Kitabı oxu: «Взыскующий града»

Глава

Истина – это ловушка: невозможно обрести ее,

не попав в нее; обрести истину нельзя, захватив ее,

а можно, лишь будучи захваченным ею.

Серен Кьеркегор

Об одном только можем мы просить и одного

требовать, а именно: чтобы не судить о вере,

которую мы исповедуем, по нашим делам.

А. Хомяков – У. Палмеру, письмо II, 1845

Когда-то давно ее называли не иначе как Красавица. Редкий пеший люд или проезжавшие верхом немногочисленные всадники, никуда не торопившиеся аль спешащие по делам, в разные времена, одинаково останавливались на берегу, замирали и подолгу вглядывались в открывшуюся им картину. На противоположной стороне озера, словно чудесное наваждение, мираж, возникший от волн жаркого воздуха летом или крупинок снежной поземки зимой, возвышалась маленькая красивая деревня.

- Нет, ну бывает же на свете такая красота! Что в ней? Ну, вот такая она… Этакая. Не сумею я вам сейчас выразить словами…Особенная, что ли. Будто бы и не строили ее кривые мужицкие лапы, а выросла деревушка сама по себе, после теплого божьего дождичка!

- Маленькая, значит, да ладная. Ни одного худого домишка. Возвышается над широко разлитой водой. Стоит на пригорке возле чистого, светлого озера. И прозвание у нее звонкое, непривычное. Слишком ласковое, для здешних суровых мест имечко.

- Попутчики мои ажно перекрестились. А мне вдруг, сударь мой, так захотелось там остаться! Перебраться вплавь на противоположный берег, и пропасть бесследно. Раствориться в той особенной красоте.

- Какое имя-то?

- Забыл. Представляете, запамятовал! Ничем оно вроде не примечательное. Такое себе имя... Будто послышался колокольчик в дали. Ты идешь, ищешь его, а он тебя морочит, то спереди, то сзади окликает!

Да бог с ним, с именем. По красоте по той я тоскую! До сих пор снится деревня мне. Попутчики мои вперед поехали, я же, пообещав их нагнать, поближе к водной кромке спустился. Напиться подошел, в отражении деревню увидел, так еще час не мог с места сдвинуться! Тут уж мне и звон колокольный почудился, и все стариковские рассказы о граде Китеже враз припомнились!

***

Старожилы сказывали, что первые дома в деревне ставили еще беглые раскольники – беспоповцы. Добрели беглецы до малых сибирских озер, выкуренные из сырых уральских пещер, но пока еще не отчаявшиеся отыскать себе убежище на поверхности грешной земли.

Жили себе жили, да потом через какое-то время, в одночасье, пришлось им бежать от преследователей дальше. Ушли, стало быть. Оставили после себя пустые избы, крепкие заборы, глубокие подполы да прозвание «двоеданы» – для всех следующих поколений деревенских обитателей.

- Кто и когда занял пустующие дворы? На этот счет точные сведения в документ никем не оформлены. Пришли без свидетелей. Заняли не при нас. Невозможно было такому добру пропадать! Немыслимо.

Место для жительства временные поселенцы выбирали со знанием дела. Из деревни просматривалась вся ближайшая округа. Подъехать к ней в те времена было возможно только с одной стороны. На другом берегу озера, возле леса, первопроходцы оставили деревянную моленную да несколько могил, наказав покойникам сторожить поселение до возвращения настоящих хозяев. Поодаль от разрушающейся часовни никониане позже возвели для себя небольшой каменный храм. Прошли годы. Погост со временем разросся за счет вновь прибывших, навсегда примиряя непримиримых противников.

Церковь та, впрочем, теперь тоже давно стояла порушенная. Первые советы сбросили колокол. Заколотили наглухо вход, ободрав и вынеся, прежде все, что было возможно. Позже, в гражданскую войну, одну из стен пробил прилетевший шальной снаряд – бои шли неподалеку. Неразорвавшаяся, безмозглая болванка стала в суровые годы единственным приветом местным жителям от сотрясающегося большого мира. Маленькая деревня-то и не на всех картах была обозначена. Активные строители новой жизни в этих краях обычно выбирали места с другими названиями. Орликово. Ленинск на Камне. Красноорлово. Там было пространство развернуться, проявить способности. Здесь же, как правило, всегда стояла тишина. Сюда редко долетали звуки стучавших день и ночь пламенных моторов, и опасные искры от них, несущиеся по ветру, чаще всего гасли на полпути.

***

Когда в округе организовывали колхозы, долго думали, как деревню переименовать, но оставили как есть. Деревня…

- Тьфу! Поповское всё-таки какое-то прозвание, гнилое!

- Да пусть будет, хрен бы с ним. Все привыкли!

Красноорловского коллективного хозяйства. Приезжавшие сюда колхозники с тоской поглядывали за озеро. Всего в четырех километрах, за лесом, даже воздух был другим – бодрым, побуждающим к новым свершениям. Здесь же приезжих гостей, как правило, тянуло в сон. Народ окрестный болтал про деревенских жителей всякое.

- Вот сколько у нас в колхозе на сто пятьдесят человек будет увечных? Ну, один-другой. А у них на тридцать-сорок жителей без счета калек. Однорукие, одноногие, слепые, беспалые. Есть даже, судачат, мужик без хера!

- Да ну?

- Точно! Старики говорили – проклятое там место.

- А кто его клял? За что кляли?

- Кто знает! «Преданья старины глубокой…»

- Деды дело говорили! В прежние времена никто никого зазря не клял. Как местные там живут? Нет, люди, конечно, хорошие! Наши люди, советские. Хоть бы и без хера. Никому два раза повторять ничего не надо. Потребители крепкого самогона отсутствуют как выраженный класс. Трудятся беззаветно, как и следует работать гражданам молодого рабоче-крестьянского государства. Но только трудодень закончат, шасть к себе за заборы – и тишина. Такая тишина! Как в могиле. Двоеданы чертовы! Ну, давайте хоть избу читальную им там поставим. На две комнаты! Зачем такую большую? А комсомольцы наши красноорловские, опять же, будут к ним ездить. Где им агитацию казать, самодеятельность? Киноустановка, запишите, пусть теперь чаще туда заворачивает…

- Детей вот у них мало...

-Что?

- Детей там, говорю, два с половиной человека.

- А чего у них мужики на бабах делают? Те, у которых всё на месте. Молятся? Может, и такое. Они же все там намоленные – просмоленные – черным заговором заговоренные! Восемь мужиков на войну ушли, восемь вернулись! Где еще подобное видано было? Пять похоронок пришло, и все эти пятеро после войны, кто через год, кто через два, все равно назад возвратились!

- Мне мать рассказывала, а мою мать вы все знаете, она бы пустяковину никогда вслух не произнесла. Значит, ребята там родятся сразу особенные. Они растут вдвое дольше обычных детей. Она сама видела, своими глазами, как за десять лет паренек Половниковых практически не изменился. Попробуй, прокорми такого! Вот потому детей семьи и не заводят!

- Ерунда какая-то…

- Да сам ты ерунда!

***

Деревня меж тем жила себе да жила, равнодушная к пересудам чужих людей.

- Слышала кума, что про нас толкуют?

- Ну, слыхала. Вам это на самом деле важно? Эх вы, людишки-людишки!

Из девчонки деревня превратилась в молодку, а потом потихоньку, согласно закону жизни, и в старую деву. Гордую молчунью с поджатыми губами, никому не показывающую своих разочарований. Она знала, для чего существует, а люди… ну что ей эти люди? Сколько она их перевидала!

Человек создание слабое. Человечку дай покой, дай достаток, так и не поймешь, во что он превратился. И названия этому никакого не придумаешь! Ничего нет хуже сытого, покойного времени! Гордеет от него человечек, начинает пускать корни, хочет подольше задержаться на земле. Гонит от себя мысли, что он никто, ищет смысл. А уж, коли о смысле разговор зашел, пиши – пропало…

***

- Между нами говоря, товарищи члены первичной парторганизации, борьбу за нового советского гражданина мы с вами проиграли!

- Кому проиграли? Америке?

- Чего? Фуерике! Прошу прощения, не сдержался! Между прочим, ничего смешного. Довели! Суевериям проиграли. А еще старому укладу. Деревня эта красноорловская, проклятая, вечным бельмом будет в наших глазах цвета алого знамени. Как существовали они своей первобытной общиной каменного века, так и до двадцать шестого съезда Коммунистической партии дожили. И ничто мы с вами поделать не смогли. Вот давайте коснемся факта присутствия номерного фонда. Про что я? Про номера на домах. Мы им номера вешаем, они снимают! И ничего мы поделать не можем! Пишите им «на деревню дедушке», пятый дом со второго конца. Нет, на сегодня мы не закончили. Раз пошла такая пьянка, поднимем еще один важный вопрос. Почему путевка во всесоюзный лагерь «Орленок» пропала, нам доложит товарищ Ястребова. Заболела? Надеюсь, это не помешает нам объявить ей строгий выговор? Оправдания не принимаются, товарищи общественные защитники. Это была ее идея вручить путевку кому то из деревенских детей. В отчетах этот факт не упоминайте. Как я в райкоме буду людям в глаза смотреть? «Родители не отпустили», – это вообще не объяснение. Плохо работаем, товарищи, просто отвратительно! Всего вам хорошего, заседание закончено!

Юрий Вилорович, задержитесь на минуту, пожалуйста. Присядьте. Вот скажите, вы не замечали примеров саботажа распоряжений руководства? Про то я, что несколько наши товарищей, не хочу сейчас произносить эти имена, будто бы симпатизируют этой деревне. Я специально посмотрел отчеты. Ни одно из решений не было доведено до исполнения. Как думаете, это они из-за идеологической слепоты, или, может, корысть какая? Да хотел бы я ошибаться, очень хотел. Я, конечно, не старожил. Человек, можно сказать, в этих местах новый и порядков здешних, во всей полноте, знать не могу…

***

Ему не стоило большого труда убедить детей, в последнее время они на все безропотно соглашались, но когда пришло время отправляться в путь, он понял, что дети очень боялись предстоящей процедуры.

Ну ладно, я понимаю малышей. А чего трястись опытным, прошедшим закалку школой, ребятам? Видимо, за компанию. Иначе этот феномен никак не объяснить…

Боязнь боязнью, но пошли все, никто не отказался. Медленно, постоянно оглядываясь, отряд численностью в шесть стриженых голов протопал по пыльной дороге. Ниночка, самая маленькая, всхлипывала каждый раз, когда спотыкалась на изрытой гусеницами тракторов земле.

Гляди ты! Трясется, но упрямо идет вместе со всеми. Малявка, а тоже понимает, что так будет лучше.

Прогулка была недальней. Пространство позади машинного двора, за бочками с солидолом, он присмотрел заранее. Найти место, где в этот месяц днем не было бы взрослых, непросто. Один раз в году, в августе, деревня становилась непривычно многолюдной. Посторонние, чужие «южные» люди, приезжали сюда на нескольких автобусах. Оккупировали деревню на неделю, или полторы, покуда не управлялись с работой. Ночевали вповалку на матрасах в клубе или в школе. Хорошо хоть без дела не сидели, а значит не слонялись по округе. После трудового дня только о сне и думали.

В августе в деревне стригли колхозных овец, сгоняя стада со всех близлежащих пастбищ. Жалобно блеющих животных со спутанными передними копытами заваливали на бок крепкие руки тех самых съехавшихся на заработки чужаков. Черноглазые мужики, перекликаясь на непонятном гортанном языке, ловко орудуя устрашающего вида ножницами, или большими электрическими машинками, быстро оболванивали животное под ноль. Замазывали случайные порезы солидолом. Развязав, пинками гнали в загон для остриженных. За минуту превращали грозно выглядевшего взрослого барана в голого, худого, дрожащего от злости и унижения подростка.

- Гэлин! Гэт! Нэ бахирсан, эклаф?

Мол, а ну давай! Пошел отсюдова! И не гляди на меня так! Урод – в жопе ноги!

Хороший такой чужой язык. Звучный, выразительный. Вечером он специально нашел того рабочего, поинтересовался трудно ли объясняться на чужих языках. Такой красивый язык стоило запомнить, чтобы говорить на нем в новой жизни.

Весь деревенский быт в эти дни концентрировался возле трех стоящих в отдалении от жилых домов больших сараев. Вокруг огромных, пахучих тюков с шерстью ругались и выясняли отношения. Подсчитывали, взвешивали, отгружали сырье на постоянно подъезжающие-отъезжающие машины. Тут же в полдень выбирали из загона жертву – агнца справнее, чем другие. Ощупывали его со всех сторон. Гладили по голове. Восклицали, непонятные слова, поднимая ладони к небу. Резали ему, беззащитному, горло, сливая кровь на землю. Потрошили бездыханную тушу. Варили ароматный бараний суп для всей артели. Да что там артель, большинство деревенских насыщались тем супом. А наиболее ушлые еще и на ужин остатки с собой прихватывали, разливая мутный бульон по заранее припасенным бидончикам.

- А чего? Картохи туда покрошишь, вот тебе и полноценное питание…

Полдень. Шансов на то, что кто-то из взрослых обратил бы внимание на странную процессию, заинтересовался, окликнул детей, практически не было.

Единственным организационным просчетом было не захватить с собой в чем-нибудь воды. Солнце палит вот уже несколько дней подряд, вокруг нет ни одной лужи. Подумав, он велит всем плевать в стеклянную банку. Стеклышком собирает у детей кровь вокруг порезов, смешивает со слюной. Добавляет несколько щепоток сухой земли, и, строго оглядев всех присутствующих,

смотрите мне, чтобы без соплей,

принимается за дело. Дети терпят. Сжав зубы, стараясь не смотреть на свои раны, ждут окончания процедуры. Все знают, что так надо. Все понимают, в какой они опасности.

