Kitabı oxu: «Время детское»

Добромысл и Век Истины.
Детская сказка с чудесами для золотого века.

Жил да был в Век Истины на русской земле простой землепашец по имени Добромысл. С детства учили его родители видеть во всём живом душу, а в каждой беде — урок. Вырос Добромысл, возмужал и взял он в жёны Милонегу. Жили бедно, но согласно. И был у них сын Будимир.

Сын и яблоневое чудо.

Однажды гонец от боярина прискакал: «Добромысл, к боярину немедля!» Мужики, которые видели гонца, перекрестились — обычно боярин зовёт либо к ответу, либо на работы срочные. А тут — ни то, ни сё. Добромысл пошёл, не взяв ни хлеба, ни оберега. В пути гадал: «Что сделал? Поле не затоптал, подати платил честно, соседей не судил. И вдруг холодок пробежал по спине: Будимир! Где сын?»

Утром он видел, как Будимир крутился возле боярского сада, но не придал значения.

Входит в хоромы боярские. Боярин сидит мрачный. Рядом — сторож из боярского сада с яблоком в руке.

— Знаешь, чьё это яблоко? — Боярин бросил плод на стол.

— Твоё, боярин.

— А знаешь, кто украл?

— Если мой сын — отвечу я.

— Не боишься?

— Боюсь, боярин. Но не тебя. Боюсь, что сын запомнит не правду, а страх. Дозволь слово молвить.

— Говори.

— Если накажешь кнутом, он запомнит боль и унижение. И затаит зло. Если велишь посадить десять яблонь на твоей пустоши — он запомнит, что справедливость не в батоге, а в деле. Я сам посажу деревья вместе с ним.

Боярин помолчал, потом усмехнулся:

— А ты не прост, Добромысл. Ладно. Десять яблонь. И чтоб к осени. А сын пусть принесёт мне яблоко честное, когда на посаженном им дереве созреет.

Вечером дома Добромысл спросил сына:

— Будимир, что ты почувствовал, когда крал?

— Страх, батюшка. И сладкое тепло оттого что чужое стало моим в тот миг.

— А после?

— Стыд. И ещё… когда боярин простил, мне стало тяжелее, чем от любой порки.

— Верно, сын. Кнут бьёт по спине, а стыд — по душе. Кнут лечит тело, а стыд - душу, если признать его. Но скажи: зачем тебе было яблоко? Мы, ведь, не голодали.

— Мамка плакала вчера. Думал, если принесу сладкое — обрадуется.

Добромысл вздохнул, положил руку на плечо сыну:

— Ты хотел как лучше, а сделал криво. Запомни: добро, добытое кривдой, сгниёт быстрее мороженой клюквы. Хочешь порадовать мать — спроси меня. Вместе срубим ульи, заведём пчёл. Мёд слаще воровского яблока, потому что свой. Понял?

— Понял, батюшка. Только… ты не злишься?

— Чему злиться? Ты сам себя наказал стыдом. А я рад, что ты признался. Иди поужинаем. Завтра пойдём яблони сажать — боярин велел, да и душе полезно. А потом и ульи справим.

Понял мальчик: добро, добытое краденным — не радость, а стыд.

А тут и первое чудо случилось. Посадили они десять яблонь на боярской пустоши, полили из ручья — и наутро, ещё до восхода солнца, все десять яблонь стояли в цвету! К полудню на них налились яблоки — золотистые, с розовым боком, и пахли так, что за версту слышно. Будимир сорвал одно, принёс боярину. Боярин откусил — и заплакал. Почему? Потому что яблоко было не кислым и не сладким, а честным. Боярин в тот же день простил людям все старые долги, перестал сечь провинившихся кнутом, а велел им сажать деревья или чинить мосты. И люди прозвали его Благоразумным.

А самое великое чудо: кто откусывал от яблока с тех яблонь сразу становился правдивым. Вор возвращал украденное, обманщик признавался, а хвастун замолкал. Долго потом по всей земле искали те яблони, но найти не могли. Только тот, кто сам хотел стать честным, вдруг видел в лесу ли, в саду ли золотой огонёк — а это яблоко само к нему в ладонь падало.

Жена и песенное чудо.

Вот однажды стал замечать Добромысл: жена не глядит в глаза, вздыхает, и всё больше молчит. Днём вроде бы всё, как всегда, а вечером сядет на лавку, смотрит в угол. Он спросил напрямую — она отмахнулась: «Устала». Но он не поверил. Чуяло сердце: не усталость это, а горечь, которую она прячет.

Через три дня сел рядом, взял за руку. Помолчал. И тихо сказал:

— Милонега, я не спрашиваю, что случилось. Я спрашиваю, почему ты молчишь. Разве мы не вместе?

