Kitabı oxu: «Ветеринар для драконов»

От автора

Эта книга выросла из простого вопроса: что произойдёт, если человек с практической профессией попадёт в мир, где чудеса привычны, а привычка проверять собственную правоту — нет?

Михаил Лавров не становится магом и не получает готовых ответов. Он умеет наблюдать, сравнивать признаки, задавать неудобные вопросы и признавать ошибку до того, как она превратится в традицию. В мире разумных мифических существ этого достаточно, чтобы быть полезным, но недостаточно, чтобы иметь право решать за пациента. Поэтому каждое лечение здесь одновременно остаётся профессиональной задачей и становится договором о границах помощи.

Ветеринарные случаи, анатомия существ, препараты и устройство магической биологии полностью вымышлены. Они служат сюжету и не являются рекомендациями для лечения реальных животных. Если помощь нужна настоящему питомцу, её должен оказывать квалифицированный ветеринар после очного осмотра.

Перед вами приключенческое фэнтези о компетентности без непогрешимости, социальном росте без подаренного титула и доверии, которое приходится подтверждать заново. История первой книги завершена, хотя клиника невозможных видов только открывает двери.

Глава 1. Пациент, который говорит

Первым Михаил услышал треск.

Не гром, не ломающуюся балку — короткий сухой звук, каким в операционной иногда отзывался пластиковый фиксатор, когда на него приходилась нагрузка не под тем углом. Потом сверху ударило горячим ветром. Михаил успел прикрыть лицо локтем, оступился и сел прямо на камни.

Камни были тёплыми.

Ещё секунду назад под подошвами был мокрый асфальт двора круглосуточной клиники, в правой руке — ручка переноски с сонным мейн-куном, а за спиной ругался водитель, перегородивший въезд. Теперь ладонь скользнула по чёрной плите, исчерченной золотистыми прожилками. Переноски не было. Не было ни клиники, ни дождя, ни белого света над дверью.

Над Михаилом падал дракон.

Он падал не красиво. Одно крыло билось, собирая воздух широкими медными пластинами, второе было прижато к боку и дёргалось лишь на концах. Хвост снёс с крыши ряд глиняных труб. Внизу, на площади, люди сначала замерли, затем бросились кто к аркам, кто к стенам. Кто-то опрокинул тележку с зеленью. Кто-то, наоборот, поднял руки, словно мог поймать несколько тонн живого металла.

Михаил вскочил.

— С дороги! Под стену! Не стойте по ходу падения!

Он не знал, поняли ли его. Но приказной тон оказался международным: ближайшие люди шарахнулись от середины площади. Дракон задел когтями каменный парапет, развернулся в воздухе и рухнул на бок. Плиты под ним дрогнули. Из щелей выстрелила пыль, а Михаила толкнуло в грудь волной сухого жара.

Дракон проскользил до фонтана и остановился, подмяв лоток с пустыми корзинами. Он был размером с городской автобус — если автобус умел дышать, скалить зубы длиной с ладонь и смотреть на окружающих янтарным глазом, в котором боль не оставляла места величию.

Михаил заставил себя не бежать сразу.

Сначала безопасность. Животное в боли опасно. Незнакомое животное — вдвойне. Разумное или нет, ядовитое или огнедышащее, с какой зоной удара хвоста — ничего неизвестно. Он оглядел площадь. Пожара не было. Под драконом никто не лежал. Люди у арок кричали, но не приближались.

Сам дракон пытался подняться.

Здоровое на вид крыло раскрылось и заскребло по мостовой. Прижатое осталось у бока. Плечо — если здешняя анатомия хотя бы отдалённо подчинялась знакомой механике — ходило рывками. Дыхание было частым. Между чешуйками на шее пробегало оранжевое свечение.

— Не вставай, — сказал Михаил, понимая всю нелепость. — Лежи. Ещё раз ударишься.

Янтарный глаз повернулся к нему.

— Сам вижу, что не взлетается.

Голос был низким, молодым и раздражённым. Он шёл не столько из пасти, сколько отдавался в камне под ногами.

Михаил застыл.

