Kitabı oxu: «Владелица Пустых земель»

Глава 1

«Пустые земли прокляты самими богами, - утверждала летопись, которую я держала в руках. – Никто никогда не сможет вырастить на них ни урожай, ни потомство. Даже орки, чьи племена кочуют по степям, обходят стороной Пустые земли. Бесплодие – вот что отличает этот край».

Я провела пальцем по сухой, шершавой странице, и пыльца веков осела на подушечке. Кожа на кончике пальца стала серой, будто я прикоснулась к пеплу давно потухшего костра. Летопись пахла плесенью, сухим клеем и чем-то ещё, отдалённо напоминающим полынь, — тот самый горький привкус, что витал в воздухе за стенами дома. Запах был густым, осязаемым, он оседал на языке и нёбе, смешиваясь с пылью, что поднималась от страниц каждый раз, когда я переворачивала их. Кожаный переплёт, потрескавшийся от времени, лежал на моих коленях тяжестью давно ушедших лет, и я чувствовала, как сквозь ткань платья проникает его холод — плотный, неподвижный, словно сама земля за окнами. «Пустые земли прокляты самими богами», — прочитала я вновь, и где-то в груди шевельнулось не то чтобы принятие, а скорее тихое удивление. Голос внутри меня, тот, что читал эти строки, был ровным, спокойным, будто я говорила о погоде или о том, что хлеб сегодня вышел черствым.

Тридцать пять лет земной жизни, а теперь — один год здесь. Всего двенадцать месяцев, а казалось — целая вечность. Я помнила свой первый день на этой земле: солнце было чужим, не таким ярким, и небо казалось слишком низким, почти давящим, как потолок в тесной комнате. Помню, как смотрела на свои ладони и удивлялась, что они не изменились — те же линии, те же ногти, коротко остриженные, — хотя всё вокруг стало другим. И за этот год я успела убедиться: боги, если они вообще существуют, действительно обошли этот край стороной. Земля под ногами была сухой, рассыпчатой, она не держала влагу, не родила ничего зелёного, и даже сорняки здесь росли чахлыми, бледными, будто стесняясь своего существования. Но почему-то это не пугало. Только настораживало, как настораживает непривычная тишина после городского шума — когда уши ещё ловят эхо несуществующих звуков, а в груди разрастается пустота, которую нужно чем-то заполнить.

Страница мелко задрожала в моих пальцах, когда снизу донёсся звук — тяжёлый, глухой удар, а следом басовитое, с хрипотцой, ворчание Грисса. Древесина подо мной отозвалась на этот звук лёгкой вибрацией, и я ощутила её подошвами ног. Я закрыла фолиант, оставив на его обложке влажный след от ладони — отпечаток пальцев, который начал медленно высыхать, съёживаясь и исчезая, как утренний туман, — и поднялась. Старое кресло, в котором я провела последние три часа, жалобно скрипнуло — рассохшееся дерево жаловалось на каждый мой вздох, и я слышала, как его ножки царапают пол, оставляя невидимые следы на досках, истёртых сотнями лет. Я ещё не привыкла к этому звуку. За год он так и не стал родным — каждая жалоба дерева казалась мне чужой речью, которую я учила, но не выучила до конца. Пол под ногами был холодным, даже сквозь плотные шерстяные носки, связанные Ариссой ещё месяц назад, когда я впервые пожаловалась на озноб. Она сидела вечерами у очага с двумя спицами и клубком тёмно-серой шерсти, и её пальцы, короткие и сильные, двигались с удивительной лёгкостью, будто они не принадлежали гномке, привыкшей к молоту и наковальне, а были частью какого-то иного существа, рождённого для мягкого. Носки были грубоватыми, с крупной вязкой, но они держали тепло так, как не могла ни одна земная вещь, — будто в каждую петлю Арисса вплетала частицу огня, который горел у неё в груди.