Часть первая

Пока по плохой дороге небольшая компания не спеша добралась до маленькой, со звонким ласковым именем деревни, пока помощники сгрузили и занесли в избу гроб, стемнело. Расплатились с «санитарами» заранее, так что те выполнили свою скорбную работу и безмолвно покинули жилище. Однако убрались восвояси они не сразу. Курили у ограды втроем. Спорили, как разделить выручку. Договорившийся с Богом мужик запоздало претендовал на большее, чем у остальных, вознаграждение, гнусаво выпрашивая дополнительный бакшиш.

- Без меня вы бы все равно сегодня ни копейки не заработали…

Товарищи пререкались, а потом все вместе унимали раздраженного незапланированной задержкой шофера.

- Я вот сейчас брошу вас тут! Пешком семь километров, на ночь глядя, отшагать не хотите?

- Тю! Глядите, напугал ежа голой жопой! Денюшки-то, вот они!

- Да ты скорее удавишься, чем без оплаты уедешь! Так что стой молча. Не мешай серьезным пацанам важные вопросы обсуждать!

- Ах ты…

Когда коричневая машина все-таки укатила, оставшиеся в доме люди еще с час сидели молча. Старики Поповы, не видевшие Олега много лет, будто повинность отбывали, ни словом не выказывая родственных чувств. Прямые спины, взгляды в сторону или поверх голов. Разговор первыми не начинали.

Что? А то. Где? Вон там возьмите. Когда? Знать этого мы не можем…

Отвечали односложно и опять замолкали надолго. Когда пришло время собрать ужин, все присутствующие с облегчением спрятались за суетой. За стуком выставляемой посуды, бульканьем в бабкином чугунке, нарезкой хлеба, очисткой наскоро сваренной в мундирах картошки. Только часа через полтора, дед к тому времени употребил пару стаканчиков водки, слова бабки стали складываться в имеющие хоть какой-то смысл, предложения.

- Теперь уже не то, что прежде. Всё по-другому! Сколько ты не был у нас? Больше десяти годочков прошло. Да, дед? Чего молчишь, как сыч? Хоть бы слово сказал ребенку.

Как в девяносто втором совхоз в Красноорлово развалился, так и здесь жизнь, считай, совсем остановилась. Что тебе еще рассказать? Сколько человек осталось в деревне? Меньшиков с женой. Семенова. Сергей Сергеич Онуфриев – Сашкин отец, сосед. Сестры Бобровы. Демидовых мать. Поточка. Ванька Ведемеев. Нинка Добычиха. Прохоровы, двое. Бабка – казашка. Мы с дедом. Ну и Дарья, конечно. Помнишь Дарью? Ослепла она давно. Говорить то ли не может, то ли не хочет, но так и живет одна в своем доме, упрямая ослица. Дворов много пустых, это да. Скот колхозный сто лет как распродали. Трактора, которые еще можно было использовать, эвакуировали своим ходом. Комбайны старые раскурочили и побросали где попало. Юрченки же! Юрченко Петра еще забыла, курица старая. С того края проживает, с которого вы в деревню въехали. Бобыляет Петро и народа дичится, только с одной Валентиной Меньшиковой и разговаривает. Выпивает, конечно. Много больше вливает в себя, чем приличному человеку положено…

Бог иногда выразительно покашливал в сторону разговорившейся бабки. Мол, лучше бы ты, старуха, раньше болтала, а сейчас полезнее помолчать. Или про другое. Просили же тебя, говорить медленно и с паузами… – но всем было сейчас наплевать на Бога.

Какие-то имена Олег, видимо, припоминал, и это было хорошим признаком. Не отрывающий от него взгляда доктор заметил, что один раз у «покойника» приподнялась бровь, а через пять минут тот будто бы многозначительно хмыкнул.

Фамилии, производившие впечатление много лет назад, при жизни, тревожат, получается, и «после смерти». Он реагирует! Если мне не показалось, то это попросту грандиозно!

- Меньшиковы, значит, угорели в прошлую зиму, закрыли рано вьюшку. У Семеновой приступ, сердце во сне остановилось. Сергей Сергеевич рубил дрова, колун ему в ногу отскочил. Не довезли до больницы, не успели, истек кровью. Юрченко утонул ночью на озере. Лодка перевернулась, когда сети ставил. Казашке голову проломили, она самогоном торговала. Кто-то из проезжавших через деревню, наверное, не свои... – бабка Анна, спохватившись, что забыла главное, заговорила быстро, поглядывая на насупившегося деда. Рассказала все, как запомнила. Как научил ее сказать этот странный худой человек.

А еще доктор, называется. Что они сделали с тобой, Олежка, в этом своем городе? Живого мертвеца привезли, вот и вправду. Не съел ни крошки, не выпил ни капли.

Олег так и просидел как истукан за столом с отсутствующим видом. Несколько раз он будто что-то хотел произнести, однако то ли дыхания ему не хватало, то ли нижняя челюсть, подвязанная к голове бинтом, была зафиксирована слишком крепко.

- А вы? Как вы умерли? Как ты умер, дед? – это были его единственные слова. Тихие и еле различимые. Прошелестело, а потом треснуло в воздухе. Будто лопнул пролетавший мимо мыльный пузырь, обдав стариков холодными невидимыми колкими каплями.

Дед, не выдержав, шваркнул изо всей силы ладонью об стол, сбросил на пол стакан. Бабка громко заголосила, и в тот момент Богу показалось, что все, к чему они так долго готовились, с трудом договаривались, обсуждая с руганью каждую деталь, пошло насмарку.

23 – 26 августа 1995 года. Отец и сын

1.

Утром с первой попытки Олег не смог открыть глаза. Новые ресницы, изготовленные на совесть из тонкой, успевшей слегка заржаветь проволоки, плотно удерживали веки. Верхние волоски сцепились крючьями, крест-накрест с нижними подволосиями.

Это теперь, вероятно, специально так делают. Для того, чтобы очи у покойников не открывались при прощании. Не пугали живых людей.

Он медленно поднял ладони, прижал к глазницам. Он почувствовал, как острая проволока врезается в руки, оставляет глубокие бескровные царапины, но боли не ощутил. С первого раза не получилось, но после многократного воздействия Олег справился. Глаза открылись.

Здравствуй, старый знакомый, покрашенный коричневой краской потолок!

После морга у него оставалась какая-то субстанция в ушах.

Что там? Вата! Это просто вата. Какое противное ощущение. Пальцы окоченели и не гнутся. Вату никак не подцепить…

Чтобы избавится от неприятной, обволакивающей ватной тишины, он протолкнул комки как можно глубже. Сначала правое ухо, затем левое. Почувствовал легкий хруст разрушающейся ушной перегородки в начавшей разлагаться голове. Ватные тампоны провалились в пустой череп, тишину сменили звуки деревенского дома. Здесь томно токали старые часы с ходиками, поскрипывал стул рядом с его кроватью.

Хорошие звуки! Привет, часы! Узнаете меня? Я – Олег…

Усталый, не выспавшийся, в мятом костюме, Бог терпеливо ожидал пробуждения своего пациента. Сидел напротив, покачиваясь вперед и назад. Смотрел пытливым взглядом.

- Доброе утро! Как вы себя чувствуете после вечернего взрыва страстей? Давайте подниматься!

Положил руку на пульс. Немного оттянул вниз веки. Знакомый ритуал, от которого, оказывается, не скрыться и на том свете. Лежащий на кровати человек слабо поморщился. Частицы кожи с его распадающегося на атомы запястья остались на пальцах доктора, но тот продолжал говорить, ничего не замечая.

Нехорошо. Надо как-то сообщить, чтобы он не заразился моей смертью. Но как сказать, если человек болтает без остановки?

Иногда, впрочем, это бывало во благо. Пару раз он сказал Богу про такие вещи, которые ни при каких обстоятельствах не могли быть упомянуты. И ничего! Доктор, увлекшись очередным своим монологом, не услышал и не отреагировал.

- Значит так, Олег Витольевич! Подведем промежуточные итоги. Вы скончались позавчера около семнадцати часов. Ваш сговор с доктором Яркиным удался. Вы попросили, и он ввел вам смертельную инъекцию. С ним после его смерти разговор будет отдельный. С убийцами у нас все решается просто. Как и с самоубийцами, слышали, наверно? Но официально вы жертва, так что, считайте, вам повезло. Хотели умереть и умерли. Несколько дней вы пробудете в доме двоюродных дедушки и бабушки. Не девять дней конечно, намного меньше. Потом мы отсюда уедем. На сороковины, собственно говоря, суд, который и определит дальнейшую вашу судьбу. Предупреждая вопросы, которые вы теоретически могли бы задать, скажу, что вы сейчас как бы между двумя мирами...

Бога сбила тень усмешки, будто бы мелькнувшая на губах «покойника».

Реагирует? Нет, показалось. Не реагирует.

Доктору было неловко за всю эту мистическую мешанину, но он знал, усвоил за много лет: чем длиннее предложения – неважно, о чем они, – тем сильнее будет успокаивающий эффект для пациента.

Главное, не переборщить со временем. Кажется, он опять засыпает…

- Нет, нет! Давайте уже приходить в себя, начинать жить после смерти! Правила у нас тут простые. Мы не открываем ставни. Не выходим из дома без моего разрешения. Ни с кем без него же не общаемся.

Старики ваши временно покинули селения горные, чтобы помочь внуку освоиться на новом месте, но докучать нам здесь они не станут. Поживут в другом доме, у сестры вашей бабушки. Видеть вас двадцать четыре часа в сутки? К такому наказанию их никто не приговаривал. Анна Ильинична обеспечит вас питанием. Это пока необходимо, так как в новое состояние вы перейдете после Страшного суда. А пока что в прежнем объеме будете принимать таблетки. Жить привычной жизнью, постепенно привыкая, так сказать, к миру иному...

Бог выдохся. Безмолвный, апатичный и бледный человек на кровати за весь монолог не выказал никакой заинтересованности его содержанием. Просто лежал, иногда медленно поворачивая голову из стороны в сторону. Прислушивался, как внутри его пустого черепа перекатываются ватные тампоны.

- Неужели все напрасно? – в отчаянии подумал доктор. – Нет, не может быть! Неужели вчера показалось? Ну нет. Он задал конкретный вопрос! Дважды отреагировал во время вечернего монолога старухи Поповой. Кем же она ему приходится на самом деле? Ладно, не важно. Будем надеяться, что положительные сдвиги будут попозже. Да я сам еще не в лучшей форме после тяжелого переезда. Чего ждать от больного человека? Для адаптации на новом месте необходимо время. Вот только времени у нас немного…

2.

Пустующих построек в деревне стояло навалом. Это плюс. Необходимый дом, как назло, был занят. Это минус. Напротив избы Поповых обитала полоумная бабушка с какой-то странной, похожей на кличку, фамилией.

Нет, для наблюдения нам необходим именно этот дом!

Пока добровольный помощник договаривался с бабушкиной дочерью, пока перевозил к ней мать, они потеряли уйму времени.

Сложнее всего было убедить родственников Олега. Бабка голосила, дед впадал в ступор. Деревенские сплетницы поняли: что-то происходит в этих двух расположенных друг напротив друга хозяйствах. Стали ежедневно таскаться сюда. Проявляли любопытство, часами сидели на лавках – совершенно ненужное нам внимание. Но теперь вроде всё позади. Плюсов оказалось больше, плюсы победили. Со вчерашнего вечера никто из интересующихся чужой жизнью не объявлялся. Буянившего старика удалось уговорить.

- Надолго ли он успокоился? Сколько у меня вообще времени? Как его подсчитать? Может, не ждать завтрашнего утра, а начинать эксперимент сегодня? – думал Бог. Деревню постепенно накрывало послеполуденным летним зноем. Вернувшись от Поповых, он тяжело опустился на хлипкий стул в кухне. Из окна отсюда хорошо просматривались забор и калитка дома, в котором сейчас лежал на пухлой бабкиной перине его двадцатишестилетний пациент. Человек, несколько дней считающий себя мертвым.

- Как себя чувствует наш товарищ?

Что? Что он спросил? Что-то про самочувствие. Банальный, никчемный вопрос! А что, кто-то ждал от доктора Яркина других?

Бог встал, выпил воды и вошел в горницу. Алексей делал вид, что читает старые конспекты. Он успел хорошо выспаться и аккуратно разложить свои вещи на новом месте. Бог подавил раздражение. Ему пришлось опять напоминать себе, что это чувство устарело и ничем не оправдано. Когда остальные врачи постепенно, один за другим, бросали ординатуру, помогая женам торговать на городском рынке, растворяли без остатка свои способности в щелочи девяностых годов, этот парень держался. Зарабатывал непонятно где и непонятно чем, но каждый день сопровождал заведующего отделением на обходе. Записывал за ним, терпел насмешки коллег. А теперь вот бросил все, уволился из больницы, стал пособником, фактически «соучастником преступления».

Масса, масса достоинств! И ни одно из них не перекрывает моего раздражения…

Владимиру Гавриловичу не хотелось отвечать на вопрос спутника, но он заставил себя заговорить через силу.

Спрашивает, а глаза отсутствующие, видно, что нисколько это ему не интересно! Поразительное все-таки существо!

Бог начал обстоятельный рассказ, стараясь не смотреть на сидящего за столом молодого врача, на его раздражающе старомодные очки и отвратительную залысину.