За пятнадцать лет практики пациенты говорили с ним глазами, хвостом, дыханием, попыткой спрятаться под стол. Владельцы говорили за них — часто слишком много и не о том. Но ни один пациент ещё не произносил человеческих слов.

Дракон прищурился.

— Ты лекарь или ещё один любитель поглазеть?

— Ветеринар.

— Это ругательство?

— Профессия.

Ответ прозвучал увереннее, чем Михаил себя чувствовал. Он медленно показал пустые ладони.

— Я могу подойти?

— Если умеешь не наступать на перепонку.

Михаил сделал два шага и остановился за пределами досягаемости головы. От дракона пахло нагретой медью, мокрой золой и чем-то резким, минеральным. На ремнях между шейными гребнями висели кожаные почтовые сумки. Несколько застёжек лопнули при падении, и по площади разлетелись плотные серые конверты.

— Как тебя зовут?

— Тирр, скорый гонец третьего круга. Пока ещё скорый. — Дракон попытался пошевелить больным крылом и втянул воздух сквозь зубы. — Правое. В корне. Ветер толкнул, и его будто завязало.

— Удар был до падения или после?

— До. Поэтому и упал.

Хорошо. Пациент отвечает сам. История события уже становилась яснее, но Михаил не успел задать следующий вопрос.

Из арки выбежали шестеро в серых длинных куртках. Двое несли жерди с ременными петлями, ещё двое — сложную раму из дерева и бронзы. Впереди шёл широкоплечий мужчина с белой полосой на воротнике. Он ткнул пальцем в Михаила.

— Отойти от казённого гонца! Палата принимает попечение.

— У него травма крыла, — сказал Михаил. — Сначала не давайте ему вставать.

— Потому и вправим немедленно.

Люди уже раскладывали раму. Один потянулся к концу больного крыла, второй перебросил петлю через предплечье. Тирр рыкнул. По шее вспыхнули оранжевые полосы, и толпа под арками отступила ещё на шаг.

— Стойте, — сказал Михаил.

Белый воротник даже не посмотрел на него.

— Держать голову. По Табели медных: вытяжение до третьего щелчка, затем закрепить крыло в полном размахе.

Третий щелчок.

Михаил снова услышал звук падения. Если это был сустав или кость, слепая тракция могла закончить начатое. Если кость была цела — создать травму, которой пока не существовало.

Он шагнул между рамой и крылом.

— Не тяните.

Человек с белым воротником наконец удостоил его взглядом.

— Ты кто такой?

— Михаил Лавров. Врач животных.

— Перед тобой не животное.

— Передо мной пациент. И он не согласился на процедуру.

На площади вдруг стало тише. Даже Тирр перестал рычать.

Белый воротник побледнел не от страха — от оскорбления установленного порядка.

— Гонцы третьего круга находятся под попечением Палаты при повреждении несущих конечностей. Согласие предусмотрено Табелью.

— Моё? — спросил Тирр.

— Рода и службы, — отрезал распорядитель.

— Род сейчас в двух днях лёта. Служба будет рада получить меня с двумя сломанными крыльями вместо одного целого.

— Не двигайся, — сказал Михаил, не сводя глаз с работников. — Я пока не знаю, что с крылом. Именно поэтому его нельзя тянуть.

— А что можно? — спросил Тирр.

Это был правильный вопрос. И опасный. Михаил посмотрел на непривычное тело, на двойной ряд пластин вдоль груди, на свет, пульсирующий под чешуёй. Он не имел права притворяться, будто знает драконью анатомию. Но мог начать с того, что знал всегда.

— Осмотреть. Сравнить оба крыла. Проверить, где боль, движение, чувствительность и тепло. Ничего не вправлять, пока не поймём, что именно вышло из нормы.

— И ты это умеешь?

— На драконах — нет. На крылатых существах твоего размера — тоже нет. Я могу ошибиться. Но тянуть до трёх щелчков, не зная причины, опаснее.

Тирр шумно выдохнул. Между зубами мелькнула искра и погасла.

— Осматривай. Трогать разрешаю. Тянуть — нет.

— Пациент в жаровом смятении не уполномочен отменять Табель, — заявил распорядитель.