Доски — широкие, тёмные, с выщербленными краями — лежали неровно, с заметными зазорами, в которые пробивался слабый свет из комнаты внизу, и я видела сквозь эти щели движущиеся тени от очага. Древесина была старой, почти чёрной от времени, с глубокими продольными трещинами, расходящимися по волокнам, как паутина. На некоторых досках я замечала следы прежних обитателей: вмятины от кованых сапог, круглые отметины от тяжёлой мебели, тёмные пятна, которые могли быть чем угодно — от пролитого вина до засохшей крови, въевшейся в поры дерева за десятилетия. Поверхность была шершавой, местами неровной, будто доски не строгали никогда, а только обтесали грубо топором, и я чувствовала эту текстуру подошвами, даже через плотную вязку носков. Некоторые участки пола казались влажными на ощупь — не от воды, а от той сырости, что поднималась из земли сквозь фундамент, оставляя на дереве тёмные разводы, похожие на карты неведомых земель. Носки впитывали эту влагу, и к вечеру они становились тяжелее, прохладнее, и я замечала, как от ног поднимается едва заметный запах сырой древесины и земли — тот же запах, что витал в подвале, куда я спускалась всего раз и больше не решалась заходить.

Доски поскрипывали, и я уже выучила их голоса: третий от двери всегда оседал, если наступить с пятки, и тогда звук был низким, жалобным, почти живым; а крайний у стены издавал протяжный вой, когда я проходила мимо, — долгий, тонкий, похожий на стон, который я слышала в степи по ночам. Маленькое знание, которое давало мне иллюзию контроля над этим чужим миром, но каждый раз, когда я ступала на четвёртую доску, я замирала на мгновение, проверяя, не обманула ли меня память, и каждый раз она оказывалась права.

Спускаясь по крутой, скрипучей лестнице, я слышала, как внизу возились мои товарищи. Лестница была узкой, с высокими ступенями, вырезанными из цельного бревна, и на каждой из них я насчитывала по семь глубоких выбоин — следы от сапог тех, кто спускался здесь задолго до меня; когда я ступала, моя нога проваливалась в эти углубления, не до конца, но достаточно, чтобы чувствовать чужое присутствие в каждой доске. Перила, грубо отёсанные и неровные, дрожали под моей ладонью, передавая вибрацию от шагов, и я чувствовала, как они отзываются в костях запястья мелкой, почти незаметной дрожью.

Запахи ударили в нос одновременно: сырая, чуть болотистая шерсть тролля — она пахла мокрой землёй и прелыми листьями, и этот запах всегда оседал на языке густым, влажным комом, который я ощущала ещё несколько минут после того, как оказывалась рядом с Гриссом; тёплый металл гномьего доспеха — кованое железо с медными вставками, нагретое телом Ариссы, и в этом запахе я слышала что-то домашнее, уютное, как звон молота о наковальню, доносившийся из кузницы её отца, о которой она рассказывала по вечерам; и — тонкая, почти неуловимая нота — кровь. Свежая, терпкая, с металлическим привкусом, который я распознала бы среди тысячи других, потому что он всегда появлялся, когда охотники возвращались с добычей, и каждый раз я задерживала дыхание на мгновение, позволяя этому запаху осесть в лёгких, прежде чем привыкнуть к нему.

Кровь пахла оленем — молодым, лесным, я различала этот оттенок после того, как Грисс однажды объяснил мне, что кровь степного кабана тяжелее, с дымным привкусом, а лесного оленя — слаще, с ноткой осенних яблок. Я замерла на нижней ступеньке, вглядываясь в полумрак первой комнаты. Свет из очага падал на пол неровным оранжевым кругом, и я видела, как его отблески танцуют на стенах, высвечивая трещины в штукатурке и тёмные пятна, оставленные временем и сыростью. Сердце билось быстрее обычного — за год я так и не научилась спокойно встречать охотников. Каждый раз думала: а вдруг не вернутся? Вдруг останутся там, в степи или в лесу? Эта мысль поднималась во мне, как холодная вода из глубокого колодца, и я не могла её прогнать, даже когда видела их силу, их опыт, их уверенность в каждом жесте. В такие мгновения я чувствовала тяжесть в груди, которая мешала дышать полной грудью, и только когда мои глаза находили их обоих, целых и невредимых, эта тяжесть начинала медленно таять, оставляя после себя тупую, ноющую пустоту, к которой я ещё не привыкла.