В конце концов, можно представить, что я перед аудиторией медицинского института, где меня внимательно слушает молодежь. К этому нужно быть готовым, потому лишняя репетиция не помешает. Ну, а что в любой группе есть неприятные преподавателю слушатели, так это совершенно обыденное дело…

- Сколько времени прошло с того момента, как Олег Витольевич остался один? Минут двадцать? Теперь он, разумеется, поднялся. Он сидит и неотрывно смотрит на фотографию, которую я оставил напротив его кровати. Он уже пытался отвернуться, пытался лечь и закрыть глаза, но снимок прочно завладел его вниманием. Он пересядет на другой стул, будет кружить по комнате. От волнения ему покажется, что он хочет есть. На кухне прикрытые тарелкой лежат вареные яйца, огурцы, колбаса, лепешка со сметаной. Возможно, он сможет отломить небольшой кусок, но проглотить вряд ли сумеет. Мы позже найдем этот кусок лежащим под столом.

Если хватит сил, он будет открывать ящики, ворошить белье, выбросит одежду из шкафа, перевернет бабкину вазу с подвядшими ромашками. Потом вдруг заметит беспорядок, испугается, станет лихорадочно собирать вещи. Если ему повезет, случайно порежется об осколок вазы. Если нет, ударит кулаком в зеркало, кухонное окно или стену. Мы сознательно идем на этот риск. После этого, после освобождающей боли, он сможет взять фотографию в руки. Возможно, чего-то испугается. Он свернет карточку вчетверо. Вшестеро. В восемнадцать раз. Уберет в карман. Спрячет так глубоко, что, когда, наконец, решится рассмотреть снимок подробно, ему понадобится веревочная лестница, чтобы спуститься в шахту этого кармана. Но, впрочем, это будет не сегодня и не завтра. Это произойдет, когда придет время. То, что он обнаружит на дне… В том, что он разглядит на фотографии, заключается наш единственный шанс!

Я не верю, что что-то важное произойдет в деревне, слишком много болезненных воспоминаний из детства скрыты здесь за фантазиями, но пройти этот этап необходимо. Все самое важное случится позднее, когда мы вернемся в город. Да-да! Именно так! – Пожилой доктор закончил и поспешил вернуться на кухню. Ему захотелось записать несколько важных для будущего исследования мыслей.

3.

- Идем! – Олег стоял на верхней ступеньке крыльца, не решаясь отпустить дверную ручку, а Бог терпеливо ожидал внизу. – Пора! Шаг за шагом. Давай, потихоньку… Раз! И другой ножкой… Вот видишь. Ничего страшного…

Первый день «медицинской экспедиции» заканчивался. Жара потихоньку спадала. Они вышли со двора через заднюю калитку. Двигались медленно, практически на ощупь. Усталый старый Бог, как ребенка за руку, вел своего спутника по заранее протоптанной тропинке.

Дедов дом, пятый от въезда в деревню, стоял на высоком берегу. За свинарником и хлевом, возле круто заросшего бурьяном спуска к озеру пряталась в высокой траве отремонтированная недавно скамейка. На нее и присели. Лицом к воде, спиной к насущным заботам. Несколько минут сидели молча.

- Пора, – повторил Бог. – Закрой глаза и иди за мной. Раз. Два. Три. Давай прогуляемся. Ничего не бойся! Тебе надо вспомнить. Тебе надо пройтись по давно знакомым местам, вот и все. Мы стоим вдвоем на окраине деревни. За нашей спиной дорога на Орликово. Огороды с картошкой слева и справа. Покосившиеся за последние годы заборы. Через пятьдесят метров они выправятся. Десять. Двадцать. Сорок. Пятьдесят шагов. Видишь, сколько мы смогли пройти, и ничего не случилось! Абсолютно ничего страшного. Дома выпрямились и снова стали крепкими. Мы идем мимо них, посреди широкой пыльной дороги, преодолевшие время и вернувшиеся в прошлое.

Вот клуб с библиотекой! Любимое место? Сколько тебе исполнилось в то дождливое лето, когда ты был здесь единственным читателем? Вернись сюда завтра, без меня. Встань перед разбитым окном и загляни внутрь. Кинозал, будка механика! Все знакомо, все помнит того мальчика. От клуба до дома деда двести метров. Мы проходим это расстояние за несколько секунд, а в детстве ты не спеша шел минуты две. Здесь я оставляю тебя. Видишь, в доме шевельнулась занавеска, это я смотрю тебе вслед.

Поворот направо, дорога к заброшенным старым сараям и машинному двору. Вон там спины уходящих детей, погляди! Тебе одиннадцать? Летом восьмидесятого года ваша неразлучная компания впервые собралась вместе. Сегодня не догоняй их, иди дальше. Вот дом твоего лучшего друга. Что именно напугало тебя той ночью? Поговорим об этом позже. Пять домов слева, четыре справа. Ты у магазина. За ним еще один поворот направо. Налево спуск к озеру. У каждого двора, стоящего на этой стороне, была своя тропинка к воде, а этот – общий, парадный, ныне заросший травой. Пятьдесят метров, и ты подойдешь к дому Дарьи Жилиной, другой твоей двоюродной бабки. Туда можно не заходить. С этим жилищем тебя почти ничего не связывает…

Если пройти вперед, дойдешь до заброшенной школы. Тоже мне школа! Такая же изба, как остальные, разве что только без забора. Однако с большой верандой, на которую ведет отдельная дверь. Деревенский шик конца семидесятых! Построено, но никогда не использовалось. По крайней мере, в твоих рассказах веранда никогда не присутствовала. Люди обходили ее стороной и сразу поднимались на школьное крыльцо.

Август восемьдесят третьего. Такой же, как и сегодня, тихий летний вечер. Что случилось в школе двенадцать лет назад? Пропавшие дети, мрачные средневековые тайны… Давай разберемся с этим раз и навсегда. Теперь, после смерти, страха быть не должно. Завтра утром ты выйдешь из дома и спокойно пройдешься по деревне. Вспоминай! Вспомнишь – и расскажешь мне. Это наш единственный шанс. Прочертим прямую линию. От дома к клубу, от клуба к школе, больше никуда ходить не надо. Я уверен, все ужасы рассыплются, окажутся банальными страхами. Вспомнить – значит обрести покой. Покой теперь, после того как ты умер, единственное, что тебе необходимо.

4.

Вечером они сидели втроем, погасив свет. В лампе необходимости не было. Луна отражалась, раздваиваясь в больших не прикрытых ничем бочках с дождевой водой, стоявших на улице под окнами кухни. В воде плавал мелкий мусор и утонувшие насекомые.

- Давайте оставим только этот прекрасный и странный источник света, друзья! – предложил Бог. Оставили как есть, «друзья» против лунного освещения не протестовали. Собравшиеся за столом пили водку и закусывали, поглядывая на глухие ставни дома напротив. Гость, помогавший им в подготовке – услужливый деревенский мужик – пил из стакана. Он рассказал несмешной анекдот и деликатно умолк, когда настало время монологов разомлевшего со второй рюмки Бога.

- Сколько осталось мальчика, которого больше нет, в человеке, спящем сейчас крепким медикаментозным сном в доме напротив? Я не знаю. Но, чем его больше, тем выше наши шансы. Как работают механизмы памяти? Сейчас расскажу. На них-то, на эти причудливые аппараты, вся наша надежда. Для того чтобы вспомнить, необходимы стимулы. В рассказах Олега частенько фигурировала скамейка за домом, его детский штаб, символ его одиночества. За прошедшие годы она, конечно, разрушилась, потому я и попросил вас заранее привести ее в порядок. Скамейка – наша отправная точка. Все остальные точки он обязательно отыщет самостоятельно. Знакомые дома, деревья, запахи. Неизвестно, что именно окажется спусковым крючком! Спасибо вам! Как, простите сердечно… я забыл ваше имя…

- Иван Иванович…

- Спасибо вам, Иван Иванович, за помощь в организации дела! Алексей Владимирович рассказал мне, каких нервов стоила подготовка! Хорошо, что получилось не вовлекать в происходящее деревенских жителей. Я знаю, что история эта имела в свое время резонанс. Обросла, так сказать, чуть ли не мистическими слухами. Мне не хочется играть на чувствах людей, живших здесь в восемьдесят третьем году, свидетелей того давнего происшествия. Хочу еще раз подтвердить: самое большее через три дня нас тут не будет. Это место для моего пациента сильнодействующее средство. В больших дозах оно ему категорически противопоказано. Первая прогулка завтра. Он обязательно должен совершить ее в одиночестве. Потом – анализ ситуации. День отдыха, и возможно, еще одно небольшое путешествие по деревне, в котором его будем сопровождать мы с доктором Яркиным. Вот и всё! Я очень рассчитываю на то, что мы останемся незаметными для местных жителей и никого не потревожим…

5.

Его последняя ночь прошла практически без сна. Ранним утром, еще до прихода Бога, Олег придумал засунуть в голову старый дедов радиоприемник. Надо было чем-то утяжелить ее, невесомость пустой черепной коробки сильно раздражала и мешала сосредоточиться. Результат оказался весьма достойным. Приятная тяжесть придавливала подбородок к груди. Голову, правда, несколько перекосило вправо, но хотя бы больше не бросало из стороны в сторону при ходьбе. Более того, микросхемы транзистора помогали ему лучше воспринимать

Вот что значит наука!

происходящее вокруг. Молодой человек несколько раз самостоятельно, туда-сюда, прошелся по горнице и остался доволен результатом. Надо было сделать это еще вчера. Глядишь, и то, что говорил на скамейке Бог, было бы более понятным. Ему не хотелось подводить доброго Бога, которого он полюбил с самой первой встречи. Олега тогда убили в первый раз. В этой самой деревне перед тем, как вспыхнул пожар в школе. А другие люди, еще не понимавшие, что он мертв, отвезли в больницу. Держали в страшной комнате без окон, мучили, пока доктор Бог не прогнал их всех. Олег хорошо помнил, как тот впервые зашел к нему. «Здравствуй, я доктор Бог, – сказал добрым, спокойным голосом. – Я тебя вылечу», – и взял за руку. И вылечил бы обязательно, будь Олег живым. А мертвого-то что? Мертвого врачевать бесполезно.

Что же он говорил вчера?

Исподволь шагать, рождаясь, боясь, трясясь. Двести метров. Одной линией. Чертить линию в школе. Школа для мертвых детей. Нормально. Не боятся. Прочертить, несмотря ни на какие препятствия.

Олег не понимал смысла этого задания. После второй смерти ему стало трудно воспринимать слова и мысли живых людей. Но ничего. То, что он принесет Богу, ответит на все вопросы лучше человека.

Олег, конечно же, не стал ни о чем переспрашивать, когда Бог пришел проводить его. Отказался от помощи, спускаясь с крыльца, и был рад увидеть улыбку надежды на усталом лице доктора.

День был не такой жаркий, как вчерашний. Легкий ветерок сдувал пыль с домов, людей и событий прошлого. На улице микросхемы транзистора начали работать на прием. Местные жители, укрывшиеся в своих домах, говорили про Олега. Ничего не понять. Будь это мертвецы – голоса звучали бы четко и ясно. Плохи дела. Похоже, бабка обманула, в деревне было много живых, а их слов, как ни прислушивайся, ему не разобрать.

Пощелкав переключателем, можно было настроиться на волну, по которой транслировали прошлое.

- А ночами по деревне опять клоун ходит! – услышал он знакомый голос из детства и поспешно поменял регистр настройки. Это было неприятное и страшное воспоминание.

- Ну почему? Почему все не может быть так, как было прошлым летом? – на этой волне говорил он сам. Вернее умолял и упрашивал. Какой же это год?

- Не может, и всё. Мы тебе про это ничего сообщить не способны…

- А кто способен?

- Книга! Ищи черную книгу!

- Где мне ее искать? В библиотеке?

- Можно и в библиотеке, почему бы и нет…

Ему было интересно переслушать этот и другие разговоры, но следовало продвигаться вперед. Ветер подул в спину. С помощью паруса спины легко заскользила по пыли левая нога, потом правая. Нужно воспользоваться ситуацией. Погода позволяла экономить силы.

Бог не торопил Олега. Доктор постоял немного у дороги и пошел, загребая штиблетами пыль, в дом старухи Поточки.

Что он там делает? Вот вернусь, и пока Бог читает книгу, можно будет настроить радиоприемник на необходимую волну. Переслушать старые разговоры…

Ровно в полдень Олег стоит перед застекленным окном библиотеки, единственным выходящим на дорогу. Окна зрительного зала глядят разбитыми ошметками рам на другую сторону, на задворки. Перед тем как остановиться, он смог обойти клуб кругом и даже подобрал небольшой обрывок кинопленки, валявшийся рядом с сорванной с петель дверью в царство киномеханика. Впрочем, подобрал ненадолго. Скрюченные пальцы тут же уронили находку обратно в пыль. Олег протиснулся в разоренную проекционную будку. Техники внутри не было, только кирпичный постамент для киноаппарата торчал из пола нелепым столбом. Через большой пролом на месте проекционного окна Олег оказался в зале, прошел клуб насквозь и вышел на улицу через безвольно болтающуюся на ветру дверь с облупившейся голубой краской. Библиотечное окно покрывал толстый слой песочной пыли. Негнущейся кистью руки, тыльной стороной,

Почему же так долго не проходит окоченение конечностей?

он неловко трет стекло. Пыль оттирается трудно, песочный наждак царапает кожу запястья, но теперь сквозь серую пелену можно разглядеть двоих – взрослого и ребенка. Нестарая еще женщина-библиотекарь и мальчик беседуют среди стеллажей с книгами. Пока Олег пытается вспомнить имена тех, кого видит, картина темнеет, становится едва различимой.