— Тогда хотя бы запишите, что он отказался, — сказал Михаил. — Если вы всё равно намерены делать процедуру, назовите ему риск и основание.

На слове «запишите» двое работников отвели глаза. Белый воротник сжал губы.

— Три минуты, — сказал он. — Когда убедишься в очевидном, мы закончим работу.

Михаил кивнул, словно получил нормальное диагностическое окно, а не отсрочку перед возможной катастрофой.

Он подошёл к здоровому крылу. Тирр лежал на левом боку, поэтому левое крыло оказалось прижато к земле, правое — больное — подтянуто к туловищу. Значит, «здоровое» следовало оценивать осторожно и в доступных местах.

— Где больнее всего? Покажи носом, не крылом.

Тирр коснулся кончиком морды углубления за правой передней конечностью, там, где перепонка сходилась с боком.

— Сейчас боль постоянная?

— Волнами. Сжимает, отпускает. Когда отпускает, жжёт.

— Онемение? Не чувствуешь концы пальцев?

— Чувствую каждый камень, который в них впился.

Михаил попросил по очереди пошевелить когтями крыла. Пять длинных лучей дрогнули. Движение было ограничено, но сохранилось во всех. Явной деформации он не видел. Перепонка у основания собралась складками, будто её стянуло невидимой рукой.

Он поднёс ладонь сначала к левому боку, затем к правому, не касаясь. Справа жар был сильнее. Не просто тепло крупного тела: воздух над чешуёй колебался. Оранжевое свечение поднималось от груди к плечевому поясу и обрывалось у спазмированного участка.

— У вас всегда светится шея? — спросил Михаил.

— Когда жар идёт к пасти.

— Перед падением ты дышал огнём?

— Подогревал восходящий поток у Северной стены. Обычный манёвр.

— Сколько раз?

— Четыре.

— Обычно?

— Два. Сегодня встречный ветер.

Михаил оглянулся на распорядителя.

— Что происходит с мышцами крыла после сильного расхода… жара?

— Медный гонец не расходует жар до смятения на штатном маршруте.

Это было не объяснение, а правило, притворившееся фактом.

— А если расходует?

— Тогда виновата дисциплина дыхания.

Михаил вернулся к Тирру.

— Перед тем как крыло «завязало», были дрожь, слабость, изменение вкуса?

Тирр помолчал.

— Во рту стало как от старой монеты. И левую лапу свело, но отпустило.

— Ты ел сегодня?

— Я не птенец.

— Это не ответ.

Дракон раздражённо скребнул когтем.

— Каменную кашу утром. Половину порции. Опаздывал.

Михаил опустился на колено рядом с основанием крыла. Касаться сразу самой горячей точки не стал. Положил тыльную сторону пальцев на соседнюю чешую — коротко, следя за реакцией. Тирр вздрогнул, но не отдёрнулся.

Под пластинами что-то сокращалось быстрыми тугими волнами. Не хруст, не патологическая подвижность. Мышечный пучок — или драконий орган, выполняющий похожую работу, — циклически каменел и отпускал. При настоящем переломе боль могла вызвать защитный спазм, но история началась в воздухе без столкновения. И сохранившееся движение лучей не доказывало целость, однако делало слепое вправление ещё менее оправданным.

— Мне нужно сравнить с другой стороной, — сказал он. — Не переворачиваясь. Могу просунуть руку под левое основание крыла?

— Можешь. Если застрянешь, сам виноват.

Слева ткань была плотной, но ровной и заметно прохладнее. Справа сокращения шли в ритме оранжевых вспышек.

— Это не похоже на вывих, — сказал Михаил. — И пока ничто не показывает перелом. Похоже на сильный спазм, связанный с перегревом или расходом того, что обеспечивает работу крыла. Вытяжение сейчас добавит повреждение.

Распорядитель хмыкнул.

— Похоже. Ничто не показывает. Так говорят уличные гадатели. Табель составлена после трёх веков попечения.

— Тогда в ней должна быть проверка перед вправлением.

— Положение крыла и есть проверка.

— Нет. Это вывод.

Тирр поднял голову.

— Как остановить спазм?