Грисс стоял у самого порога, снимая с плеча тушку молодого оленя. Порог был каменным, тёмно-серым, и от него тянуло холодом, который я ощущала даже на расстоянии; на камне я заметила тёмные полосы — следы крови от предыдущих охот, которые въелись в породы и не смывались ни дождём, ни временем. Зелёная кожа Грисса, покрытая мелкими, как старая кора, наростами, блестела от пота, и на левом плече, где ремень копья натёр кожу, я заметила светлую полосу — шрам, о котором он рассказывал только раз, в первую нашу охоту вместе. Тогда я чуть не расплакалась от страха, увидев, как он разрывает кабана голыми руками. Я помнила тот день до мельчайших подробностей: как кричал кабан, как земля под ногами дрожала от их борьбы, и как Грисс потом сидел на траве, тяжело дыша, и на его ладонях была кровь — чужая, но я всё равно боялась, что он ранен. Теперь я просто смотрела, и внутри разрасталось тёплое чувство — доверие? Или усталая благодарность? Я не могла отделить одно от другого, и в груди становилось тесно от этих двух чувств, переплетённых так плотно, что я переставала различать их края.

Тролль тяжело дышал — я видела, как вздымаются его широкие, могучие плечи под грубой кожаной безрукавке, застёгнутой на медные пряжки. Пряжки были тёмными от времени, с выбитым на них узором — три волнистые линии и точка, — и я знала, что это клеймо мастера из горного клана, того самого, что выковал эту безрукавку для Грисса сорок лет назад, о чём он упомянул однажды, когда мы чинили порванный шов. Он поймал мой взгляд и коротко кивнул, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что у меня на миг отпустило напряжение в плечах. Его жёсткие чёрные волосы, собранные в низкий хвост, растрепались, и несколько прядей прилипли к высокому, скошенному лбу, а из-под них выступали тупые, чуть выступающие роговые наросты — признак возраста, как я поняла из его редких рассказов. Эти наросты были тёмно-серыми, почти чёрными, с гладкой, отполированной временем поверхностью, и я заметила, что на правом из них появилась новая царапина — тонкая, светлая, будто кто-то провёл по нему остриём ножа, — и я задумалась, где он успел её получить, но не стала спрашивать, потому что знала: Грисс расскажет сам, если сочтёт нужным.

— Мы принесли, — пробасил он, и его голос, низкий и рокочущий, всегда напоминал мне далёкий гром, который катится по степи, но с мягкой, почти отеческой нотой. Слова выходили из его груди с усилием, будто он выталкивал их из глубины лёгких, и я слышала, как вместе с ними вырывается воздух — тёплый, влажный, смешанный с запахом усталости и ещё чем-то горьким, что я не могла определить. — Маловато, но на два дня хватит.

Арисса, стоявшая рядом, фыркнула и принялась расстёгивать кожаный пояс с множеством тусклых медных пряжек. Её коренастая фигура казалась почти квадратной в тени, падающей от единственного масляного светильника, что висел над очагом, и я видела, как её силуэт отбрасывает короткую, плотную тень, которая почти не двигалась, когда она шевелилась, — такая же приземистая и устойчивая, как сама гномка. Гномка была ниже меня на голову, но в её руках чувствовалась такая сила, что она могла одним ударом сломать рога взрослому оленю — я видела это своими глазами, и тогда у меня перехватило дыхание. Я помнила, как её кулак, сжатый в тёмной перчатке с металлическими вставками, обрушился на рога, и раздался сухой, звонкий треск, будто ломалась старая ветка, только громче и глубже, и олень рухнул, даже не успев взреветь. Её густые, пепельно-рыжие волосы были заплетены в тугую косу, и на висках я заметила седину — тонкие серебристые нити, которые она не скрывала и не красила, потому что, как она говорила, седина — это карта, которую каждый носит на своей голове, и стыдиться её так же глупо, как стыдиться своего имени; а короткая, аккуратно подстриженная бородка — в три тонкие косички с медными бусинами на концах: традиция её рода, как она объясняла в один из вечеров, когда мы сидели у огня и я слушала, раскрыв рот. Бусины были старыми, с потускневшей поверхностью, и на каждой я различала едва заметный узор — переплетённые круги, символ клана, который, по её словам, насчитывал уже семьсот лет и сохранился даже после того, как их горы пали под натиском северных племён. Сейчас бусины звенели при каждом её движении, и этот сухой перезвон смешивался с её ворчанием — незлым, скорее привычным, как скрип половиц или шум ветра за окном, и я уже научилась различать оттенки этого ворчания: когда она сердита по-настоящему, звук становится выше и резче, а сейчас он был низким, ровным, почти усталым.

