Kitabı oxu: «Увядшие лилии»

УВЯДШИЕ ЛИЛИИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПЕПЕЛЬНАЯ НАБЕРЕЖНАЯ.

Эпизод первый. Анатомия гнили.

Весна в Марисе не приходила. Она просачивалась.

Она проникала в город не через распахнутые окна или пение птиц — птиц в Марисе не было, они давно улетели, не в силах выносить запах разложения, — а через трещины в камне, через гнилые сваи, через поры кожи. Весна здесь пахла не цветами. Она пахла тяжелой, влажной, приторной смертью. Не той благородной, сладкой гнилью, что поднималась от тюльпановых полей за городской чертой, от которой у купцов кружилась голова и они скупали луковицы за баснословные деньги, строя на этом свое состояние. Нет. Это была гниль каналов, где таял последний, грязный лед, обнажая дно, усеянное ржавыми монетами, сломанными куклами, объедками и костями собак. Это была гниль торфяных болот, что проступала сквозь камни мостовых, напоминая о том, что город построен на мертвой земле, на костях тех, кто пытался осушить море и проиграл.

Я лежала на спине и смотрела в потолок. Балдахин из темно-красного бархата нависал надо мной, тяжелый, пыльный, пахнущий старой розовой водой, засохшей кровью и чужим, липким страхом. В левом углу золотая тесьма снова расползлась, обнажая дыру от упавшей сигареты. Я знала этот узор наизусть. Шесть лет я просыпалась под ним в «Доме Роз». Шесть лет я вдыхала этот потолок.

Я не хотела вставать. Еще минуту. Одну минуту, чтобы просто быть. Не охотницей. Не куртизанкой. Не оружием Афилии. Просто девушкой, которая дышит.

Но серебряные нити у основания черепа дернулись, напоминая о себе. Тонкие, ледяные, вплетенные в кожу в прошлое полнолуние. Они тянули мою голову вниз, к подушке, к земле. Афилия называла это «Якорем Души». Я называла это удавкой.

Ритуал «Чернения Души» забрал у меня способность чувствовать тепло человеческой кожи. Я больше не ощущала прикосновений как нечто живое. Кожа клиента, скользившая по моему плечу, казалась мне просто влажной тканью. Но взамен ритуал дал мне способность чувствовать чужую смерть. Я чувствовала ее кожей, языком, ноздрями. Я чувствовала, как угасает жизнь в переулке за три квартала отсюда. Я чувствовала, как гниет дерево в сваях под моим домом. Я чувствовала, как медленно, по капле, высасывают жизнь из служанок в богатых палаццо.

Я села. Простыни из грубого, накрахмаленного льна соскользнули с плеч. Воздух в комнате был сырым — ночная acqua alta, сезонный прилив, затопил нижние улицы, и влага теперь проступала сквозь камень стен мелкой, солью пропитанной росой. Соль въедалась в штукатурку, оставляя белые, похожие на иней разводы.

Я подошла к умывальнику. В тусклом, водянистом свете рассвета мое отражение в потускневшем серебряном зеркале казалось чужим. Бледная кожа, тяжелые рыжие волосы и зеленые глаза — холодные, как лед на канале зимой. Я провела пальцами по волосам. Серебряные нити тускло поблескивали в полумраке. Они были тяжелыми, как цепи. Они напоминали мне, что я не просто куртизанка.

Я — оружие.

Я начала одеваться. Шелк и атлас были для тех, кто продает тело богатым купцам. Я же выбирала одежду охотницы. На голое тело я надела рубаху из нечесаного льна — ткань кололась, но это было лучше, чем чувствовать холод. Сверху натянула корсет из жесткой, вываренной в воске кожи, который перетягивал ребра, заставляя дышать коротко и неглубоко. Поверх — платье из тяжелой, темно-зеленой домотканой шерсти. Подол доходил до щиколоток, чтобы не мешать бегу, а высокий воротник-стойка скрывал шрамы на шее. Никаких кружев. Никаких вышивок. Шерсть пахла дегтем, мокрой собакой и железом. Это был запах работы.

