурилась. Киран закатил глаза и пригласил всех в гостиную.
Ужин был приготовлен по рецепту, который Сигурра нашла в старом земном блоге: «Идеальный ужин для знакомства с родителями». Это было мясо с картофелем и салат.
— Вкусно, — сказала мама после первого куска. — Ты готовил?
— Нет, — ответил Киран. — Сигурра.
Мама удивлённо посмотрела на охотницу.
— Вы умеете готовить?
— Умею выживать, — ответила Сигурра. — Готовка — часть выживания. А на корабле, если ты не умеешь готовить, ты либо голодаешь, либо ешь синтетику. А синтетика невкусная. Я предпочитаю, чтобы было вкусно.
Мама откусила ещё кусок. Пожевала. Киран заметил, что она медленно, но верно перестаёт хмуриться.
— Сигурра, — начала мама, — скажите честно: вы планируете связать свою жизнь с моим сыном?
— Мы уже связаны, — ответила Сигурра. — Не бумажкой. А... — она запнулась, подбирая слово, — а выбором. Каждое утро я просыпаюсь и выбираю остаться с ним. Он делает то же самое. Это надёжнее, чем штамп в паспорте.
— Но что насчёт детей? — продолжала мама.
— Пока нет, — пожала плечами Сигурра. — Но если будут — я их научу охотиться. И готовить. И не бояться штурвала.
— А если они захотят стать музыкантами, как мой дядя? — спросила мама с вызовом.
— Тогда я их научу слушать музыку в шуме двигателей, — ответила Сигурра без раздумий. — Это красивее, чем любая симфония.
Мама замолчала. Потом, к удивлению, Кирана, она улыбнулась. Осторожно, но улыбнулась.
— Вы — странная женщина, — сказала она Сигурре.
— Я знаю. Но я — честная. Киран не хотел, чтобы я говорила, что я самаэль. Но вы видите мои глаза. Вы знаете, что я — не человек. И вы всё равно здесь. Значит, вам важно, чтобы он был счастлив. И я хочу, чтобы он был счастлив. Так что давайте попробуем не убивать друг друга за ужином.
Мама выдохнула. И сказала:
— Хорошо.
Киран не поверил своим ушам. Он посмотрел на Сигурру — та пожала плечами с видом «что я тебе говорила?». И взяла его руку под столом.
Ужин продолжился. Мама рассказывала о своих соседках, которые всё ещё боялись метисов. Сигурра рассказывала о том, как охотилась на должника в ледяных пещерах. Мама сначала морщилась, но потом начала задавать вопросы — «А как вы не замёрзли?», «А что вы ели?», «А у вас там есть цветы?».
К концу ужина они сидели и смеялись над тем, как Сигурра однажды оставила своего должника в камере, потому что он пытался её убить, а она решила, что «это было слишком скучно».
Киран смотрел на двух самых важных женщин в своей жизни и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, что бывает от вина. А то, что бывает, когда ты понимаешь: твоя семья расширилась. И она не рушится.
Но внутри него засел червячок сомнения.
Сигурра была идеальной. Она была смелой, честной, безумной. Она не требовала от него обещаний. Она не давила. Но именно это и пугало его.
Что если она уйдёт? Что если однажды она проснётся и поймёт, что «выбор» больше не работает? Что если она найдёт кого-то более безумного, чем он?
Он никогда не боялся быть брошенным. Он сам бросал. Но сейчас, глядя на Сигурру и маму, он понял: он боится. Он боится, что потеряет ту, кто научила его не врать самому себе.
— Кира, ты чего задумался? — спросила мама.
— Ничего, — ответил он. — Просто счастлив.
— Ты никогда не был счастлив раньше, — заметила Сигурра.
— Я был. Но это — другое. Это — настоящее.
Мама посмотрела на сына, потом на Сигурру. И сказала:
— Я рада, что ты нашёл её.
Киран не ответил. Он просто взял Сигурру за руку и сжал.
Он знал: этот вечер запомнится надолго.
И он знал, что скоро его мир снова перевернётся.
Но пока он наслаждался тишиной.
Pulsuz fraqment bitdi.