— Лесник поставил новую ловушку, — сказала Арисса, снимая через голову перевязь с топором. Топор был тяжёлым, с широким лезвием, на котором я заметила свежие зазубрины, и когда она положила его на стол, деревянная столешница глухо охнула, и по её поверхности побежали мелкие трещинки, которые я видела только под определённым углом, когда свет падал на них сбоку. — На западной тропе, у старого дуба. Магическая, на разрыв. Мы едва ушли, хорошо, что Грисс почуял запах настойки, которой её пропитали. Пришлось обходить через болото. Полдня крюку.

Она говорила так, будто речь шла о дожде или ветре, — без гнева, без обиды. Только усталость, глубокая и липкая, стояла в её жёлтых, как янтарь, глазах, и я заметила тёмные круги под ними — синеватые, почти фиолетовые, с тонкой сетью мелких морщинок, расходящихся от внешних уголков глаз, будто лучи старой звезды. Её лицо, обычно румяное и живое, сейчас казалось бледнее обычного, и я видела, как на скулах проступили розовые пятна — следы ветра, который бил ей в лицо всё время, пока они шли через степь. Арисса перевела дух и опустилась на табурет у очага, протягивая к тлеющим углям свои короткие, но крепкие руки, покрытые сетью мелких морщин и мозолей. Её пальцы слегка дрожали — от холода, от напряжения, от долгого пути, и я заметила, как под ногтями забилась тёмная земля, та самая, которая въедается в кожу и не отмывается потом.

Арисса сидела прямо, но плечи её были опущены, и в том, как она держала спину, чувствовалась не обычная гномья выправка, а скорее привычка не показывать слабость, даже когда силы оставляли её. Я подошла ближе и молча подвинула к ней кружку с тёплой водой — травяной настой, который я заварила ещё утром, когда Грисс и Арисса только ушли на охоту, и который всё это время стоял на краю очага, впитывая жар углей и сохраняя своё тепло. Кружка была глиняной, толстостенной, с неровным краем, и на её боку я видела трещину, заклеенную смолой, — память о том, как Арисса уронила её в прошлом месяце и долго ругалась на свою неловкость. Она благодарно кивнула, и этот простой жест сделал меня почти счастливой — я чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и тихое, похожее на свет, который зажигается в груди, когда ты понимаешь, что нужен кому-то.

Я подошла к столу, провела ладонью по его шершавой, залитой воском поверхности. Воск был старым, потрескавшимся, и под пальцами я чувствовала неровности, впадинки и бугорки, которые оставили доски, прежде чем мы их покрыли, — некоторые из них были глубокими, как старые раны, другие — мелкими, похожими на паутину. Стол был грубо сколочен из досок, которые мы нашли в заброшенной сторожке на краю леса, — я помнила тот день, когда мы вчетвером тащили их через степь, обливаясь потом, и как мои ладони покрылись волдырями от жёстких краёв, и как Грисс потом натирал их мазью, которую Арисса приготовила из жира и коры, и я сидела, не шевелясь, пока он втирал её в кожу, и его пальцы, грубые и тёплые, двигались осторожно, будто я была хрупкой вещью, которую он боялся разбить. На столе всегда лежала скатерть — выцветшая, с вышитыми эльфийскими рунами, которые, как уверял Миранель, должны привлекать удачу. Миранель говорил это с лёгкой улыбкой, но я знала, что он верил в каждое слово, потому что его пальцы, когда он касался этой скатерти, становились мягче, почти благоговейными. Скатерть была синей, с серебряными нитями, которые вышивали неведомые руки много лет назад, и под моими пальцами я чувствовала их рельеф — гладкие, холодные стежки, которые не нагревались даже от тепла комнаты.