Мимо по дороге проезжает грузовик с потрепанным брезентовым тентом, тень от которого затемняет окно. Машина тормозит. Водитель, не отнимая рук от руля, хмуро смотрит в спину застывшего незнакомца, старающегося рассмотреть что-то среди обломков книжных шкафов. В верхнем углу рассохшейся оконной рамы, над шеей любопытного, словно нож гильотины, нависает осколок грязного стекла. Если сорвется, то рубанет крепко…

- Эй, парень!

Человек у окна никак не реагирует на оклик.

- Эй, белая рубаха! Я с тобой разговариваю!

Так и не дождавшийся ответа, шофер тихо матерится, жмет на педаль газа, и машина с ревом уносится, скрывая деревенские дома в гигантской пыльной буре.

Тень исчезает, происходящее за стеклом опять принимает реальные очертания. Мальчик по ту сторону оконной рамы, воспользовавшись отсутствием библиотекаря, собрал на полу читальни все книги черного цвета. Все, кроме единственной. Стоящей на самой высокой полке, до которой не дотянуться ни со стула, ни с библиотекарского стола. Стараясь рассмотреть буквы на корешке, ребенок включает в комнате освещение. Лампочка на мгновение вспыхнув белым вулканом лопается, ослепляя Олега. Когда гигантские блики в глазах уменьшаются до маленьких пятнышек, в комнате можно разглядеть сердитую женщину, рассовывающую книги по полкам, но это уже не интересует парня, и он быстро возвращается в клуб, вновь пройдя через болтающуюся на петлях дверь.

В большом зале учреждения культуры идет ремонт. Красноорловские рабочие увеличивают сцену и меняют потрепанный киноэкран. По периметру в большом количестве стоят еще не распакованные зрительские кресла. Красивый новый биллиардный стол уже опробован приезжими и заслужил самые высокие оценки. Вычищенные створки окон распахнуты настежь, шторы затемнения сняты для стирки. Привыкший к полумраку зрительный зал щурится вместе с Олегом от заливающего его непривычного яркого солнечного света.

Мужики-работники в это время обедают вареными яйцами на пустыре за клубом. Разливают на четверых припасенную к обеду чекушку водки, традиционно костеря «местных бездельников, не проявляющих интереса к вопросам благоустройства деревенского быта». Конечно, так красиво мог бы выразиться только доктор Бог. Слова, которые употребляют селяне из-за озера, особым изяществом не отличаются.

Зря они так…

Пока взрослые заняты, в клубе осторожно хозяйничают дети. Стараясь ничего не задеть, компания прячет под правый дальний угол новой сцены уже собранный из подогнанных гладких досок небольшой белоснежный сверток. Два мальчика и девочка. Собранные и серьезные, они проводят свою секретную операцию, не совершив ни одного лишнего движения, а затем уходят так же тихо, как и появились.

Пройдя через преграждающего им выход Олега, как через пустое место, дети покидают клуб. Осторожно по очереди приоткрывают новенькую, только что выкрашенную голубой краской дверь и растворяются в ярком летнем дне. Лишь один мальчик, пропустив друзей вперед, задерживается у порога. Обернувшись, он с испугом рассматривает нежданного посетителя. Неуверенно улыбаясь, что-то спрашивает. Не дождавшись ответа, сам говорит быстро-быстро, со слезами, неожиданно покатившимися из глаз. Пока Олег ковыряет в ухе ручку радиоприемника, пытаясь уйти с волны ругающихся мужиков, паренек выбегает из дверей, оставив на голубой краске грязный отпечаток маленькой ладошки. Второй отпечаток красуется на груди Олега. Испортил рубашку.

«Иди», «Уходи»? Или «Спаси»? Что именно он мне сказал?

Это долгое «И» в коротком последнем слове – единственное, что Олег успел услышать, с опозданием переключившись на необходимую частоту.

Это уже было. Как звали того мальчика? Не помню…

Все, кажется, я пришел…

Усталость усиливает трупное окоченение, ноги больше не двигаются. Сила осталась только в руках, потому он меняет конечности местами. Непривычно конечно, но медленно передвигаться возможно. Олег осторожно спускается с крыльца, не забыв перед этим забрать в правом углу прогнившей сцены сверток, оставленный сбежавшим мальчиком. В грязную тряпицу, для надежности перевязанная крест-накрест веревочкой, замотана черная книга – его подарок Богу. То главное, ради чего он сюда явился.

- Приди к нему. Теперь твой хозяин – доктор Бог… Богов Владимир, – твердит Олег вслух, спотыкаясь на своих окоченевших, с трудом сгибающихся руках-ногах, не обращая внимания на людей, собирающихся небольшими компаниями и провожающих его мрачными взглядами. В руках сельчан топоры, вилы и лопаты. Рыжий старик заливает горючее в бак бензопилы, чтобы пилить детей на части. Надо скорее. Сверток с книгой, крепко прижатый ногой-рукой к животу, чуть не падает на землю. Надо осторожнее. Если уроню, назад не поднять. Молодой человек забыл,

Мозг же был извлечен из черепной коробки в морге больницы, помещен в банку с формалином для изучения. Выскребали большой специальной ложкой с острыми, мелко зазубренными краями, скребли тщательно, чтобы никаких воспоминаний не осталось, но, видать, не доскребли…

что именно нужно говорить, когда передаешь книгу новому хозяину, и теперь на всякий случай повторяет все слова, подходящие для этого момента. Олегу не дадут вернутся назад, теперь это понятно, но книга ответит на все вопросы доброго доктора. Что не будет ясно, дополнится информацией из мозга. Высохшие осколки серого вещества поместят в картонную трубку и через специальное отверстие будут смотреть на свет, радуясь и ужасаясь открывающимся взору картинкам…

- Приди к нему, книга… – в этот момент хорошо бы назвать адрес, но молодой человек не знает, где именно проживает добрый доктор.

Детей он не нагоняет, но в этом и нет надобности. Дети в закрытой конторе, рядом со старой молотилкой. Протиснулись в форточку, оставленную настежь на лето, чтобы свежий воздух хоть как-то проветривал давно пустующее помещение. Сидят на полу и тихо разговаривают, невидимые для любого взрослого, проходящего мимо. Не может рассмотреть своих друзей и доковылявший до окна Олег. Перед ним пыльный стол. Старые бухгалтерские счеты прижимают к столешнице пожелтевший лист бумаги. Детских голосов из-под стола не расслышать. В приемнике потекли батарейки, а натолкать в карманы запасных он не догадался. Едкая щелочная жидкость, вытекающая из аккумуляторов, заполняет голову и начинает обжигать плечо, капая на него из правого уха. Рубашка шипит и дымится. Почему так больно? И нет ветра, который мог бы сдувать едкие капли, относить их подальше, ронять на землю. Земля здесь мертвая. Земле не больно…

А как же я? Ведь я тоже должен быть мертвый. Так сказал Бог. А Бог никогда не врет.

Ветер стих, он больше не охлаждает голову, не заставляет трепетать рукава рубашки, не помогает двигаться. Кругом тишина. Это плохо. Такое бывает перед большой бурей. Буря собралась и гонится за ним, отстав ненадолго. Может, и успею. Может, не догонит. Усилием воли, почему-то не извлеченной и не помещенной в формалин нерадивым прозектором, молодой человек заставляет себя отвлечься от болезненных ощущений в распадающемся на части теле. Мне надо слушать. Мне надо услышать…

- Ты же постараешься, правда? Это очень важный день для твоего будущего. После экзамена ты станешь полноправной частью нашей компании. Тебе откроется вся истина…

- Это же не тот разговор. Это не то место, – сам себе говорит Олег. – Неужели я опоздал и на том свете? Эй! Эй. Кто вы, дети? Где вы сейчас? – стучит он по стеклу согнутым пальцем руки-ноги.

Стол резко сдвигается с места. По ту сторону окна на него в упор смотрит мальчик с острыми чертами лица. «Беги!» – тихо, но внятно, вдруг произносит ребенок, показывая пальцем куда-то за спину Олега. И еще раз, громче: «Беги. Беги...» И вдруг кричит страшно, срываясь на фальцет: «Беги-и-и...»

Олег выходит из оцепенения, пробует бежать к молотилке, но уже слишком поздно. Буря догоняет его, толкает в спину, валит на землю, точно мешок с песком. Лежа под окном, он слышит, как преследовавший его вихрь врывается в контору и переворачивает в ней все вверх дном. Детские крики тонут в завываниях ветра, затем стихают вдали.

Не успел.

Он опять не успел, и ничего с этим не поделать. От сильного удара по затылку успевший подняться на ноги Олег падает как подкошенный. Перед тем как навсегда потерять сознание, он успевает увидеть, как его отрезанная при вскрытии, а позже наспех пришитая в морге голова, отрывается и катится в сторону от тела, разбрасывая по пути лампы и микросхемы старого радиоприемника.

6.

Деревню трижды обошли вдоль и поперек. Если раньше непосвященность местных казалась плюсом, меньше будут лезть не в свои дела, то теперь в один момент это стало большой проблемой.

Двое, кто не отказались разговаривать, ничего не видели. Большинство, попросту не отзывались на стук. Закончив бегать по деревне, отец и сын долго сидели, не произнеся ни слова, на утлой лавочке под окном приютившей их избы. Когда мимо, ласково трубя, прошло вернувшееся с пастбища небольшое стадо коров, благодарно приветствующих вечернюю прохладу взмахами хвостов, спутники пошли под крышу. В доме минуло еще несколько напряженных минут.

- Владимир Гаврилович!

Усевшийся перед окном сразу после возвращения с улицы, Бог перевел взгляд на сына.

- Владимир Гаврилович, мне кажется, вы допустили одну ошибку!

Алексей заранее знал, что подобной фразы ему говорить не следует, но все равно произнес ее. Они долго ругались, припоминая прошлое. Глухо и яростно хлестали друг друга словами наотмашь. «Ты…» «А ты…» Такое прежде часто случалось после смерти женщины, которая была им женой и матерью. Много лет назад выходом из ситуации ежедневных скандалов оказался раздел жилплощади. Отец невыгодно продал их большую хорошую квартиру, чтобы купить две плохих маленьких. Неспособные мучиться вместе, родственники разъехались по разным адресам для того, чтобы страдать по отдельности.

«Ты!..», «А ты!..»

Потом, через годы, пришла пора совместной работы в больнице. Выяснение отношений переросло само себя, перешло на другой уровень. Отец создавал для сына невыносимую обстановку в отделении, придираясь к каждой мелочи. Все равно уйдешь в другую клинику. Бросишь медицину! Не выживешь на одну ставку, приползешь молить о подработке! В ответ сын находил удовольствие мучить предка равнодушным молчанием, делать несостоятельными его предсказания, да еще регулярно доводить до нервного срыва его сожительницу – старшую медсестру.

«Ты!..», «А ты!..»

Сегодняшняя ссора закончилась по проверенному жизнью сценарию: Алексей вышел из дома, оставив родителя в одиночестве. Постояв немного у калитки, он повернул налево и зашагал прочь из деревни, однако, пройдя метров пятьдесят, остановился.

На улице скоро стемнеет. Уходить в ночь, по меньшей мере, неразумно...

Приняв решение, доктор Яркин направился к избе Поповых, напротив которой он безвылазно просидел почти сорок восемь часов.

7.

В доме Анны и Витолия никого не было. Бабка, вероятно, заходила недавно и быстро ретировалась. Завернутая в полотенце, снедь стояла на кухонном столе.

Еда еще теплая. Кому это все оставлено? Она вообще хоть заглянула в пустую горницу? Видимо, нет. Поставила съестное и быстро назад, восвояси.

Бабка с дедом перебрались к сестре Анны, Дарье. Не выдержали высокого накала страстей. Вот, значит, где состоялось первое представление!

Позавчера, после того как Бог успокоил Олега двойной дозой снотворного, уровень разговора повысился до предельных децибел. Старик грозился проклясть жену, вызвать милицию, повеситься, перестрелять незваных гостей из двустволки. Доктор всерьез задумался о необходимости еще одной инъекции, но потом пообещал супругам денег. Сумма была значительная. Ну да! А при каких обстоятельствах Бог мелочился?

Развлекая Ивана Ивановича, отец подробно пересказал события первого вечера. Вчера Алексею едва удавалось сдерживаться от хохота. Сегодняшнее настроение было не таким приподнятым, на психику давило ощущение странности происходящих событий. Почему все пошло не так, как было оговорено?

Зря я в это вписался. Надо было заниматься своими делами и ни во что не вмешиваться.

Тишина опускалась на деревню. Возле некоторых дворов еще можно было слышать, как припозднившаяся хозяйка доит корову. Как возится, укладываясь поудобнее после утомительного дня, собака на цепи, недовольно квохчут случайно потревоженные куры. Но все звуки постепенно стихали, растворялись в наступающей ночи.

Алексею не хотелось включать свет. Ладно! Поводов для беспокойства не было. Олег найдется завтра целый и невредимый, никуда он отсюда не денется. Вероятно, кто-то захотел пообщаться с ним без присутствия вездесущего доктора. Молодой человек сидел, пока совсем не стемнело, глядя на дом напротив. А отец сейчас смотрит на меня!