Вот здесь начиналась граница. В своей клинике Михаил потребовал бы анализы, визуализацию, контролировал бы температуру и показатели крови. Здесь у него не было даже часов. Воду, охлаждение или соль нельзя назначать существу, чья физиология завязана на огонь и минералы. Земная уверенность могла оказаться не лучше Табели.

— Не знаю, чем его лечат у вас, — честно сказал он. — Сначала уберём нагрузку и не дадим тебе снова тратить жар. Крыло поддержим в том положении, которое ты сам выбираешь как наименее болезненное. Потом нужен тот, кто знает обмен веществ драконов и умеет измерять, а не угадывать.

— Кира, — негромко сказал один из работников с ремнями.

Распорядитель резко повернулся к нему.

— Аптекари не ведут пациентов Палаты.

— Значит, пусть ваш специалист назовёт безопасный способ снять тепловой спазм, — сказал Михаил. — Но раму уберите.

— Три минуты прошли.

Двое взялись за жерди. Михаил почувствовал, как внутри поднимается знакомое холодное упрямство — то самое, из-за которого владельцы иногда называли его грубым, а коллеги отправляли разговаривать с теми, кто хотел «просто укол, чтоб до утра». Только сейчас перед ним были не растерянные владельцы, а люди, уверенные в праве связать говорящего пациента.

Он встал перед больным крылом.

— Тирр, повтори им свой выбор.

Янтарный глаз сузился.

— Я согласился на осмотр Михаила Лаврова. На вытяжение не согласен. Если кто-нибудь дёрнет крыло, я укушу — предварительно и прозрачно.

В толпе кто-то нервно рассмеялся.

Распорядитель поднял ладонь, останавливая работников. Михаил на миг решил, что слова подействовали. Затем из той же арки вышла женщина в тёмно-синем плаще.

Она шла без спешки, но люди расступались перед ней быстрее, чем перед рамой. На серебряной застёжке плаща был выбит знак: три чешуи над раскрытым глазом. Волосы собраны так туго, будто ни одна прядь не имела права на собственное решение.

Женщина осмотрела площадь, разбитый лоток, Тирра, раму и только после этого Михаила.

— Инспектор Аэла Рунн, Палата чешуйчатого попечения. Кто отменил процедуру?

— Я, — сказал Тирр.

— Кто ей помешал?

— Я, — сказал Михаил.

Аэла подошла ближе. Её взгляд задержался на его куртке с эмблемой земной клиники, на пластиковом бейдже, на обуви, испачканной пылью лишь с одной стороны. Она замечала несоответствия. Это Михаилу понравилось бы при других обстоятельствах.

— Назовите школу и право практики.

— Московская государственная академия ветеринарной медицины. Право практики здесь подтвердить не могу. Я здесь… — Он посмотрел на площадь, на башни, соединённые мостами, на медленную тень другого дракона в дымном небе. — Недавно.

— Насколько недавно?

— Минут десять.

Уголок её рта дрогнул, но не вверх.

— И за десять минут вы отменили протокол, которому триста двенадцать лет.

— Я остановил действие, которое могло повредить пациенту. Протокол я ещё не читал.

— Смело.

— Нет. Страшно. Особенно когда пациент говорит, что не согласен, а все делают вид, будто не слышат.

По шее Тирра снова прошла яркая волна. Он застонал и прижал подбородок к камню. Правое крыло дёрнулось. Работники попятились, ожидая огня.

— Не дыши глубоко, — сказал Михаил. — Коротко и спокойно. Не пытайся расправить.

— У драконов дыхание не успокаивают словами, — заметила Аэла.

— Тогда предложите другое, но быстро.

Она присела с противоположной стороны, не касаясь Тирра, и провела двумя пальцами над светящейся полосой. Воздух между пальцами задрожал. Аэла сразу отняла руку.

— Где началось?

— Над Северной стеной, после четвёртого разогрева потока, — ответил Тирр. — Сначала свело левую переднюю лапу.

Аэла взглянула на Михаила.

— Вы это выяснили?

— Он рассказал.