Эти нити напоминали мне вечернее небо над моим старым городом, тем, что остался на Земле: звёзды, проступающие сквозь синеву, и тишину, которая спускалась на улицы вместе с сумерками. За год я так и не привыкла к тому, что его больше нет, но эта скатерть — маленький якорь, который не давал мне уплыть, и я часто задерживала на ней взгляд, когда мне становилось слишком тоскливо, находила в узорах знакомые линии и позволяла себе на мгновение поверить, что я всё ещё там, в той жизни, которая теперь казалась сном.

— Потомство, — тихо сказала я, обводя взглядом комнату.

Голос мой звучал ровно, и я сама удивилась тому, как спокойно я произнесла это слово, будто оно не имело веса. Свет очага падал на стены, и я видела, как тени от нашей мебели — табуретов, стола, полок с горшками — ложатся неровными пятнами, создавая карту, которую я уже научилась читать: вот длинная тень от стойки с оружием, вот круглая от котла, висящего над огнём, и мои глаза перебирали эти формы, успокаиваясь на знакомых очертаниях. Я обвела взглядом каждый угол: тёмный проём кладовой, где на полках стояли глиняные горшки с засоленным мясом, пучки сухих трав, которые висели под потолком и покачивались от сквозняка, даже когда окна были закрыты, и старый ковёр на полу — вытертый, с дырами, но всё ещё тёплый.

Грисс поднял на меня глаза — большие, тёмно-карие, почти чёрные, с вертикальным зрачком, который сузился, когда он вглядывался в моё лицо. В них светилось спокойное любопытство, без насмешки, и я почувствовала, что могу говорить дальше.

— Летопись, — пояснила я, кивнув в сторону лестницы. — «Никогда не сможет вырастить ни урожай, ни потомство». Я здесь всего год, но я уже заметила: мои волосы не секутся, кожа не сохнет, хотя мы живем впроголодь и спим на жёстких лавках. Мои ладони, которые раньше трескались на морозе, оставались гладкими даже после того, как я помогала колоть дрова — и я помню, как смотрела на них по ночам, при свете свечи, удивляясь, что они не выглядят так, как должны были бы выглядеть руки женщины, которая живёт в этом мире уже целый год. На Земле в мои тридцать пять я бы уже чувствовала спину после такой жизни — каждый вечер, ложась спать, я бы ощущала тупую, ноющую боль в пояснице, которая напоминала бы мне о возрасте и о том, что тело не вечно. А здесь — ничего. Только лёгкая усталость, которая уходила после нескольких часов сна, и я просыпалась с чувством свежести, которого не помнила уже много лет. Я старею медленнее. Может быть, поэтому они ошибаются. Или это не проклятие вовсе.

Арисса хмыкнула, отпивая настой, и её пальцы на мгновение замерли на горячей кружке — я видела, как они сжались, когда горячая глина обожгла подушечки, но она не отдёрнула руки, только прищурилась, давая коже привыкнуть к жару. Пар от настоя поднимался над кружкой густым, белым облаком, оседал на её бровях, на пепельно-рыжих волосках, которые от влаги потемнели и стали почти медными, превратив её лицо в маску старого, уставшего воина, согревающегося у огня. Её пальцы, испещрённые сетью мелких белых шрамов — следов от работы с металлом, от ножей, от случайных ударов молотом, — слегка дрожали, и я заметила, как на суставах проступили красные пятна, там, где кожа была самой тонкой и чувствительной.

— Ты слишком много читаешь, человечка, — сказала она беззлобно, и её голос, чуть более высокий, чем у Грисса, но всё же с хрипотцой, звучал тепло. В её голосе не было осуждения, только усталая, привычная забота, та, что приходит после долгих лет жизни, когда ты уже перестаёшь удивляться чужим странностям и принимаешь их как часть мира, как дождь или снег. — Книги делают людей уязвимыми. Они начинают искать смысл там, где есть только земля и ветер. Но ты здесь всего год. Подожди пять, и, может быть, ты перестанешь искать.