Незаметно для самого себя Алексей принялся за чужой ужин. Когда опомнился, было поздно. Ну и пусть. Наплевать. Поев и прикрыв большую тарелку маленькой, он на ощупь двинулся в спальную половину дома, которую хозяева именовали на старинный манер горницей. Беспокойной вам ночи, Владимир Гаврилович! По улице проехала машина, свет фар на мгновение осветил комнату. А здесь ничего не изменилось со времени двух июльских ночевок…

Круглый стол посреди комнаты, пара стульев. Налево односпальная койка с периной, простыня сбита в ноги, одеяло сброшено на пол. Два окна – одно рядом с койкой, второе возле небольшого серванта – закрыты ставнями. Свет попал в комнату через третье окно, выходящее в огород. За столом расположился старый продавленный диван. Пара икон в красном углу. Направо платяной шкаф и круглая печь с железным боком. Большая хозяйская кровать с пустой, ничем не прикрытой, панцирной сеткой. По стенам три или четыре рамы. Под стеклами рам картинки.

Странно, что нет никаких семейных фотографий. Только репродукции из допотопных журналов.

Немного поколебавшись, Алексей присел на кровать Олега. Продавленный, с подпалиной, диван и голое хозяйское ложе, представлялись не слишком привлекательными местами для ночлега. Он разулся, задвинул ногой ботинки поглубже под койку, чтобы утром не наступить на них, поднял с пола тонкое одеяло и лег. Подоконник показался надежным местом для очков, ну а то, что он выбежал из дома в одних брюках и рубашке, избавило его от необходимости раздеваться перед сном.

8.

Поначалу Алексей думал, что не сможет быстро заснуть. Что там было, на этой тарелке? Сожрал и не заметил! Жареная на сале лепешка, пара крутых яиц, мясо…

Грубое и калорийное деревенское жорево пыталось освоиться в его желудке, вызывая массу неприятных ощущений. Вот зачем опять налопался на ночь? Сколько раз давал себе слово следить за питанием? Делать было нечего, кроме как в сотый раз пообещать себе начать «новую жизнь». Теперь – после отъезда из деревни. Нормально. Обещания надежный и проверенный способ успокоиться. Не грызть себя в неподходящее для рефлексии время.

Плохой сон в предыдущую ночь и экстремальный подъем победили, задвинули изжогу на третий план в рейтинге его ощущений. Необыкновенная удача! Через полчаса молодой человек стал дремать, а через пятьдесят минут увидел первые сны. Как и накануне, ему снилось нечто неясное и тревожное. Боязнь провалить зачет или ошибиться в диагнозе. Еще он опасался, что экзаменовать его придет грустный пожилой клоун – глаза навыкате, нос и рот спрятаны за дурацкой самодельной картонной маской. Какая-то женщина пела высоким голосом в пустом анатомическом театре медицинского института. Алексею надо было обязательно войти туда, но дверной замок не открывался. Ключу мешал скопившийся в замочной скважине мусор, какие-то травинки и мох.

- Олег, Олежка! – шепотом звала его женщина из-за двери, и смеялась счастливо, и говорила что-то взахлеб. Что-то, чего не разобрать ни при каких жизненных обстоятельствах.

- Я не Олежка, вы обознались. Меня зовут Алексей Владимирович. Фамилия Богов. То есть Яркин, извините. Я поменял отцовскую фамилию на девичью фамилию матери. Мой отец врач. Заведующий отделением неврологии. Ему сейчас очень плохо. Я должен помочь отцу. Мы так договорились. Откройте, пожалуйста, дверь!

Женщина в анатомичке замолчала. Скрипнув, дверь неожиданно приотворилась, и он увидел взъерошенную птицу в белом ажурном платке. Птица сидела на одном из стульев и укоризненно глядела на Алексея грустными глазами одинокой старой девы.

Здравствуй, Оксана! Пришла выяснить отношения? Вот только тебя, дорогая, мне тут сейчас не хватало…

Он проснулся, почувствовав легкое прикосновение сухой шершавой ладони ко лбу, и чуть не закричал от испуга. Вновь раздался скрип, это старая доска в полу слегка отпружинила под ногой отошедшего от его кровати ночного гостя. Потом в тон доске скрипнул старый стул.

- Спит мой маленький ангелочек... Спит сыночек! – тихо, но внятно произнес незнакомый голос пожилой женщины.

Какой-то странный тембр. Говорит будто издалека. Делает большие паузы между словами. Посетительница сидела, видимо, в полуметре от койки Алексея. Господи, откуда она тут взялась? Я что, не запер за собой входную дверь?

- Вот и увиделись, вот и встретились. Теперь все будет хорошо. Спи, сынок. Ты думал, что я умерла? Ты думал, что я могу тебя бросить? Оставить одного с этими сумасшедшими? Смерть приходила, но мама спряталась. Долго мне пришлось ждать! Но все равно я пересидела, переждала эту смерть, пока она сама не умерла. Ищешь ли ты покоя? Помнишь эти слова? Пришел остаться здесь навсегда? Помнишь? Ищешь, я вижу! Помнишь! Пришел! Не бойся ничего! Все будет не так, как в прошлый раз. Когда тебя придут убивать, я буду рядом…

- Надо же поглядеть на эту сумасшедшую, – думал Алексей, но не мог заставить себя приоткрыть глаза даже на миллиметр. Вдруг она опять дотронулась до его лба. Хотелось закричать, оттолкнуть руку. Вытолкать непрошенную гостью взашей из дома. Запретить ей называть его своим сыном.

Почему же я такой идиот забыл запереть дверь? ...

9.

Дожидаться утра не было смысла. В груди тяжело бухало сердце. Во рту появился неприятный привкус.

Кровь или железо? Мне сейчас до полного счастья еще диабета не хватало. Вот, в самый раз перед отъездом...

Невероятным усилием воли молодой человек заставил себя не вскочить на ноги после того, как стихли шаги. Раз. Два. Три. Осторожно открываем глаза. Медленно спускаем ноги на пол. Одна. Потом вторая. Головокружения, вроде, нет. Можно встать или еще посидеть неподвижно?

Мягко закрылась дверь в сени, через пару секунд стукнула входная. Тогда он сосчитал до пяти и быстро переместился на кухню. Очки остались на подоконнике. Забыл! Вернулся за окулярами в горницу и прильнул лбом к стеклу кухонного окна. Улица, уже посветлевшая, была пуста. Со двора никто не вышел. Ни один человек не удалялся от дома, не сидел на лавке под окошком. Куда она подевалась?

Алексей напился воды из ковшика и пошел к двери. Он был уверен, что ночная посетительница осталась в сенях, поджидала его там, лишь для обмана стукнув входной дверью. Но и сени были пусты, и кладовая оказалась пуста, без притаившейся незваной гостьи. Дешевый Олегов гроб, небрежно засунутый санитарами в подсобку, повалился на Алексея, когда тот приоткрыл дверь.

Тьфу ты! Напасть.

Гроб был большим, подходящего размера в наличии не было. Берем на вырост – пошутил Алексей. Шутку никто не оценил. Продавец в похоронном бюро потому что не мог знать всех обстоятельств, ну а Бог вообще не понимал, что такое юмор.

И во дворе никого. Оставалось подозрение, что бабка притаилась в бане и теперь смотрит ему в спину, – так мы дверь бани подопрем, никуда ты отсюда не денешься. Среди сараев было еще много закоулков, но обследовать хозяйственные постройки в одиночку, когда еще не утихла дрожь в коленях, было невозможно. Молодой доктор вышел из калитки, быстро пересек улицу.

Отец так и сидел на том же самом месте, где остался после ссоры. Если он и спал, то сидя, прислонив голову к стене, даже во сне не отводя лица от дома напротив. Бог холодно посмотрел на вошедшего сына. Слушал, ничем не выдавая заинтересованности. Всё, как и в предыдущие двадцать восемь лет!

Вернувшись во двор к Поповым, родственники осмотрели сараи, баню, гараж. Потревожили корову с теленком. Разбудили чету свиней, которые тут же принялись громко требовать кормежки. Ага, сейчас. Все бросим и побежим жать вам крапиву…

Ответ был найден быстро. Конечно, задняя калитка. Как было возможно про нее забыть? Никем не замеченная ночная гостья прошла мимо бурьяна со скамейкой, спустилась к озеру, ушла неприметной тропинкой вдоль камышей.

Отец с сыном отправились тем же путем. Подняться здесь можно к каждой избе, к каждому огороду. След, и без того призрачный, обрывался. Оставался только путаный, странный, ночной текст, который Алексей, как мог, пересказал, сбиваясь, вопросительно замолкая и не получая ответа. Да он и не ждал никакой реакции.

- Их величество Владимир Гаврилович теперь поди долго сердиться станут! Ну а я, определенно, ранее здесь подобного голоса не слышал…

10.

- Витолий Анатольевич, мы к вам. Надо поговорить…

Калитка Жилиных открылась сразу после стука. Ждал он нас?

- Тс! – дед приложил палец к губам. Мол, не здесь…

Несмотря на ранний час, старик Попов возился в небольшом дворе свояченицы, никогда не знавшем мужской руки. На визитеров смотрел равнодушно. Глянул, отнял палец от губ, вернулся прилаживать засов на рассохшейся двери курятника. Повозился с минуту, глянул исподлобья, не ушли ли незваные гости, вздохнул и пошел к избе. Владимир Гаврилович и Алексей двинулись следом.

Трое мужчин вошли и расселись за кухонным столом. Крепкий старик с прищуренным, налитым кровью глазом – следом от давней травмы. Высокий седой доктор. Его грузный, непохожий на отца отпрыск.

- Баб не разбудите, – тихо предупредил дед. – Что надо, сказывайте. Только тихо. Чего приперлись? – Кажется, он тут же передумал давать слово гостям. Решил излить на их головы наболевшее свое, потому сразу продолжил без малейшей паузы.

- Что, выгнали нас с бабкой из дома под самую старость? Я вот что хочу вам сказать, господа городские. Подумал ночью. Не нужны нам и деньги ваши! Давайте-ка вы быстренько закончите этот срам и уберетесь, откуда прибыли. Олега можете с собой забрать. Это надо же что удумали, заставили живого человека считать себя мертвяком. Деревенские наши пронюхали. Тут в секрете долго ничего не удержать. Говорят, привезли сумасшедшего внука Поповых. Гляди, не сегодня-завтра опять следователи из города кавалькадой поедут. Уже достали старые дела из своих подземных хранилищ…

Тук – тук – тук. Старые ходики постукивали каким-то неестественным, жестяным звуком, а дед все шептал, злым голосом сообщая миру о своем великом недовольстве.

В какой-то момент Алексей скосился на отца и подумал, что еще не слышал в деревне нормального разговора. Ну, так чтобы один человек говорил, а второй слушал собеседника внимательно, отвечал ему. Нет, к такому мы здесь не приучены! Вот и сейчас они выслушают монолог хозяина, встанут и уйдут. Зачем вообще они пошли в этот ранний час к нему на двор? Затем, что сюда меня привел Бог. Взял след, но тот оказался ложным. Такое бывало, и не раз. Судьба!

Ночная уверенность в благополучном исходе сменилась тревогой. Алексею пора было что-то предпринять, но он не мог оставить родственника. Бог выглядел абсолютно дезориентированным этим утром. Выйдя из избы, пошел на огород. Потом опять зачем-то спустился к озеру, под косогор. Камышовой тропинкой добрел да заросшей поляны, когда-то служившей деревенским жителям пляжем. На покосившейся доске здесь были выведены трудноразличимые знаки. Какая-то каббала! Стертые безжалостным временем, смытые холодными косыми дождями правила поведения на воде.

Поднявшись в горку к конторе и магазину, Бог постоял, озираясь по сторонам. Никак не комментируя логику своих передвижений, двинулся дальше, ну а его плотная тень привычно топала немного позади, оттирая рукавом пот со лба.

11.

Доктор так и не решился сказать деду Попову, что его двоюродный внук бесследно исчез вчерашним днем. Этим утром они застали момент, когда пришлый пастух уводил коров на выпас. Видели дневное прибытие автолавки из районного центра. Припарковавшись возле закрытого магазина, фургон полтора часа отоваривал неторопливо подтягивавшихся покупателей. На дороге отец с сыном встретились с бабкой, похожей на завоевательницу земель. Она топала мимо куда-то на дальние грядки, водрузив тяпку на плечо так, будто та была длинным старинным ружьем. Рыжий дед со своим лысоватым молодым напарником пилили дрова на противоположном краю деревни. Владимир Гаврилович и Алексей Владимирович словно догнали деревенскую жизнь, ускользавшую от них в предыдущие дни. Жизнь медленно тянулась своим чередом, не обращая на городских гостей ни малейшего внимания.

- Ну и что? Что мне теперь со всем этим делать? – думал Алексей и не мог придумать ничего оригинального. – Значит, действуем напором и угрозами…

Они вернулись в избу. Усталость Бога, копившаяся с самого приезда, буквально свалила его с ног, силком уложив на кровать. Доктор проспал семь часов. Он не слышал, как уходил и вернулся, сильно прихрамывая, его сын. Беззвучно поплакал, высушил глаза и тоже уснул недалеко от отца. И громовые раскаты неожиданно собравшейся грозы, старавшейся разбудить, предупредить городских гостей о приближающемся горе, напрасно грохотали, а потом отчаянно нахлестывали потоками дождя оконные стекла старой избы.

Отец с сыном не слышали, как в дом заглянул чужак. Он включил свет. По-хозяйски ходил, трогал вещи, рассматривал спящих родственников. Потом достал фотографический аппарат и сделал снимок. «Зачем тебе наша фотография, – мог бы спросить Владимир Гаврилович, если бы услышал щелчок затвора. Но он не услышал, потому ничего не спросил. – Хочу оставить этот момент на память, чтобы потом описать в черной книге. Запомнить вас. Напомнить вам, в случае если вы сами все позабудете», – мог бы ответить фотограф. Но не ответил, потому как никакого вопроса не прозвучало. Не было ничего, кроме дождя, кроме подступающей ночной тьмы. Еще один день подошел к концу. Щелк. Лампочка погасла. Комната опять погрузилась в полумрак.