Она не стала спорить. Поднялась и приказала:

— Раму убрать. Принести мягкие валики, чёрный войлок и чашу с остывшей жилой. За Кирой Шов послать бегуна. Тирру не давать менять размер и не требовать дыхания до осмотра.

Распорядитель с белым воротником открыл рот.

— Инспектор, по Табели…

— По Табели вытяжение назначается при смещении плечевого венца. Смещение не подтверждено. Если вы нашли его без сравнительного осмотра, внесите признак в протокол под своим именем.

Распорядитель закрыл рот.

Люди быстро разобрали раму. Вместо неё принесли свёрнутые полосы толстого войлока. Михаил вместе с двумя работниками подложил их под крыло, каждый раз спрашивая Тирра, не усилилась ли боль. Когда край крыла оказался поддержан и перестал тянуть основание собственным весом, сокращения стали реже.

Аэла заметила это тоже.

— Вы назвали состояние тепловым спазмом, — сказала она. — Что именно спазмировано?

— Не знаю местного названия. Ткань под задним краем плечевого сочленения сокращается волнами. Справа горячее, чем слева. Движение пальцев сохранено. Травмы до приступа не было. Началось после повторной тепловой нагрузки, с металлическим вкусом и судорогой другой конечности.

— А перелом?

— Не исключён. После падения он возможен. Я сказал, что первичная причина на него не похожа. Нужна проверка.

— Чем?

— У вас есть способы увидеть кость?

— Есть способы услышать разрыв теплового рисунка.

— Тогда ими.

Аэла смотрела на него долго, как на задачу, которую не просили, но уже нельзя было выбросить из расчёта.

Принесли широкую чашу. В ней лежали тёмные камни, покрытые инеем. Тирр отвернул голову.

— Ненавижу остывшую жилу.

— Я тоже не в восторге от некоторых лекарств, — сказал Михаил. — Что она делает?

— Отводит лишний жар через дыхание, если не заставлять поток, — ответила Аэла. — Безопасна для медных при сохранённом сознании.

Она поставила чашу в стороне от морды, чтобы холодный пар лишь смешивался с воздухом. Оранжевые полосы на шее Тирра побледнели. Через несколько минут сокращения под крылом замедлились. Боль не исчезла, но дракон перестал скрести когтями камень.

— Уже не завязано, — пробормотал он. — Просто тянет.

— Не проверяй размах, — одновременно сказали Михаил и Аэла.

Тирр прикрыл глаз.

— Вот теперь я действительно болен. У меня два лекаря.

В толпе засмеялись громче. Напряжение на площади ослабло. Люди начали собирать рассыпанные письма, не приближаясь к хвосту. Кто-то поднял разбитые корзины. Мир, невозможный несколько минут назад, уже обрастал бытовыми подробностями.

Михаил посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от страха перед драконом — тот пришёл позже, когда непосредственное действие закончилось. В кармане остались телефон без сигнала, связка ключей и две перчатки. Ни документов, которые здесь признают, ни денег, ни объяснения, как вернуться.

— Тирра перенесут в Палату на поддерживающих носилках, — сказала Аэла. — Кира проведёт минеральную пробу. Крыло проверят на разрыв рисунка до любых манипуляций.

— Хорошо.

— Это не благодарность.

— А похоже на правильный следующий шаг.

Аэла повернулась к двум служителям.

— Михаила Лаврова доставить отдельно.

— Куда? — спросил он.

— В Палату.

— Для проверки права практики?

— Для начала — личности, происхождения и способа проникновения в закрытый город. Затем обсудим незаконное вмешательство, оскорбление служителя и побуждение казённого гонца к укусу.

— Я сам придумал про укус, — не открывая глаз, сказал Тирр.

— Это будет записано.

На запястьях Михаила сомкнулась мягкая на вид лента. Она сразу затвердела, будто стала частью камня. Он дёрнул рукой — безрезультатно.

С края площади донёсся звон. Золотистые прожилки в плитах вспыхнули одна за другой, и далеко под городом прокатился гул огромной печи. Драконы на башнях одновременно повернули головы к северу.

Аэла заметила его взгляд.

— Жар-жилы, — сказала она. — На них стоит Астэр.