Я улыбнулась. Уголки губ дрогнули, и я почувствовала, как улыбка теплеет, касаясь щёк, разглаживая те мелкие морщинки, которые появились у меня за последние месяцы — вокруг глаз и на лбу, от частого прищура, когда я смотрела в степь, где солнце било прямо в лицо, и не было ни деревьев, ни тени, чтобы укрыться. Арисса была права — книги часто становились моим убежищем, особенно в первые месяцы, когда я просыпалась по ночам и не понимала, где нахожусь. Тогда я садилась на постели, прижимая ладони к груди, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, и воздух вокруг казался чужим и тяжёлым, и только когда мои пальцы находили на тумбочке томик летописи, я начинала дышать ровнее. Я перелистывала страницы, не читая, просто чувствуя их под пальцами, вдыхая запах старой бумаги и клея, и это помогало мне вспомнить, что я жива, что я здесь, что мои руки — это мои руки, и что мир не рухнул. Но за этот год я научилась не прятаться в них, а находить в словах опору — теперь я открывала летопись не для того, чтобы убежать, а чтобы найти в ней что-то, что могло бы объяснить мне этот мир, его законы, его странности, его тихую, упрямую жестокость и такую же тихую красоту.

Я перевела взгляд на оленя, лежащего на широкой лавке возле двери. Лавка была старой, с обломанным краем, и доски её были тёмными от времени и от крови, которую мы смывали, но она въедалась в дерево, оставляя на нём разводы, похожие на карты неведомых земель. Его шкура была серой, с серебристым подшёрстком — я видела, как он переливается в свете очага, когда я подошла ближе, — и на шее виднелась глубокая рана, нанесённая копьём Грисса. Края раны были ровными, почти хирургическими, и я подумала о том, сколько раз его рука проделывала этот путь, чтобы двигаться так уверенно, без колебаний. Кровь уже начала темнеть, сворачиваться, становясь густой и вязкой, и по комнате разливался горьковатый запах железа и влажной шерсти — тот запах, который я уже научилась узнавать за год, но который каждый раз по-новому оседал в носу, смешиваясь с дымом от очага и сухим ароматом трав на стенах. В животе заурчало — голодно и требовательно, и звук этот прозвучал в тишине комнаты так отчётливо, что я почувствовала, как на щеках загорается румянец смущения. Я ещё не привыкла к этому чувству, к тому, что оно становится спутником почти каждый день, к тому, что пустой желудок напоминает о себе не просто тихо, а настойчиво, заставляя мысли крутиться вокруг еды, когда я пытаюсь думать о другом.

— Сегодня я сделаю похлёбку с кореньями, — сказала я, подходя к очагу, и голос мой прозвучал увереннее, чем я ожидала. Огонь в очаге трепетал, и я видела, как его отблески ложатся на мои руки, делая их золотистыми, почти прозрачными, и на мгновение мне показалось, что я вижу сквозь собственную кожу тени моих костей. — У нас осталось немного сушёного лука и три горсти овсяной крупы. Я проверила запас сегодня утром, когда вы ушли, — я перебирала мешки, и крупа была старой, но ещё годной, и лук пах так же, как и в тот день, когда мы сушили его осенью, — Этого хватит, чтобы растянуть мясо на три дня, если добавить болотной травы. Она горькая, но терпимая. Я уже пробовала её в прошлом месяце, когда мы остались без припасов и я набрала её у старого болота, там, где земля была мягкой и пахла тиной, — и тогда я долго вымачивала её в трёх водах, прежде чем добавить в котёл, но горечь осталась, тонкая и настойчивая, как память.