Прежде чем выйти, я подошла к потертому дубовому подоконнику и открыла маленькую резную шкатулку из кипариса, спрятанную за свернутыми чулками. Внутри не было ни ядов, ни зелий. Там лежали три кусочка засахаренной апельсиновой корки.

Моя маленькая, постыдная тайна. В городе, где пахло тухлой рыбой, миазмами и кровопусканиями, этот запах был преступлением. Он пах летом. Пах солнцем, которого я не видела с тех дней, когда моя деревня превратилась в пепел. Я взяла одну дольку и положила на язык. Сладкая, терпкая, обжигающая горечь цедры и тягучий мед. Я закрыла глаза, и на секунду мне показалось, что я снова маленькая, что мать стоит у очага, а за окном не свинцовый туман, а зеленые холмы.

Я жевала медленно, позволяя сладости растекаться по языку, заглушая вкус желчи во рту. Это делало меня слабой. Афилия сказала бы, что это привязывает меня к миру живых. Но именно это не давало мне превратиться в камень.

Я доела корку, вытерла пальцы о юбку и сунула за корсет два кинжала. Один — длинный, с лезвием, смазанным ядом из аконита и белены. Второй — короткий, тяжелый, с рукоятью из кости. Я знала его вес, его баланс, его холод. Я знала, что лезвие смазано ядом, который я варила сама. Аконит, белена, соль из освященных источников. Этого было достаточно, чтобы убить ведьму. Если попасть в сердце.

Выйдя из комнаты, я спустилась по тринадцати скрипучим ступеням вниз. Тринадцать. Число завершения. Число жертв. Я старалась не думать об этом, считая ступени.

Эпизод второй. Паук в центре паутины и Пустая девочка

«Дом Роз» днем был тихим, как склеп. Стены были увешаны картинами: нимфы, купающиеся в ручье, пастушки, играющие на флейте, влюбленные, целующиеся под деревьями. Все они были написаны масляными красками, но от сырости краски потрескались, и лица нимф казались покрытыми сетью мелких морщин. Все они были голыми, все они были красивыми, все они были мертвыми, как и девушки, что позировали для этих картин.

Я прошла через гостиную, где в кресле у камина сидела Афилия Бэлфорт. Она занимала кресло, хотя огонь не горел — было слишком тепло для марта. На ней было платье из темно-синего бархата, расшитое серебряной нитью по швам. Воротник-жабо из тончайшего венецианского кружева был настолько высоким и жестким, что Афилия не могла наклонить голову — ей приходилось поворачиваться всем корпусом, как королеве. На ее шее лежала нитка жемчуга, но жемчуг этот был не белым, а слегка желтоватым, с оттенком старого воска. Ей было сорок два, но ритуалы оставили ее лицо гладким, как фарфор. Только глаза — цвета мутного янтаря — выдавали ее.

Я всегда думала, что Афилия похожа на паука в центре паутины. Красивого, изящного, смертельного. Она не просто содержала бордель. Она содержала сеть. Она знала тайны каждого купца, каждого дожа, каждого инквизитора. Она продавала не только тела своих девушек, но и их секреты, их страхи, их сны.

— Лили, — произнесла она, не поворачивая головы. Голос у нее был тихий, шелестящий, как сухие листья. — Ты пахнешь аконитом. И... цитрусами?

Она нахмурилась, словно я принесла в комнату живую лягушку. — Ты снова ешь эту гадость, — поморщилась Афилия. — Сладкое портит кровь. Делает ее мутной. Ведьмы чуют тебя за версту, если ты пахнешь как ярмарочная булка.

— Я ем это, чтобы помнить, что у меня есть язык, а не только руки для убийства, — ровно ответила я, не садясь.

Афилия усмехнулась. Уголки ее губ дрогнули, но глаза остались холодными. Она протянула руку к столику из черного дерева и придвинула ко мне сверток из плотного пергамента, перевязанный черной лентой.

— Вчера на Дикой Розовой улице нашли девочку, — голос Афилии был ровным, как у человека, читающего счет за уголь. — Лет шестнадцати. Проститутка. Она... рассыпалась. Прямо на мостовой. Пришлось заплатить двум стражникам, чтобы они смели прах в канализацию до того, как придут инквизиторы.