Михаил посмотрел на Тирра, у которого под медной чешуёй ещё тлело болезненное оранжевое свечение.

Если город стоял на том же огне, который только что свёл судорогой крыло гонца, падение могло быть не случайностью и не отдельным диагнозом.

Но спросить он не успел. Лента потянула его к арке, а за спиной распорядитель уже диктовал писцу первую строку протокола:

— Неизвестный лекарь. Без школы, рода и разрешения. Задержан при пациенте.

Глава 2. Табель пород

Палата чешуйчатого попечения пахла нагретым камнем, мокрой шерстью и чем-то аптечным, горьким, от чего Михаилу вспомнился процедурный кабинет после ночной смены. Сходство заканчивалось у дверей. Одни здесь были человеческого роста, другие поднимались до потолка, а третьи начинались на уровне плеч и уходили вверх, к галереям, по которым мог пройти дракон.

Лента на запястьях снова стала мягкой только в комнате без окон. Служитель снял её, отступил за порог и закрыл каменную створку. Михаил остался один перед столом, тремя стульями разной высоты и стеной, расписанной рядами цветных силуэтов.

Силуэты были похожи на анатомические таблицы, если бы анатомию составлял геральдист. Медные, серебряные, чёрные и синие драконы стояли в строгих колонках. Под каждым тянулись строки знаков. У некоторых рядом были изображены чаша, клещи или перевязь; возле двух — перечёркнутый нож.

Михаил подошёл ближе. Изображения различались не только цветом. Длина шеи, число гребней, форма крыла, строение лап — всё это могло иметь смысл. Но фигуры были расставлены сверху вниз, и чем ниже находился дракон, тем проще становились нарисованные рядом инструменты.

Вошла Аэла. Теперь без плаща, в серой рабочей куртке с застёжками на левом боку. Она положила на стол его телефон, ключи и пластиковый бейдж.

— Эти вещи не содержат известного заклятия, — сказала она. — Но и назначение их не установлено.

— Телефон разрядится через день. Сейчас от него всё равно мало пользы.

— Он назвался телефоном, когда писарь коснулся боковой кнопки.

— Бывает.

Аэла не села.

— Имя?

— Михаил Сергеевич Лавров.

— Вы уже называли первое и последнее. Зачем вставили третье?

— Имя отца. У нас так принято в официальном разговоре.

— Родовое право передаётся от отца?

— Нет. То есть когда-то фамилия обычно передавалась, но врачебное право — точно нет. Я учился, сдавал экзамены и получил диплом.

— Которого при вас нет.

— Который вы не сможете проверить, даже если он окажется в моём рюкзаке.

— Рюкзак тоже не найден.

Аэла разложила вещи в линию, будто они могли дать более последовательные ответы, чем владелец.

— Как вы прошли Северную стену?

— Не проходил. Я вышел из двери клиники и оказался на вашей площади.

— Дверь перенесла вас между мирами.

— Я не говорил «между мирами». Я сказал только то, что видел.

Она впервые чуть заметно кивнула.

— Хорошая привычка. Редкая среди людей, заявляющих о невозможном.

— Я ничего не заявляю о причине. Но если у вас есть Москва, автомобили, спутники связи и ветеринарные академии, то вы очень тщательно их прячете.

— У нас есть три Москвы в старых дорожных перечнях. Все — деревни рудокопов. Ни одна не обучает лекарей.

Михаил опустился на обычный человеческий стул. После площади ноги наконец напомнили, что последние часы он провёл на смене, а потом бежал к упавшему дракону.

— Что с Тирром?

— Жив. Разрыва теплового рисунка нет. Кира взяла минеральную пробу.

— Значит, перелома не нашли?

— Я сказала: разрыва рисунка нет. Вы снова торопитесь перевести незнакомое наблюдение в знакомый вывод.

Он принял укол, потому что заслужил его.

— Справедливо. Само падение могло повредить кость иначе. Как он сейчас?

— Боль уменьшилась. Крыло фиксировано в выбранном им положении. Ваша осторожность оказалась полезной.

— Это прозвучало почти как благодарность.

— Это прозвучало как запись результата.

Аэла села напротив. Между ними осталась стена из его бесполезных вещей.