12.

- Уснули летом, а проснулись осенью, – подумал доктор, открывая глаза. Было темно, капли осторожно постукивали по подоконнику. Дождевая вода выливалась на землю из стоящих под окном кухни переполненных бочек. Бог встал и долго шарил по стене в поисках выключателя. Да где же он? Щелк. Две лампочки, в кухне и комнате, загоревшиеся одновременно, как могли, осветили их временное пристанище.

Почему так тускло? Будто им не хватает мощности. Горят в половину накала. Алексей опять спит. Счастливец. Какое-то у нас неухоженное жилище...

Полураскрытый, брошенный у печки чемодан. Две кровати. Два стола. Один в кухне, хозяйственный, почти пуст. Второй, заставленный грязными тарелками и заваленный бумагами, в комнате. Сын лежал на своем месте.

Нет, не спит. Похоже, что притворяется спящим. Какой-то он осунувшийся. Будто потерял с десяток килограммов. Видимо, тоже устал. С чего бы это?

Поколебавшись, Владимир Гаврилович накрыл сына покрывалом. Протянул руки кверху и вывернул комнатную лампочку из цоколя, прихватив быстро нагревшееся тонкое стекло рукавом своего серого полотняного пиджака.

Пусть уснет. Посижу пока на кухне.

13.

- Где? Где искать, Гаврилович? Кого обыскивать? Тут у каждого подпол, блин ты Клинтон! В огородах погреба. Как искать? Кто нас на порог впустит? – Сегодня Ведемеев пил в одиночку из принесенной бутылки самогона, не закусывая. Он вошел в дом Поточки, поставил на стол три стакана, но наполнил только свой. При электрическом свете было видно, как давно никто не мыл эти мутные, захватанные пальцами стаканы. Дождь уже час как утих. Ветер гнал по небу, как по этапу, тяжелые тучи, лишь на мгновения выпускавшие луну из плена. Доктор слушал гостя стоя, привалившись спиной к печи.

- Ты, кажется, обещал, что проблем не будет? – продолжал гость, поглядывая со своего места в сторону лежащего в темной горнице Алексея. – Он вспомнит! Я помогу ему вспомнить. Через три дня никого из нас тут с собаками не отыщут! И вот как оно оборачивается. Ты отпускаешь Олега одного. В двенадцать часов дня Витька, красноорловский шофер, проезжая, заметил его возле клуба. Он позже звонил Меньшикову. Спрашивал, что это тут у нас за чучело по деревне ходит и от ветра шатается.

Дальше, как говорилось в старой телепостановке, тишина. Щенок этот, ты говоришь, должен был идти к школе, потом вернуться домой? Но куда он на самом деле ходил? Куда запропастился? Этого мы не знаем. Финал! Картина Репина «Приплыли»! Что мне спрашивать у людей? Кто видел сумасшедшего внука Поповых, считающего себя мертвым? Гроб вытащи из кладовки, у магазина поставь на табуретках. Может, затоскует по дому, придет и ляжет... Ох, чего же нам делать-то?

Давай договоримся с тобой так. Я постараюсь уговорить помочь нам пару человек. Вы вдвоем не спрашиваете меня, кто они, а нас не будет интересовать, каким образом у вас получится моментально отсюда убраться, после того как мы отыщем вашего психического! Тут такое еще дело приключилось, Гаврилович! Поточка, хозяйка этой избы, без жилища своего совсем затосковала! Ну, прямо до помешательства, ей богу! Придется хоромы эти вам скорее высвобождать…

14.

Как только гость ушел, воодушевленный Бог принялся наводить порядок. Он истово скреб и отмывал посуду в холодной воде. Звенел стаканами и чертыхался в полумраке избы. Сын встал с кровати и чем-то шуршал впотьмах. Потом вроде как засобирался опять завалиться спать.

Проспал весь день, и вот опять. Ни забот, ни горя у человека!

Стрелка на часах осторожно подобралась к одиннадцати. Кровать печально скрипела старыми пружинами под весом Алексея, но Бог не собирался позволить сыну устроиться удобнее. Проделав манипуляции с лампочкой в обратном порядке, он подошел и сдернул покрывало, сожалея о своей прошлой сентиментальности.

- Ну что? Еще не выспался? – Алексею был знаком этот взгляд. Так отец смотрел на него сотни раз. Смотрел на двенадцатилетнего дурачка, единственный раз в жизни ударившего по футбольному мячу и тут же высадившего окно соседке. На перепутавшего препараты только что окончившего институт молодого интерна…

- Давай так! Возможно, ты не откажешься сделать сегодня хоть что-то полезное? Например, опять поспишь, на его месте. Вернешься в дом к Поповым. Вчерашняя посетительница может прийти. И в этот раз, богом молю, в этот раз не испугайся открыть глаза. Посмотри, кто это. Думаю, она тебя не укусит. Нам надо непременно задать таинственной даме парочку вопросов! Без этого, боюсь, никак. Чего-то у меня не слишком хорошие предчувствия относительно помощи дражайшего Ивана Ивановича…

15.

Если полчаса назад в доме напротив слипались глаза, то через дорогу будто пролегал другой часовой пояс, в котором сонливость Алексея мгновенно улетучилась. Он лежал, прислушиваясь к каждому звуку, на всякий случай захватив в постель выполнявший обязанности засова тяжелый деревянный брусок. Стучали в ставни кусты разросшейся сирени, гнувшейся от порывов налетавшего ветра. Скребла мышь под полом. Постукивали ходики. Кто их завел? Хозяева, вероятно, опять приходили, кто же еще… может, мне все-таки лучше запереть дверь?

- Сколько мне было лет, когда я впервые услышал о существовании Олега? – вспоминал Алексей.

- Однозначно, я был старшеклассником. Восемьдесят пятый год? Нет, раньше. Что-то изменилось. Мама изменилась. Она стала больше улыбаться. Бог пропадал на работе днем и ночью. Скандалов стало меньше. Потом эйфория отца улетучилась, как и полагается подвижным летучим субстанциям. То, что казалось избавлением от проблемы, позже принесло еще больше забот.

Мать заболела неожиданно, а Богу, казалось, не было до того никакого дела. Потом он скажет, что ничего поделать было невозможно. Сгорела за несколько недель. Онкология в запущенной стадии. Старая тетка, сестра матери, позже рассказала мне, студенту, что маму подкосила пропажа денег с семейного сберегательного счета. Разве от этого умирают? Такие причины в диагностике я не встречал. Она ушла в той самой больнице. Рано утром, день был выходным, квартира внезапно наполнилась людьми. Какие-то бабы, соседи, коллеги матери по школе.

- Лешенька, мама умерла.

- Алеша?

- Алексей, открой глаза. Что с тобой?

- Что с ним? – голос Бога я услышал только к обеду. – Зачем было вызывать скорую помощь? Вы же взрослые люди! С ним все в порядке. Алексей, встань и посмотри на меня.

Встал, куда деваться! Ребенок – существо покорное. Не ослушался, но глаз так и не открыл. Не открыл и на следующий день. Отец упрашивал, впервые в жизни опустился до такого. На третий день, перед похоронами, первый раз ударил меня. Дал пощечину. Несильно. Ерунда. Перед глазами мелькнул пол, отцовские ботинки. Почему они не разувались в доме в тот день? От неожиданности глаза раскрылись, но только на одну секунду.

Скрипнула половица? Нет, показалось... Или это мой поезд свистнул? Все еще ждет. Погоди, поезд, я скоро!

Потом меня волокли, как манекен, под руки на кладбище. Там всхлипывали женщины, дождь моросил, молотки стучали. Комья земли глухо били по крышке гроба.

Голос, тот голос прошлой ночью, был похож на голос матери.

Я открыл глаза на следующее после похорон утро. Жизнь продолжилась. То, что от нее осталось, от прежней нашей жизни. Я не видел мертвой матери. Это значит, она не умерла, а уехала, как и грозилась Богу. У нее все хорошо. Банально? Ну так давайте придумайте получше. Только не забывайте, кому в ту пору было всего шестнадцать лет…

Что же так тихо? Почему она не идет, она так хорошо пела. «Сынок». Она дважды назвала меня «сынок». Вот почему я не открыл глаза. Я не идиот. И голос был похож. Может, я заболел? Почему-то вдруг стало не хватать воздуха. Анемия? Хроническая обструктивная болезнь легких. Сердечная недостаточность. Недостаточная сердечная обструктивность. Тук – тук. Деньги, деньги, деньги…

Она пришла? Кто-то рядом со мной. На ноги давит груз. Сбросить его. Мать сгорела за три недели. Даже операцию не успели. Почему стало так светло? О! Уже день? В послеоперационном периоде – рвота, угнетение дыхательного центра. Бронхопневмония, бронхит, ларингит. Трахеит, отек легких, парез кишечника. Снижение секреции желчи. И ведь не успеют прооперировать! Шум в ушах. Я еду в поезде, он меня дождался! Я не пошел ночевать в пустой дом Поповых! Вот оно что...

Я все-таки бросил отца и уехал! Освободился! Я не идиот, просто она назвала меня «сынок»... и угнетение дыхательного центра... надо вставать… Пора!

Пойду, все расскажу Богу... Всю правду…

Свет, еще несколько секунд назад такой яркий, пропал... скажу ему, что отсюда надо бежать. Я сел не на свой поезд, вот оно что! Не ходите, дети, в Африку гулять! Почему я не рассказал отцу все как есть? Что теперь эти люди с ним сделают?

Где я? Там где я очень темно, тихо и больше нет возможности дышать...

16.

Уф! Все прошло легче, чем представлялось. Я смог это сделать. Я справился! Хорошая была идея аккуратно привязать спящего к кровати. Навалившийся дождался, пока прекратился страшный танец дергающихся ног, и левая рука, перестав хватать его за одежду на спине, бессильно соскользнула вниз.

Через пару минут старик осторожно снял с лица только что задушенного им человека подушку. Легонько взбил перья, аккуратно уложил на мягком ложе голову новопреставленного.

Прости! Не сумел я остановится. Упокой господи душу убиенного раба твоего… Как же тебя звали-то? Забыл…

Он посидел еще немного, ожидая, пока перестанет бешено колотиться сердце и дыхание придет в норму. Отдышавшись, поддернул сползшее на пол одеяло, после чего ушел в ночь.

А в практически угасшем, но все еще вспыхивающем отдельными яркими импульсами сознании грузный молодой человек обрел вдруг ту невероятную подвижность, о которой всегда мечтал, и с легкостью бежал, да что там бежал, летел вслед за уходящим без него поездом. Но тьма, наступающая, настигающая его темнота, была все равно быстрей, безоговорочно побеждая в этом неравном состязании.

17.

Уже все, необходимые в таком случае слова были сказаны и повторены для усиления эффекта на повышенных тонах, казалось, раза по три, но лейтенант не сдавался. Кружил вокруг да около. Ходил по двору. Что здесь? Зачем это здесь? Заглядывал в каждый угол, будто чующий, но не способный на что-либо дельное, бестолковый пес.

Попов Олег Витольевич, двадцати шести лет от роду, лежал накрытый простыней на кровати в доме. Скончался три дня назад в столице края, где провел последние годы жизни. Документы были беспорядочно разложены на кухонном столе.

Свидетельство о смерти. Где они его так измять успели? Как из заднего прохода вынули! Какие-то справки мутные, как здешние жители двоеданы. Позвонить в милицию они могут, а вот назвать себя – хренушки. Что не так? Что именно не дает мне успокоиться?

Телефонировали вчера под вечер. Наплели короб ерунды и бросили трубку. Дежурного на положенном месте, конечно, не было. Но мимо еле слышно дребезжащего телефона (совсем отключить его гражданская совесть не позволяла) проходил собравшийся домой начальник отделения. Ну и ответил на мою голову…

Вторым сегодняшним несчастьем старшего лейтенанта Сидоренко, после того как утром от него ушла жена, было решение зайти в отдел. Попасться начальству на глаза в свой законный выходной день! Судьба – индейка! Шарады Бродвея! Подполковник Демин всегда недолюбливал его. Как увидел, сразу вспомнил про вчерашний телефонный звонок и тут же придумал, как озадачить Павла на полную катушку: «Давай-ка, парень. Съезди. Проверь, как там, да что там…» Хороший был момент отказаться, послать их всех, но упустил. Смалодушничал, а теперь поди ты, ищи ветра в поле. Жди следующий подходящий момент для увольнения из органов.

- Чего не хороните-то? – допытывался Сидоренко. – Чего ждете, черти? Надо было мне тащиться сюда тридцать километров по раскисшей дороге... – И глядел грозно. Глаза навыкате, рыжие усы дыбом, руки подрагивают с похмелья.

Все тут было слишком странно, слишком тихо. Труп на кровати в горнице. Лежит, блин, в обнимку с деревяшкой! Сколько людей, столько и суеверий. Долго рассматривать покойника не стал. Что я у жмура не видел? Глянул мельком да поскорее натянул простынь ему на голову. Как же отвратителен вид мертвого человека с похмелья!

Разбитый вдребезги телефонный аппарат. Значит, звонили не отсюда. Окаменевшие старики. Худой человек лет шестидесяти в мятом костюме. Пустой гроб в кладовой.

И какую картину прикажете мне сложить из этих прекрасных фрагментов?

Сидоренко выудил из кучи документов паспорт без обложки. Попов Витолий Анатольевич, местный уроженец. Полистав документ и положив его обратно, опять взялся за удостоверение. Удостоверение выписано на фамилию Богов. Все чисто. Видимых глазу исправлений, нет. Похоже на настоящее.