Мое сердце пропустило удар, но лицо осталось каменным. Шестнадцать. Той же возраст, что и мне, когда меня привезли в «Дом Роз». Я представила, как эта девочка сметает пыль с мостовой, как дрожат ее руки, как она мечтает о теплом супе. А потом — как ее тело вдруг становится легким, как пух одуванчика, и рассыпается в серый снег под крики чаек.

В груди что-то сжалось. Тупо, тошно. Я сглотнула, прогоняя ком, который подступил к горлу. Нельзя жалеть. Жалость в Марисе стоит дороже, чем чистая кровь.

— Третья за месяц, — произнесла я, и мой голос звучал чужим, хриплым.

— Все молодые. Все с улиц. Все пустые внутри, — Афилия наконец повернула ко мне лицо, и кружевное жабо хрустнуло от движения. — Эта... осторожная. Она не оставляет следов. Ни гнили, ни мертвых животных. Она пьет по капле.

Я развязала ленту. Внутри был список. Двенадцать имен. Написанных аккуратным, хирургическим почерком Афилии чернилами из железного купороса. Купчихи, вдовы, аристократки.

Но мое внимание зацепилось за нижнюю часть листа. Под списком, другим почерком — мелким, острым, с непривычным наклоном влево — была сделана приписка. Одно слово и инициалы: «Наблюдай. Т.Д.»

Я подняла взгляд на Афилию. — Кто это написал?

Афилия медленно отложила четки из черного дерева. В гостиной стало так тихо, что я услышала, как где-то на кухне упала оловянная ложка. — Это не важно, дитя. Важно, что он знает о тебе. — Кто — он? — Тот, кто платит за мои свечи, — Афилия сделала глоток остывшего чая. — Тот, кто присылает мне имена. Тот, кто... наблюдает.

Я провела пальцем по букве «Т». Чернила были свежими. И вдруг я почувствовала это. Едва уловимый шлейф, идущий от бумаги. Не запах чернил. Запах засахаренных апельсинов, старой библиотечной пыли и... меда.

Теплый, обволакивающий аромат. От него по спине пробежал холодок, но странным образом этот запах не вызывал отвращения. Он вызывал тоску. Так пахла комната, в которой кто-то очень добрый читал вслух книги, пока за окном бушевала метель. Этот запах пах заботой.

— Будь осторожна, Лили, — тихо произнесла Афилия, и в ее янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Этот «Т.Д.»... он не просто наблюдатель. Он коллекционер. И он ищет что-то редкое.

Я свернула пергамент и сунула его за корсет, к холодному лезвию кинжала. Бумага обожгла кожу через тонкую ткань. — Я начну с первой, — произнесла я. — Мария ван дер Хейден. Вдова. Канал Сан-Спирито.

— Иди, — кивнула Афилия. — И... Лили. Если услышишь что-нибудь про отряд искателей профессора Ветрова... тех, что пропали год назад в Ченеро, у древнего Алтаря... знай, их послал именно он. Тот, кто написал эту приписку.

Я замерла на пороге. Ченеро. Деревня, покрытая серым пеплом, о которой шептались на рынках. — Что он ищет в Ченеро? — спросила я, не оборачиваясь. — То, что не должно быть найдено, — тихо ответила Афилия. — Ступай. Туман густеет.

Я вышла из гостиной и остановилась у лестницы. На нижней ступени сидела Эльза.

Ей было пятнадцать, но ее глаза казались вековыми. Она была «пустой» — девочкой, чья душа выгорела, но тело продолжало дышать. В мире магии Мариса существовало строгое разделение. Ведьмы пили жизнь, превращая ее в энергию, оставляя после себя гниль и миазмы. Вурдалаки — древние, проклятые существа, которых я знала по шепотам Уида, — питались памятью мертвых, консервируя физическую оболочку, превращая ее в холодный, стерильный мрамор.