Она всхлипнула и выложила всё: соседка пришла утром, похвасталась новым полушубком, а потом невзначай бросила: «Твой Добромысл — копейки не стоит. Вон, мой-то Ладонь уж и закрома починил, и свинью купил, а твой всё землю пашет-пашет, а у вас даже телеги нет».

— Ты поверила соседке? — спросил Добромысл.

— Нет… но совестно мне, Добромысл. Люди смотрят. И я глянула в твою сторону и подумала: а вдруг и правда?

— Подумала и что?

— Заплакала.

— А теперь смотри на меня. Видишь что?

— Глаза … тёплые.

— А у соседкиного мужа глаза какие?

— Пустые… он ругает соседку каждый вечер, что та работает мало.

— Копейка пустоту не зальёт, Милонега. И полушубок — тоже. Ты на меня, на человека, смотри, а не на чужие закрома. А стыд — он от зависти. Скажи зависти: «Сиди, злая, на лавке, не лезь к сердцу». А завтра отдадим нищему последнюю краюху — посмотрим, что будет.

Так и сделали утром. А в полдень купец сам принёс им мешок муки: «Твоя честность, Добромысл, лучше расписки».

И тут второе чудо случилось. С того самого дня Милонега перестала уставать. Раньше она гнула спину над квашнёй, стирала, пряла — и к вечеру валилась с ног. А теперь возьмёт в руки прялку — и сама песню затянет. И песня такая звонкая, будто ручей по камням бежит. Тесто у неё поднималось в два счёта, рубахи стирались как будто сами собой, а в избе всегда пахло свежим хлебом и чабрецом. Соседки приходили послушать её пение — и от этого у них работа тоже спорилась. Одна говорила: «Милонега поёт — у меня и квас сам бродит». Другая: «Её песню услышишь — так и вёдра из колодца легче тянуть». Даже старые деды на завалинке говорили: «Это не она поёт, это сама Истина её голосом радуется».

Сосед и чудо доброго сердца.

Ручей тёк от леса к полю Добромысла. На том поле он сеял рожь. И всегда урожай был добрый, знатный, ладный. А в один день заметил Добромысл: вода не журчит. Земля сухая. Рожь поникла.

Он поднялся вверх по ручью. Видит: русло перекопано, вода уходит в сторону, на поле соседа Ладони. Никто ему не жаловался, Ладонь молчал, делал вид, что всё так и раньше было.

Добромысл постоял, подумал: «Не неводом же ловить вора. Пойду прямо к нему».

Взял туесок мёда, перешагнул через перекоп, пошёл к Ладони. Тот сидел на крыльце, в землю смотрел.

— Здорово, Ладонь. — Добромысл сел рядом. Спросил негромко: — Воды тебе мало стало? Али поле твоё сохнет снизу?

Ладонь покраснел.

— Моя вода. К моему полю с верховья раньше бежала, не как теперь, чего ж тебе? Ты сверху, я снизу. Я просто русло поправил, по справедливости.

— По какой такой справедливости? Мы оба князю оброк платим с полей. Земля общая, а вода сверху идёт — ничья. Ты её не создал, Ладонь. Ты её кривдой забрал. И не у меня — у Правды.

— Не учи, Добромысл! Ты в прошлый год не помог мне крышу чинить — я один маялся.

— Я не помог, потому что лежал с ломотой. А ты не спросил — молча обиду затаил. Теперь ручей перекрыл. Воду мне — и от обиды, да и от жадности. Правильно?

Ладонь молчал. Потом сказал тихо:

— Правильно… прости.

— Что ж «прости». Воду открой. А на будущее — приходи и говори прямо. Ручей перекроем вместе, если надо. А воруешь — ты сам у себя крадёшь. Совесть — не вода, её не перекроешь.

Ладонь открыл ручей. Рожь выпрямилась.

И тут третье чудо свершилось. Ладонь не просто открыл воду — у него внутри будто дверь отворилась. Перестал он жадничать. Раньше у него каждая крошка была на счету, а теперь он сам стал раздавать милостыню нищим. А главное — он перестал ругаться со своей женой. Пришёл домой и говорит: «Дуняша, прости меня за все эти годы». Жена от удивления квашню уронила. А потом заплакала и обняла его. С того дня Ладонь и жена жили душа в душу, а соседи удивлялись: «Это тот самый Ладонь, который из-за гвоздя скандал на три дня затевал?» Да, тот самый. Только теперь у него на воротах висел туесок с мёдом, да и хлеб— заходи, добрый человек, не стесняйся. И никто уже не помнил, что когда-то он воду воровал. А ручей с той поры полноводнее стал и журчал так весело, что даже птицы слетались послушать.