Грисс одобрительно качнул своей массивной головой и начал разделывать тушу. Его большие, с тремя суставами, пальцы двигались с удивительной лёгкостью — я залюбовалась на мгновение, как он умел сочетать грубую силу и почти ювелирную осторожность. Я видела, как нож в его руке, казавшийся в его ладони игрушечным, скользил вдоль позвоночника, отделяя мясо от кости, и как его пальцы, покрытые твёрдой, как кора, кожей, не сжимали рукоять, а держали её почти невесомо, будто он боялся повредить ткань. Шкура отошла единым пластом, почти без звука — только тихий, влажный шелест, когда нож отделял её от мышц, — и я увидела розоватое, ещё тёплое мясо, которое парило в прохладном воздухе комнаты, выделяя тонкую струйку пара, поднимавшуюся к потолку и таявшую в тенях. Запах свежей крови ударил в ноздри — густой, металлический, с ноткой сладости, которую я всегда чувствовала только в первые мгновения после того, как вскрывали тушу, — и я почувствовала, как рот наполняется слюной. Стыдливо отвернулась, чтобы никто не заметил, как я сглотнула, как мои губы сжались, чтобы сдержать это неприличное, животное желание, но Арисса тихо хмыкнула и подмигнула мне. Гномка видела всё, но никогда не осуждала — я знала этот взгляд, и в нём не было насмешки, только понимание.

Я взяла большой нож, подаренный мне эльфом, и начала резать лук. Лезвие было тонким, почти невесомым — я чувствовала его баланс в своей ладони, как будто он был продолжением моей руки, лёгким и послушным, — и каждый раз, когда я брала его в руки, я чувствовала тепло — не физическое, а то странное чувство, будто Миранель оставил частичку своей души в этом металле. Рукоять была выточена из светлого дерева, гладкого и тёплого, с тонкой резьбой, которую я узнавала под пальцами: переплетающиеся линии, напоминающие листья, и в центре — крошечный цветок с пятью лепестками, символ его дома, как он объяснил мне в тот день, когда протянул нож и сказал: "Тебе нужен острый нож, маленькая. Твои руки не созданы для тупого железа". Я помню, как его длинные пальцы, бледные и почти прозрачные, легли поверх моих, показывая, как правильно держать рукоять, и его голос, тихий и певучий, звучал как музыка, которую я слышала только во сне. Лук пах резко, горько, и слёзы защипали глаза — они навернулись внезапно, и я моргнула, чувствуя, как влага стекает по щекам, оставляя на коже тонкие дорожки, которые тут же высыхали от тепла очага, но оставляли после себя ощущение солёной свежести. Я не стала их вытирать. Пусть текут — это были слёзы не от слабости, а от той простой человеческой радости, что я могу делать привычное дело: резать, мешать, солить, чувствовать под пальцами шершавую кожицу лука, слышать, как нож входит в твёрдую мякоть с глухим, сочным звуком, видеть, как прозрачные кольца разъезжаются по доске и я укладываю их в горшок, где уже дымится вода, брошенная на угли. За год это стало моим ритуалом, моей маленькой победой над бесплодной землёй — каждый раз, когда я опускала руки в муку или чистила коренья, я чувствовала, что не просто существую в этом мире, а живу в нём, оставляю свои следы, как оставляли их те, кто жил здесь до меня.

— Где остальные? — спросила я, не оборачиваясь, чтобы голос не дрогнул. Я смотрела на свои руки, на ломтики лука, которые ложились на доску, и чувствовала, как воздух в комнате становится гуще, когда я нарушила тишину своим вопросом.

— Миранель пошёл к роднику, — ответил Грисс, и его низкий голос разливался по комнате, как гул старого колокола, глубокий и ровный, касаясь стен и задерживаясь в углах, там, где свет не доставал. — Сказал, что хочет проверить, не отравили ли его дроу. Опять ему кажется, что в воде кислинка. — Он помолчал, и я услышала, как его нож остановился, потом снова заскользил по мясу, и звук был мягким, почти бархатным. — Горгулья на крыше, как всегда. Говорит, что чует движение со стороны степи. А оборотень… — он пожал плечами, и я услышала, как хрустнули его суставы, словно сухие ветки под ногой, — хруст был сухим, отрывистым, и я вздрогнула от этого звука, хотя знала, что для него это обычное движение, как для меня — потянуться или зевнуть. — Келл ушёл в лес ещё на рассвете. Сказал, что хочет побыть один. Может, к ночи вернётся.