Но Пустые... Пустые были другим. Они были сосудами. Холстами. Их души были выжжены дотла, но тела продолжали функционировать, впитывая в себя магический вакуум. Они не пахли ничем. Абсолютной, звенящей тишиной в носу. Как от мертвого цветка. Как от дыры в воздухе.

Афилия взяла ее из трущоб, чтобы использовать как ищейку. Пустые чувствовали магию не носом, а той самой дырой внутри себя, где раньше была душа.

— Госпожа Лили? — голос горничной, молодой и испуганный, прервал мои мысли. Эльза стояла в дверях, держась за косяк, словно боясь войти. Худая, с синяками под глазами и обветренными губами. Проститутка с Дикой Розовой улицы, которую Афилия взяла в «Дом Роз» из жалости. Или из расчета. Я не спрашивала. Я знала только одно: девочка пахла страхом. Страхом, который не отмывался ни мылом, ни розовой водой.

Но было в ней и что-то еще. Что-то, что я почувствовала сразу, как только она переступила порог моей комнаты. От нее не пахло ничем. Абсолютной, звенящей пустотой. Как от мертвого цветка. Как от дыры в воздухе.

Я сузила глаза. Ведьма. Молодая, испуганная, но ведьма. Нет, не ведьма. Пустая.

— Скажи госпоже, что я приду, — произнесла я ровно.

Девочка кивнула и юркнула за дверь, словно испугавшись, что я передумаю и накажу ее за беспокойство. Я посмотрела на свое отражение в тусклом зеркале. Лицо безупречное. Кожа светлая, ровная, без единого пятнышка. Это была не моя кожа. Это была кожа куртизанки «Дома Роз», кожа, купленная ценой ритуала «Чернения Души».

Я закрыла глаза, и воспоминание нахлынуло, как волна. Шесть лет назад. Подвал. Свечи из черного воска. Чаша с темной жидкостью, от которой пахло пеплом и горькими травами. «Пей», — сказала Афилия. Я выпила. Жидкость обожгла горло, как расплавленное серебро. Я кричала, но звук не выходил из горла. Когда все закончилось, я посмотрела в зеркало и увидела незнакомку. Красивую, безупречную, пустую.

С тех пор я не чувствовала холода. Не чувствовала голода. Не чувствовала... почти ничего. Только ярость. Ярость жила во мне, как второй пульс. Я просыпалась с ней, засыпала с ней, дышала ею. Шесть лет. Шесть лет с тех пор, как моя деревня превратилась в пепел. Не огонь — пепел. Ведьмы не жгли. Они высасывали. Забирали жизнь, цвет, время. Оставляли только серую пыль, которую ветер разносил по полям. Мне было тогда четырнадцать. Я пряталась в погребе, прижав ладонь ко рту, чтобы не кричать. Я слышала, как кричали мои родители. Как кричали соседи. Как кричали дети. А потом — тишина. Только ветер и шепот ведьм, которые уходили, довольные урожаем.

Я открыла глаза и посмотрела на свое отражение. Незнакомка смотрела на меня зелеными глазами, холодными, как лед на канале зимой.

— Пора, — прошептала я.

Эпизод третий. Архитектура охоты

Я спустилась по скрипучей лестнице. «Дом Роз» днем был тихим, как склеп. Пахло сандалом, дорогим вином и едва уловимым запахом меди — крови, которую никогда не отмыть от дерева. Стены были увешаны картинами: нимфы, купающиеся в ручье, пастушки, играющие на флейте, влюбленные, целующиеся под деревьями. Все они были голыми, все они были красивыми, все они были мертвыми, как и девушки, что позировали для этих картин.

Я прошла через гостиную, где в кресле у камина сидела Афилия Бэлфорт. Она занимала кресло, хотя огонь не горел — было слишком тепло для марта. На ней было платье из темно-синего бархата, с кружевным воротником и жемчужным ожерельем. Ей было сорок два, но выглядела она на двадцать пять. Высокая, с темными волосами, убранными в сложную прическу, и глазами цвета старого янтаря. Она пила чай из фарфоровой чашки, и я всегда думала, что Афилия похожа на паука в центре паутины. Красивого, изящного, смертельного.