— Теперь о вреде. Вы вмешались без права практики, не зная анатомии вида, свойств жилы и правил Палаты. Если бы Тирр потерял сознание рядом с чашей, отвод жара мог остановить дыхательную железу. Если бы он изменил размер, поддерживающие валики стали бы удавкой для крыла. Вы не знали ни того, ни другого.

— Поэтому чашу поставили вы. И вы запретили менять размер.

— После того как вы уже назвали состояние и потребовали лечения.

— Я потребовал остановить вытяжение. Это было решение о риске, а не окончательный диагноз.

— Для толпы на площади разницы нет. Они услышали: чужак увидел то, чего не увидела Палата.

— А ваши люди действительно не увидели.

— Распорядитель не лекарь. Он применил строку Табели, обязательную для скорого гонца с опущенным крылом после падения.

Аэла указала на стену.

— Табель не сборник суеверий. Триста двенадцать лет назад лечение драконов было привилегией родов. Серебряного могли лечить неделю, медному вправляли сустав у ворот, бескрылого оставляли умирать. Единый порядок прекратил это.

Михаил снова посмотрел на колонны силуэтов.

— Тогда почему они расположены по цветам и рангам, а не по признакам болезни?

— Потому что устройство тела зависит от породы.

— И процедура зависит только от устройства тела?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Аэла встала и собрала его вещи.

— Допрос окончен.

— Что дальше?

— Проверка.

— Какая?

— Вы назвали себя лекарем. Палата проверит самое простое: умеете ли вы смотреть на пациента до того, как решите, что уже знаете ответ.

*

Грифон лежал в низком стойле, отделённом от коридора решёткой из чёрного дерева. Передняя половина тела напоминала огромную хищную птицу: тёмный клюв, золотые глаза, перья от серого до почти белого. Задняя была кошачьей, песочной, с длинным хвостом. На границе шерсти и перьев проходила влажная полоса, словно животное только наполовину попало под дождь.

При появлении Аэлы грифон прижал ушные перья и щёлкнул клювом.

— Это Рох, — сказал мужчина у стены.

Он был широкоплеч, сутул и держал в руке деревянный скребок. Седая щетина покрывала подбородок так неравномерно, будто он вытирал лицо наждаком.

— Брам Кесс, смотритель, — представила его Аэла. — Роха доставили утром. Он отказывается от корма, не встаёт и угрожает служителям. Табель назначает успокаивающую узду и очищение желудка.

— Табель назначает это молодому горному грифону, — поправил Брам. — Рох старый и степной. Но инспектор решила устроить представление.

— Я решила отделить наблюдение от привычки.

Брам скользнул взглядом по Михаиловой куртке.

— А это кто?

— Человек, который за десять минут в Астере исправил триста лет нашей работы.

— Я такого не говорил, — заметил Михаил.

— Поэтому вы ещё здесь.

У дальней стены стояли трое в синих передниках. Один держал узду с широкими ремнями, второй — глиняный сосуд с трубкой, третий — дощечку для записей.

Михаил остановился в нескольких шагах от решётки.

— Рох разумен?

Брам фыркнул.

— Достаточно, чтобы презирать незнакомцев. Недостаточно, чтобы жаловаться словами.

— Значит, согласие даёт смотритель?

— На обычные действия — я. На опасные — Палата. Но если он не хочет, спорить с ним приходится всему стойлу.

— Сначала я просто посмотрю. Без узды.

Аэла жестом остановила служителя.

Михаил присел у решётки боком, не глядя грифону прямо в глаза. Рох следил за ним, но не бросался. Дыхание было частым. Крылья прилегали несимметрично: левое чуть отставлено. Передние когти впились в подстилку. Задние лапы лежали свободнее, хотя правая время от времени вздрагивала.

В стойле стояли миска воды, нетронутая кучка сероватого мяса и ведро с густой зелёной массой. Подстилка вокруг груди была сбита, у выхода почти не тронута.

— Когда он в последний раз вставал?

— Ночью сам вошёл в стойло, — ответил Брам. — Утром уже не поднялся.

— Что было до этого?