Владимир Гаврилович Богов. Год рождения 1935-й. Место рождения Ленинград, РСФСР. Заведующий неврологическим отделением областной больницы.

Фотография многолетней давности, непорядок. Однако видно, что это именно гражданин Богов. Специфическое строение лица. Уважаемый человек. Возможно, даже заслуженный. Надо с ним повежливее, чтоли. В отличие от этих старых дураков, не поднимающих глаз и не отвечающих ни на один вопрос, Богов В. Г. хоть как-то отзывается.

- Владимир Гаврилович. Нашим районным отделом внутренних дел вчера был зафиксирован анонимный телефонный звонок. На подобные обращения мы реагировать не обязаны. Но тут, как я вижу, случай особый. Несколько дней назад вы доставили товарищу Попову, Витолию Анатольевичу, тело его умершего внука. Звонивший аноним наговорил много всякой ерунды, информацию не записали. Бардак же, такую страну развалили! Людей в органах правопорядка не хватает, сами понимаете. Вместе с вами кто-то еще сопровождал тело?

- Санитары...

Взгляд ответившего через десятисекундную паузу доктора заметался из стороны в сторону, будто санитары только что стояли в комнате и недавно растворились в воздухе.

- Обдолбанный он что ли? – с тоской подумал Сидоренко. – Нарком старый, блин. Чичерин. Врачи, говорят, еще те торчки…

- Значит, так… граждане… – лейтенант еле сдерживался, чтобы не перейти на мат. – Крутитесь, как хотите, но завтра у вас похороны! Как он по такой жаре в вашей халупе за эти дни не протух, вообще за гранью моего понимания! Кто старший в деревне? – Хозяин избы наконец-то отверз уста, промямлил фамилию.

Надо же! Родил, сука! Слава тебе, господи! Пива надо. Умру я здесь без пива…

- Где именно проживает товарищ Меньшиков? Проводите меня до его дома! Он же никуда уезжать не собирался?

Милиционер очень боялся, что товарищ Меньшиков окажется похожим на своих чудаковатых односельчан, но опасения не подтвердились. Внимательно выслушав сотрудника правоохранительных органов, через минуту старший уже звонил в колхоз. Вел себя предельно по-деловому.

Ну, хоть кто-то! Интересно, работает в соседнем колхозе магазин?

- Не беспокойтесь, товарищ милиционер! Не переживайте так, а то прямо лица на вас нет. Все успеем, все организуем. Я и не знал, что у нас такие дела творятся. Видимо, помешательство у стариков Поповых. Не сердитесь на них. Внук все-таки. Хоть и не родной…

18.

На доктора никто не обращал внимания, пока не стали садится в автобус. Крышку заколотили еще в ограде. Закрытый гроб с телом долго стоял перед домом на табуретках. Подходили какие-то бабки. Мужики «горевали» отдельной группой, не приближаясь к женщинам. Стояли в стороне, чадили едкой махоркой, тихо переговаривались. Возле дома маячил лейтенант Сидоренко. Он подъехал незадолго до похорон на грязном уазике с грузным усатым сержантом-водителем за рулем.

- Добрый день, товарищи! Ой, простите! Добрее видали, конечно, … – поприветствовал собравшихся на обряд погребения представитель власти. Местные ничего не ответили представителю, большинство глядели волками.

Да и хрен бы с вами! Сидоренко, заехавший на минуту, решил задержаться подольше. Видя, что его присутствие тяготит, не смог отказать себе в удовольствии. Ага! Вот такое я говно! Собственно говоря, он ехал в Красноорлово, планируя приобрести в магазине пару упаковок импортной алкогольной газировки, так поразившей его вчера своими целительными свойствами.

Никогда такой не пробовал! Ну просто восхитительная вещь! Кто поставщик? И телефончик его имеется? Давайте! Как говорит мой дорогой папаша, была бы она твердой – я бы ее зубами грыз…

Деревня была по пути, так что проблем с использованием служебной машины не возникло. Ваше задание выполнено, товарищ подполковник. Сегодня планирую еще раз съездить на место, проконтролировать процесс. Уверен, что звонки больше не повторятся. Честь имею! Служу Советскому…

Хотя хрен знает, кому служу… если говорить с предельной откровенностью…

А тем временем возле гроба шел концерт по заявкам, голосила какая-то бабка. Причитала без чувства, выполняя положенную работу. «Ох, на кого ты нас покинул, такой молодой. Ой, да встань погляди, Олеженька, сколько нас тут собралось тебя проводить...» – и прочая ерундистика. Деревенский, сука, народный фольклор! Глядите-глядите! Мне спешить некуда, долго вам меня сегодня терпеть придется.

От размышлений об устном народном творчестве лейтенанта оторвал товарищ Меньшиков, попросив в сторону на пару слов. Тут было важно не моргать, парнем лейтенант был хватким.

- А какие на то у нас основания?

Первоначально обещанная сумма отразилась на лице представителя закона гримасой разочарования. Однако деревенский староста был человеком деловым, и после увеличения денежной массы путем удвоения основания отыскались.

Подождет меня, голубь мой, газировочка. Кажется, сегодня ты достаешься мне бесплатно! Вот всегда я был парнем удачливым…

Когда последние формальности были окончены, односельчане стали занимать места, чтобы ехать на кладбище. Именно тогда Сидоренко перегородил городскому лекарю дверь в автобус.

- Куда вы, доктор? Родственники попросили, чтобы без посторонних...

19.

Скорбная процессия – старая грузовая полуторка с покойным, еле живой маленький колхозный автобус да милицейская колымага – уехала. Через десять минут машины стало видно на другой стороне озера. Сидя на заросшей бурьяном скамейке позади дома, Бог увидел, как затормозил грузовик, у которого неожиданно открылся плохо закрепленный борт. Он в подробностях рассмотрел, как медленно двигавшаяся кавалькада остановилась у порушенной церкви. После того как люди вышли из автобуса, глядеть стало не на что. Гроб унесли, все ушли вглубь кладбища, лишь водители, кажется, остались сидеть в своих кабинах.

Доктор смотрел на камыши, на небольшие волны, что гнал по озерной воде ветер.

Вот сейчас хороший момент пройтись по домам. Никого нет. Я один. Заглянуть... Куда-нибудь. Куда-то они ведь его спрятали... сейчас пойду…– думал он, не в силах сдвинуться с места.

20.

- Вставайте, доктор!

Богов вздрогнул и увидел стоящего рядом лейтенанта Сидоренко.

- Пора, доктор!

Владимир Гаврилович послушно встал и пошел. Грузный укладывал в уазик какие-то вещи. Несколько человек еще стояли возле вернувшегося с кладбища автобуса, но в основном люди уже разошлись по домам. Бог на секунду задержался у милицейского транспорта, скользнул взглядом по знакомому чемодану, пакету с тетрадями на заднем сидении, двинулся к дому Поточки, но Сидоренко положил ему руку на спину.

- Куда вы, доктор? – посмотрел насмешливо. – Все закончилось. Садитесь в машину. – И сильно сжал плечо.

Боль и последовавшее за ней раздражение вернули Бога в реальность. Он поморщился, стряхнул с себя чужую руку и заговорил, наконец смог заговорить, с того самого утра смог произнести больше одного слова. Заговорил. Закашлялся. Прибавил еще пару фраз, остро ранящих гортань, самых болезненных, что-то о том «что он не может уехать без сына, который сейчас куда-то отошел, но вернется, обязательно вернется. Он не уедет без сына. Да. Никогда отсюда не уедет. Будет искать его, так как они приехали вдвоем...»

- Садитесь в машину, доктор! – повторил милиционер, на этот раз даже не пытаясь смягчить угрожающий тон. – Ваш сын, если он вообще существует, наверное, уже ждет вас дома.

Затем взял Бога за запястье, подтащил к дверце и буквально забросил на заднее сидение, подтолкнув сзади. С силой впечатал липкую пятерню в худую спину. Оставил еще один грязный след на ткани светло-серого полотняного костюма.

21.

В деревню доктор вернулся за полночь. Сидоренко с водителем высадили его с вещами ждать вечернего автобуса в районном центре, за тридцать километров отсюда. Они увезли бы его и дальше, но истерика, подкрепленная угрозами, подействовала. Чем дальше от деревни, тем больше ослабевала их самоуверенность. Расстались они почти что врагами. Милиционеры предупредили его об ответственности за проникновение в чужое жилище.

- Места вам там больше нет. Соседи сказали, что дочь Марьяны Поточки завтра перевозит мать обратно в деревню. Езжайте в город, доктор. Домой. Последний автобус по расписанию пойдет через час. Лучше не заставляйте нас нервничать. Если что, мы вернемся и…

Через час Бог был уже далеко. Попутка высадила его на половине пути, когда он признался, что денег оплатить проезд у него нет. Пришлось добираться на перекладных. Высокий старик в грязном костюме на обочине дороги, с тетрадями и папками в руках вызывал желание прибавить скорость, но нашлись и сознательные. Один добрый самаритянин согласился бесплатно подвезти до Мортемьяново. Другой – до Орликовского поворота. Ну а остаток, последние семь километров, доктор проделал пешим ходом. Без лишних вещей, оставленных в кустах на автовокзале, это было не трудно.

Деревня спала. Он быстро шел, тяжело дыша, но напротив клуба резко остановился. Постоял, потом сделал еще с десяток шагов и вдруг закричал. Потом еще и еще. Всполошились собаки. Если кто-то из жителей вскочил с постелей, прильнул к окну, то это осталось незамеченным: свет ни в одном окне не загорелся. А вот деревня даже не вздрогнула. Теперь она была глухой древней скверной старухой. Спала тяжело и без сновидений. А может, уже и вовсе сдохла. По крайней мере, некоторые так говорили. Но идти и проверять этот факт желающих не находилось.

Июль – октябрь 1983 года. Начало

1.

Позднее он понял, что было главным подарком. Конечно же, не цветы в комплекте с нелепой красной папкой, испещренной пошлыми золотыми виньетками, посреди которых крупными буквами было оттиснуто слово «Поздравляем!». Не подержанная печатная машинка «Любава», на которую скидывались всем коллективом и еле-еле наскребли необходимую сумму. Подарком был тот странный мальчик, так неожиданно появившийся в его отделении.

В первых числах августа отметили его двадцатипятилетний юбилей работы в больнице. На факте личного праздника – пятидесятилетия – Владимир Гаврилович настойчиво попросил не делать никакого акцента. Комсомольская организация подготовила выступление. Администрация зачитала адрес: «В этот праздничный день очень хочется нам, чтобы вы улыбнулись прошедшим годам». Областная газета разродилась небольшой заметкой о многообещающем столичном выпускнике, выбравшем при распределении «край света» и «навсегда связавшим свою судьбу с жизнью социалистической Сибири».

«Окончив вуз на отличные оценки, он мог остаться в Ленинграде. Мог переехать в столицу. Что искал в нашем небольшом городе двадцатипятилетний молодой человек? На этот вопрос юбиляр качает головою. Скромно молчит, не давая никакого ответа.

Но мы знаем, что именно он здесь нашел. Семью. Крепкие, мозолистые, надежные руки сибиряков. Подлинное товарищество коллег по профессии. Его уважительно именуют «Бог». Бог сделает, Бог не подведет. Так и есть! Отринув ложные, несуществующие высшие силы, наше государство обзавелось истинными богами. Наши, советские, истинные боги! Они не сошли с Олимпа. Весть о них нес не святой дух, но Великий Октябрь. Оглянитесь вокруг, теперь они живут среди нас. А потому закончим эту статью перефразированными словами великого поэта:

Я знаю, город будет,

Я знаю, саду цвесть,

Когда такие Боги

В стране Советской есть!»

В ответ он накрыл «подлинным товарищам» подчеркнуто скромный стол в кафетерии Дома медика. Водка, компот, бутерброды с селедкой, бутерброды с лежалым салом. Вот и все. Гости были разочарованы, а юбиляр счастлив этим фактом. Вскоре после досадного праздника начались бесконечные партсобрания с повесткой «укрепления социалистической трудовой дисциплины», и никому опять не стало дела до желчного заведующего неврологией. Отделение это вот уже лет двадцать периодически хотели расформировать, но, натыкаясь на многочисленные циркуляры, оставляли как есть.

Все городские проблемы на этом направлении медицинского фронта закрывались областным неврологическим диспансером. Ну а мы – так, пятое колесо больничной телеги. Прекрасные показатели? Неухоженное, никому не нужное место, в которое даже смерть предпочитает заглядывать пореже.

2.

Палату для нежданного пациента соорудили ночью. Вынесли из подсобной комнаты коробки, старую аппаратуру – свалили весь хлам вдоль стены.

- Что это такое? Что за самоуправство? Ломайте ноги, проходящие мимо! Думай, сестра-хозяйка, куда теперь все это барахло прибрать? Кто этот человек, сидящий у дверей в кладовку? В какую палату, там же даже окна нет, как можно содержать больного в таких условиях? Почему вы без халата? Кто вас вообще сюда в таком виде пропустил? Что значит, я не могу войти? Я, заведующий отделением, не могу войти к больному?

Грозно покричав, он метнулся в свой кабинет, к телефону. Главный врач, областной отдел здравоохранения, обком – все усилия оказались бесполезными. Только и смог, что заставить сменявших друг друга безмолвных стражей надевать белые халаты.

3.

Все унижения, пережитые Владимиром Гавриловичем в этой проклятой больнице раньше, оказались ничем по сравнению с последними двумя неделями. По его отделению ходили, отдавая распоряжения, какие-то люди. Они решали, кто войдет в палату нового пациента, а кто нет. Бессильная злоба захлестывала Бога, сводила с ума. Когда пятерых пациентов неврологии, ничего не сообщая персоналу, собрали и переселили в диспансер, он понял что созрел для самоубийства.