— Лили, — произнесла она, не поднимая глаз. — Садись.

Я села. Напротив, на столе, лежал сверток из пергамента, перевязанный черной лентой.

— Вчера на Дикой Розовой улице нашли тело, — сказала Афилия, наконец подняв взгляд. — Девочка. Лет шестнадцати. Она... рассыпалась.

Я кивнула. Я знала. Я видела из окна, как служки сметали прах с брусчатки. Серая пыль, которую ветер поднимал в воздух, как пух одуванчика. Прохожие отворачивались, ускоряли шаг. Никто не хотел смотреть. Никто не хотел знать.

— Это третья за месяц, — продолжила Афилия, поставив чашку на блюдце с тихим звоном. — Все молодые. Все с улиц. Все... пустые внутри.

— Ведьма, — произнесла я ровно.

— Да. Но не обычная. Эта... осторожная. Она не оставляет следов. Ни жаб, ни гнили, ни мертвых животных.

Я нахмурилась. Это было плохо. Ведьмы, которые оставляли следы, были глупыми. Они жадничали, пили слишком много, не могли остановиться. Такие погибали быстро. Но ведьма, которая не оставляла следов... такая могла охотиться годами. Десятилетиями.

— Как ты ее найдешь? — спросила Афилия, и в ее голосе мелькнуло что-то похожее на беспокойство.

— По запаху, — ответила я. — У них нет запаха.

Афилия усмехнулась, и уголки ее губ дрогнули, как крылья бабочки.

— Ты становишься поэтичной, дитя.

— Я становлюсь эффективной.

Афилия придвинула сверток.

— Здесь список. Имена женщин, которые были замечены рядом с местами находок. Купчихи, вдовы, аристократки. Я не знаю, кто из них ведьма. Но я знаю, что одна из них — точно.

Я развернула сверток. Внутри был пергамент с именами, написанными аккуратным почерком Афилии. Двенадцать имен. Двенадцать женщин.

Но тут я заметила странное. Внизу листа, под списком, была приписка другим почерком — мелким, острым, почти хирургическим. Одно слово: «Наблюдай». И инициалы: «Г.Л.»

Я подняла взгляд на Афилию. Она не смотрела на меня. Она смотрела в окно, на канал, и ее янтарные глаза были темными, как старая смола.

— Кто это написал? — спросила я тихо.

Афилия медленно повернулась. На ее лице не было ни удивления, ни страха. Только усталая, бесконечная осторожность.

— Это не важно, — произнесла она. — Важно, что он знает о тебе.

— Кто — он?

— Тот, кто платит за мои свечи, — Афилия сделала глоток чая. — Тот, кто присылает мне имена. Тот, кто... наблюдает.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. Не от сквозняка. От понимания. Я не просто охотница. Я — инструмент. А у каждого инструмента есть рука, которая его держит.

— Почему ты даешь это мне? — спросила я, возвращаясь к списку.

— Потому что ты единственная, кто может это сделать, — ответила Афилия, и ее янтарные глаза стали твердыми, как старое стекло. — Эндрю занят. Уид... Уид наблюдает. Но ты, Лили... ты чувствуешь их. Ты знаешь, как они пахнут.

Я посмотрела на список. Первое имя: Мария ван дер Хейден. Вдова. Дом на Канале Господнем.

— Я начну с нее, — произнесла я.

Афилия кивнула.

— Будь осторожна. Ведьмы... они не те, кем кажутся.

Я встала.

— Я знаю.

— И еще одно, — тихо добавила Афилия, когда я уже была у двери. — Этот «Г.Л.»... он не просто наблюдатель. Он... он коллекционер. И он ищет что-то. Что-то редкое. Что-то... особенное.

Я остановилась.

— Что-то особенное?

Афилия посмотрела на меня долго, внимательно. В ее янтарных глазах мелькнуло что-то — не страх. Не вина. Что-то похожее на... жалость.

— Будь осторожна, Лили, — произнесла она тихо. — В этом городе каждый что-то скрывает. Даже те, кто улыбается тебе. Даже те, кто дарит тебе цветы.