Я кивнула, хотя он не мог меня видеть — я стояла к нему спиной, и руки мои продолжали двигаться, резать лук, складывать его в горшок, и я слышала, как вода начинает закипать, пуская по поверхности мелкие, дрожащие пузырьки. Келл часто уходил, и я уже знала, что вопросы здесь неуместны. Его шаги я слышала только тогда, когда он хотел, чтобы его слышали, и его глаза, жёлтые и внимательные, всегда смотрели куда-то вдаль, туда, куда я не могла заглянуть. За год я поняла главное: каждый из нас носит в себе свой груз, и границы между нами существуют не для того, чтобы их нарушать, а чтобы уважать. Я чувствовала эти границы как невидимые линии, которые мы все держим в своём сознании, и когда я подходила слишком близко, кто-то из них отступал на шаг, и я училась улавливать этот отступ, не обижаясь, а понимая, потому что сама носила свою границу внутри, там, где лежали воспоминания о доме, которого больше не было, и о людях, которых я никогда не увижу.

Арисса тихо запела — старую гномью песню о горах, что лежат под землёй, о золотых жилах и вечной темноте. Её голос был невысоким и чуть хриплым, но в нём чувствовалась такая глубокая нежность, что у меня сжалось горло — я почувствовала, как мышцы шеи напряглись, и комок поднялся откуда-то из груди, тёплый и колючий, застревая где-то в основании языка. Песня лилась медленно, и я слышала, как в каждом слове дрожит древняя боль, смешанная с гордостью, как вода смешивается с маслом, не сливаясь до конца, а оставаясь рядом. Я помню, как в первый раз услышала эту песню — тогда я сидела в углу и плакала от тоски по дому, сжимая ладони в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и как слёзы текут по лицу, смешиваясь с пылью, которая оседала на ресницах. Тогда Арисса сидела напротив меня и смотрела куда-то сквозь стену, её пальцы лежали на коленях неподвижно, и я видела, как её губы двигались, но звук доходил до меня словно сквозь толщу воды. Теперь я слушала и ощущала, как тоска превращается в тихую, спокойную печаль, которая не давит, а просто присутствует рядом, как тёплый свет лампы, оставляющий за собой длинные тени, но не пугающий, а успокаивающий.

Грисс, закончив с разделкой, вытер руки о тряпицу и подошёл к очагу. Тряпица была старой, серой, с выцветшими краями, и на ней остались тёмные, влажные следы, которые быстро впитались в ткань, оставляя разводы, похожие на карту неизведанной земли. Я почувствовала, как рядом со мной встала огромная тень — я видела, как она упала на пол, на доски, на горшок с похлёбкой, закрывая собой свет, и на мгновение в комнате стало темнее, но это не давило, а, наоборот, создавало ощущение защищённости, как если бы я стояла у подножия старого дуба в бурю, когда ветер ломает ветки вокруг, но ты знаешь, что ствол выдержит. Я чувствовала тепло его тела, которое исходило от него волнами, и этот жар смешивался с жаром очага, создавая вокруг нас двоих маленькое, уютное пространство, где я могла дышать ровно. Он молча протянул мне горсть сухих трав — чабреца и дикого укропа, которые мы сушили ещё прошлым летом, до моего появления здесь, — и я видела, как они лежат на его широкой ладони, тёмно-зелёные, почти серые, с мелкими, крошащимися листочками, которые ломались от одного прикосновения. Я взяла их, и мои пальцы на мгновение коснулись его кожи — она была шершавой и сухой, как кора старого дерева, но тёплой, и я ощутила под подушечками, как она нагрелась от его тела, будто он сам был живым очагом. Пахло степью и солнцем — я вдохнула этот аромат глубоко, и он наполнил мои лёгкие теплом, смешанным с горчинкой сухой земли и ещё чем-то сладковатым, неуловимым, что я не могла назвать, но узнавала каждый раз, когда открывала мешок с травами.