— Вернулся с учебного круга. Работал чисто. На посадке ударил клювом мальчишку-конюха.

— Раньше бил?

— Если заслужат.

— Я спрашиваю не о справедливости.

Брам недовольно повёл плечом.

— Дважды за девять лет. Оба раза человек лез к ране.

— Вчера была рана?

— Не нашёл.

Михаил посмотрел на миски.

— Ел после полёта?

— Половину мяса. От зелени отказался.

— Что в ней?

— Желчная трава, толчёная скорлупа, соль. После нагрузки даём всем.

— Когда её меняли?

— Не меняли.

— Партию, поставщика, пропорции?

— Неделю назад пришёл новый мешок скорлупы. Остальное прежнее. Но другие едят.

Аэла не вмешивалась. Писарь царапал дощечку.

Михаил попросил принести мясо из вчерашней партии и поставить у решётки. Рох приоткрыл клюв, втянул воздух и отвернулся. На зелёную смесь он отреагировал сильнее: резко поднял голову, попытался отползти и тут же замер, прижав левое крыло.

— Уберите, — сказал Михаил.

Брам отнёс ведро в коридор. Рох перестал щёлкать клювом, но дыхание осталось частым.

— Вы решили, что корм ядовит, — сказала Аэла.

— Нет. Я увидел, что запах усиливает реакцию. Причины могут быть разными. Боль, тошнота, неприятная связь.

— Что ещё?

— Мне нужен осмотр. Но сначала хочу понять, где больно. Рох позволяет Браму подходить?

— Обычно, — сказал смотритель. — Сегодня пытался достать клювом.

— Дайте мне длинную планку и что-нибудь мягкое на конец.

Брам сам обмотал скребок ветошью. Михаил показал, как провести им по решётке, не просовывая руку: сначала рядом с задней лапой, потом вдоль бока, не нажимая. Рох следил за движением. На касание бедра не ответил. Когда мягкий конец приблизился к левому плечу, грифон ударил клювом так быстро, что дерево треснуло.

— Левое крыло или область под ним, — сказал Михаил. — Возможно, травма. Возможно, боль отдаёт. Он не «угрожает служителям», а защищает участок.

— Это смотритель мог сказать без академии, — буркнул Брам.

— Мог. Почему не сказал?

Тот сжал обломок скребка.

— Потому что ему назначили очищение прежде, чем меня спросили, как он вошёл.

Служитель с уздой отвёл взгляд.

Аэла открыла решётку сама, но внутрь не вошла.

— Брам, можете удерживать его внимание без принуждения?

— Если этот лекарь не полезет под крыло.

— Этот лекарь сначала спросит вас, — сказал Михаил.

Они вошли вдвоём. Брам сел у головы и заговорил с Рохом низким ворчливым голосом — не ласково, а привычно, перечисляя названия ветров. Михаил не понял смысла, но заметил ритм: на каждом третьем слове смотритель щёлкал языком, и грифон медленно опускал клюв.

Осмотр начали с правой стороны. Михаил показывал Браму каждое движение, позволяя грифону видеть руки. Перья были сухими, без крови и сломанных стержней. Правая грудная мышца казалась напряжённой от вынужденной позы. На левой стороне Рох забеспокоился раньше, чем пальцы приблизились к суставу.

— Стоп, — сказал Михаил и отнял руку.

Под перьями возле основания крыла кожа едва заметно двигалась. Не пульсировала — словно по ней бежала мелкая рябь.

— У вас бывают наружные паразиты?

— У всего живого что-нибудь бывает, — ответил Брам. — Но Роха чистят.

— Посветите сюда.

Один из служителей принёс стеклянный шар с белым сиянием. Михаил раздвинул два ряда перьев деревянной палочкой. В глубине мелькнула тонкая тёмная нить и исчезла в складке кожи.

Рох рванулся. Брам едва успел отвести голову от клюва. Михаил отступил, подняв обе руки.

— Достаточно. Там что-то движется. Длинное, тонкое, уходит под перья. Сначала обезболивание или безопасное успокоение, потом удаление и осмотр всей зоны.

— Перьевой резак, — сказал Брам. — Чтоб его в золе выварили.