Я кивнула и вышла.

Эпизод четвертый. Город, который тонет в собственных костях

Я вышла на улицу, и туман обнял меня, как старый друг. Пепельная Набережная кипела жизнью: торговцы выкрикивали цены, дети бегали босиком по камням, женщины тащили корзины с рыбой. Все пахли. Потом, рыбой, джином, табаком, кожей. Все, кроме...

Я остановилась.

На углу улицы стояла женщина. Высокая, в темно-зеленом платье, с кружевным воротником. Лицо — как маска: белила, румяна, пудра. Слишком много. Даже для аристократки. Я видела, как женщина поправляла шляпу, и под кружевом манжеты мелькнул кусочек кожи. Серый, как пепел. Как кожа тех, кто слишком долго пил из чаши ведьмы.

Но я заметила и другое. Женщина несла в руке маленький кожаный мешочек. И от мешочка пахло... ничем. Абсолютной пустотой. Как от мертвого цветка.

Я знала этот прием. Ведьмы носили с собой саше из розмарина и лаванды, чтобы перебить отсутствие собственного запаха. Но эта — не носила саше. Она несла пустоту в мешочке. Пустоту, которая поглощала любые другие запахи. Это была не маскировка. Это была декларация.

«Я здесь. Я вижу, что ты видишь. Попробуй подойти».

Женщина повернулась и пошла прочь. Я последовала за ней, держась на расстоянии. Я шла легко, бесшумно, как тень. Куртизанки «Дома Роз» умели ходить так — их учили не привлекать внимания, когда это было нужно.

На углу улицы сидел пес. Тощий, с облезлой шерстью, с поджатым хвостом. Когда женщина прошла мимо, пес заскулил и прижался к стене. Он не смотрел на нее. Он боялся. Животные всегда знали. Они чувствовали, когда рядом что-то неправильное, что-то мертвое, притворяющееся живым.

Я ускорила шаг. Я обогнала женщину и посмотрела на крышу дома, к которому та направлялась. На коньке сидел ворон. Обычный черный ворон. Но когда он повернул голову, я увидела: у него было две головы.

Обе смотрели на меня. Обе моргали.

Я улыбнулась.

Она знала, что я иду. Она ждала меня.

Но тут я заметила еще кое-что. На пороге дома через три дома от того, к которому шла женщина, стоял мужчина.

Высокий, в безупречном черном камзоле. Он не смотрел на женщину. Он смотрел на меня.

В его руке был маленький белый цветок. Лилия.

Он поднял руку и медленно, почти лениво, помахал мне.

Мое сердце пропустило удар.

Я знала это лицо. Я видела его один раз, полгода назад, в «Доме Роз». Клиент, который пришел не для того, чтобы лечь в постель. Клиент, который просто сидел в гостиной, пил чай и смотрел на девушек. Смотрел так, будто оценивал холсты для своей коллекции.

Гидеон Лингрист.

Я остановилась. Женщина в зеленом платье исчезла за углом. Ворон на крыше каркнул и улетел. А Гидеон всё ещё стоял на пороге, и его серебряные глаза сияли в тумане, как две холодные монеты.

Он улыбнулся. И исчез.

Я осталась стоять на мостовой, чувствуя, как туман обвивает мои лодыжки, как холод пробирается под платье. Впервые за шесть лет я почувствовала не ярость. Я почувствовала... любопытство.

Не страх. Не отвращение. Любопытство.

Кто ты, Гидеон Лингрист? И почему ты знаешь о мне?

Я вспомнила слова Афилии: «Он коллекционер. И он ищет что-то редкое. Что-то особенное».

Может быть, это я?

Я отогнала эту мысль. Глупости. Я — охотница. Я — оружие. У оружия нет личности. У оружия есть только цель.

Но любопытство осталось. Оно сидело где-то глубоко, в самой середине моей груди, как маленький, теплый уголек. И оно не гасло.

Я повернулась и пошла обратно в «Дом Роз». Мне нужно было готовиться. Сегодня ночью Мария ван дер Хейден умрет. А завтра... завтра начнется настоящая охота.