Как-то под вечер, проведя весь день в оцепенении за рабочим столом, он выглянул из дверей и не поверил глазам. Две лощеные милицейские морды вели по коридору его преподавателя из питерского медицинского института, «первого меда», профессора Лещинского. Сгорбленный, тот еле шел, опираясь на трость, но ошибиться было невозможно: это был именно он…

- Профессор... Дмитрий Маркович! – тихо окликнул старика Богов. Однако ничего не произошло. Взгляд пожилого человека скользнул по лицу бывшего ученика, как по стене, а через мгновение чья-то рука втолкнула заведующего отделением назад в кабинет и со стуком захлопнула дверь.

4.

На следующее утро Бог не пошел в больницу. Весь день он ругался с Ириной, придирался к каждой мелочи, выместил на жене все свое отчаяние. Разбросал вещи из чемодана, который супруга собрала, в который раз решив уехать к сестре в Одессу.

Владимир Гаврилович понимал, что не прав. Надо сесть всем вместе. Надо поговорить. Необходимо наконец рассказать жене с сыном, как ему тяжело.

Алексей большой парень. Он все поймет. Вечером усядемся за чаем, и я им сообщу, что уже написал заявление об увольнении. Сделал все-таки то, к чему меня давно подталкивали главный врач и облздравотделовские суки…

Бог сжег мосты. Он сходил в больницу, напечатал заявление, подписал и оставил на рабочем столе. Уходя вечером, выкинул из окна кабинета пишущую машинку «Любава», чудом не убив при этом мирно кормящегося больничными объедками трехногого кота по прозвищу Драциклет.

Я соберусь с силами и увезу семью в Ленинград. Они с женой поедут в его родной город. Еще не поздно попытаться начать все сначала. Сделать нечто значимое. Нечто такое, о чем они мечтали в молодости, когда еще была жива надежда, что жизнь сложится яркой и запоминающейся, как у героев популярных кинофильмов.

5.

Телефонный звонок из больницы раздался дней через десять, когда жизнь в доме стала совершенно невыносимой.

- Владимир Гаврилович! – в трубке доктор Богов услышал усталый голос главного врача. –Возвращайтесь, пожалуйста, на рабочее место. Что? Ну вот и занесите мне это ваше заявление самостоятельно…

В безжизненном отделении все стояло на своих местах. Персонал – медсестры и нянечки – потерянно бродил по пустому коридору. Больных на места так и не вернули. Возле кладовки, переоборудованной в палату, по-прежнему сидел на своем посту дежурный. Но как будто меньшего размера и с неуверенными, бегающими глазами. Рассмотрев постового, Богов без раздумья подошел к двери. Взялся за ручку, открыл и вошел внутрь. Страж, соображая, правильно ли он сделал, пропустив этого решительного человека в белом халате, моментально приложил ухо к двери.

- Здравствуй. Как тебя зовут? – голос человека, уверенного в своих правах, звучал весьма убедительно. – Кто ты, «железная маска»? Не бойся меня, пожалуйста. Я доктор Богов. И я тебя обязательно вылечу!

6.

Вечером они сидели вдвоем с главным врачом в его кабинете в административном корпусе. Было приятно видеть, что события последних недель прошлись катком не только по доктору Богову. Семен Моисеевич, без того сутулый, еще более сгорбился, потеряв килограммов пять от своей комплекции. Поняв, что подчиненный не шутит и порванное заявление об увольнении «по собственному желанию» будет написано вновь, он выкатил на стол бутылку дагестанского коньяка, льстил и уговаривал.

- Вы же наше все, Владимир Гаврилович! Мне до пенсии немного осталось, потерпите. Вы мой наследник, других вариантов и быть не может! Тронидзе не пройдет по моральным качествам, живет на две семьи. Ларионов алкоголик. Нет других, кроме вашей кандидатуры. Блестящий специалист со столичным образованием! Член партии. Герой газетных статей. Образцовый семьянин. Лешенька – тоже по отцовским стопам пойдет? Сколько ему годиков исполняется в этом году? – И не забывал регулярно наполнять рюмку Бога, ласково заглядывая тому в глаза.

О странном пациенте начальник говорить не хотел. Юлил до последнего, а когда понял, что не отвертеться, устроил целое представление. Погасив верхний свет, перешел на драматический шепот, постоянно оглядываясь на открытую дверь в давно опустевшую приемную.

- Ничего особенного. Обыкновенная история. Жил-был мальчик. И все-то у него было, как у большинства других счастливых советских детей. Отец пьяница. Выбивающаяся из сил ради сына мать. Каждое лето ребенок проводил в деревне у родственников. Свежий воздух, парное молочко. Всё матери жизнь полегче...

Мальчик-с-пальчик. Развитая фантазия, подвижная психика. Вот какой ребенок стопроцентно верит в то, что он путешествующий по просторам вселенной космонавт? А этого две медицинских бригады приводили в порядок, когда спускаемый аппарат, выброшенная старая ванна, «загорелся в плотных слоях атмосферы». Шок, и как следствие – гонококк...

Шутка. Нереальное для возраста увеличение частоты сердечных сокращений, централизация кровообращения, непроизвольное мочеиспускание.

Ну, такой мальчик, само собой, собирает вокруг себя детей. В деревне летом раздолье. Товарищи деревенские идут за городским мессией, открыв рты. Старшие, понятно, его недолюбливали, как и некоторые сверстники. Но те, что помладше, приходили засветло, и до вечера их было не разогнать. Взрослые посмеивались, не сильно напрягаясь. Николай Носов представляет. Фантазеры! Смеялись до той поры, пока однажды стервец не увел группу детей за деревню. Там объявил, что он доктор, а остальные ребята опасно больны, и взял у всех кровь стеклом на анализ. Развлечения в тот день закончились. Девочке-шестилетке руку после заражения спасти не удалось. Тогда хватились. Что за игры? Почему не казаки-разбойники, не зарница-куница, не прятки? Не дочки вашей, простите, не вашей, конечно, … матери.

Стали разбираться. Само собой, после всех приключений никто больше не был рад ему в этой деревне. Может, лето восемьдесят второго было бы для него последней поездкой на природу, но весной следующего года неожиданно покончила с собой его мать. Ранее судимый отец к этому времени где-то бичевал, вот и переехал парнишка к двоюродным деду с бабкой, на постоянное содержание. Оттуда и привезли его в твое отделение, Гаврилович. Что там случилось, что произошло, я, богом клянусь, не знаю. Что-то опять нехорошее с детьми. Пожар в школе. Несколько человек будто бы бесследно исчезли. Мальчишка в шоке. Что с ним только не делали, молчит. Хотели было в Москву перевозить, но в обкоме вовремя спохватились, запрос не сделали. Слава «дятловских перевалов» области не нужна. Старшие товарищи очень на нас надеются, Вова. То, что я сейчас тебе скажу, вообще совершенно секретная информация. С моей стороны к тебе, как к сыну, стопроцентное доверие. Усек? Значит, должен оправдать!

Первый секретарь у нас же из Чувашии! И что? Да ладно! Ну, не говори, что не знаешь обстоятельств его появления в наших палестинах! Правда? Зимой шестьдесят первого года в чувашской деревне Эльбарусово на святую годовщину революции школа сгорела. Много детишек погибло, очень много! Понятно, что информации не было. Куда такое поставишь, на какую полосу? Врага радовать? В общем, наш секретарь тогда высокого поста не занимал. Молодой был, потому уцелел. Надо говорить, как он отреагировал сейчас на слова «пожар в деревенской школе»? Вот то-то и оно! Установка одна: молчать! Молчать, Володя, по-партизански! Молчать, сжав зубы! Ну-ка, покажи зубы! Да ладно! Это не наша стоматология, стопроцентно. Колись, к кому ходишь? Как туда попасть? Я не ухожу от темы…

Не помнит потерпевший ничего, и не надо. Муть эту решили огласке не предавать. Конечно, его место в психиатрической клинике, несмотря на травму головы! Но почему вдруг такое недоверие к уважаемым коллегам, мне не доложили, да это и не наши проблемы. Наше дело – оказанное нам высокое доверие оправдать! У нас тут тихо и спокойно. Видимо, потому. И пока я жив, так все и останется. Документы я тебе передам, но они не настоящие. Задним числом оформят бытовую травму, без разговоров. Контролирующие органы с правоохранителями договорились. Круговая порука. Сибиряки своих не подводят!

7.

Какое-то время безликие стражи еще сменяли друг друга у дверей в кладовку. Некоторые из них виновато дремали, другие выглядели так, будто сидели у камеры главного обвиняемого Нюрнбергским трибуналом. Но потом в стране громыхнуло известие о происшествии с южнокорейским самолетом, и все постовые моментально испарились.

Трусливый Семен Моисеевич, до того не появлявшийся в неврологии по полгода, постоянно крутился под ногами, пять раз на дню напоминая, что дальнейшая карьера доктора Богова зависит от выполнения предписаний областного начальства. Потом, сообразив, что случай и в самом деле тяжелый, сменил тактику. Его глазами и ушами в отделении была верная соратница – старшая медицинская сестра. Дама почтенного возраста, без разрешения которой даже мышь не решалась поскрестись в своей норке за старой больничной стеной. Безусловный авторитет «матроны Ивановны», «самого заслуженного медицинского работника», оказывал на младший состав гипнотическое воздействие. Ее боялись, к ней бежали с докладом о любом незначительном происшествии, и все эти сведения тут же оказывались в распоряжении главного врача.

Когда Владимир Гаврилович входил к пациенту, она тот час же возникала тенью за его спиной. Внимательно слушала, следила за каждым жестом.

- Я, Володенька, только для того, чтобы выполнение ваших назначений лично контролировать. Сами знаете, какой у нас нынче уровень младшего медицинского персонала…

Он не был уверен, что его предписания выполняются и больному на самом деле давали то, что он прописывал. Дни шли, а ничего в здоровье мальчика не менялось. В какой-то момент озадаченный Бог стал задумываться, не пичкают ли парня по распоряжению главврача чем-то усугубляющим его состояние.

Как-то поздним вечером он подкараулил медсестру, давно подворовывавшую по мелочам, вытряхнул ей сумку и безжалостно прижал к стенке. От страха перед милицией, партсобранием, товарищеским судом, расстрелом и увольнением (Бог с удовольствием пугал ее всем, что вспомнил) Тамара горько и искренне расплакалась.

- Являюсь матерью-одиночкой! Сирота с долгами и съемной жилплощадью. Расскажу все, что знаю! Только не выдавайте!

Все его назначения на самом деле проходили через утверждающую резолюцию старшей сестры. «Матрона» решала, что пациенту принимать из назначенного, а что нет. Младший персонал опасался последствий

Вы в своем кабинете, а она здесь. Стоит за спиной…

и не перечил.

Бога охватило отчаяние, но вскорости отпустило. Подобное на него часто накатывало в этом проклятом городе, но сейчас все было как будто по-другому. Он чувствовал, что вступил в битву, и счастье настоящей войны, ее воспетая в песнях «благородная ярость» давали Владимиру Гавриловичу много сил.

8.

Спустя пару лет, он с ностальгией вспоминал этот период, его энергию и новые надежды. Неожиданно у него хоть как-то наладилась жизнь в семье. Жена, в последние годы успешно превращавшаяся в старуху, перед их совместным выходом в театр покрасила волосы какой-то невероятно модной краской. Тюфяк сын, тринадцать лет тихо прислушивавшийся к ежедневным родительским конфликтам, сидя с книжкой в своей комнате, обнаружил при сдаче норм ГТО какие-то фантастические способности стрельбы из мелкокалиберной винтовки. А еще чрез месяц произошло вообще нечто невероятное: Владимиру Гавриловичу предложили поехать на трехдневную медицинскую конференцию в крупный сибирский город.

Не Москва, конечно, не любимый Ленинград, но оказаться среди съехавшихся со всей Сибири врачей, притворятся успешным среди успешных коллег – оказало на него весьма положительное терапевтическое воздействие. В кулуарах он даже осмелился заговорить о случае тяжелых последствий сильного эмоционального потрясения, который он вот уже полтора месяца наблюдает в своем стационаре.

- Нам удалось нормализовать артериальное давление. Что? Да! Работа желудочно-кишечного тракта удовлетворительна. Но возвращение памяти так и не происходит. Нарушено проявление эмоций. Симптоматика указывает на притупление чувств, – Владимир Гаврилович говорил, неумело затягиваясь иностранной сигаретой «Мальборо». Этот дефицит он купил перед отъездом за червонец на черном рынке, чтобы курить в перерывах между секциями. Коллеги обласкали его вниманием, обступив, задавали интересные вопросы. Пришлось выкручиваться, сочинять басни о матери, тяжело переживающей потерю сына, погибшего при исполнении интернационального долга. Где-то рядом вертелся невропатолог Семенов из областной психиатрии. И чуть что не так, он обязательно настучал бы куда следует.

9.

Причины такого царского подарка Семена Моисеевича, впервые отправившего Богова в творческую командировку, были банальны. Вернувшись, доктор увидел, что все его усилия по «нормализации артериального давления» отправлены коту под хвост, а работа желудочно-кишечного тракта и мочевого пузыря пациента заставляет нянечек менять простыни по три раза на дню.

- Проводились следственные мероприятия!

Главный врач больше не льстил Богу, не заглядывал в глаза, а настороженно выглядывал из-за своего огромного стола, словно маленький злобный пушной зверек из ларя с колхозной пшеницей.

- Вы всерьез полагаете, что я должен был спрашивать у вас разрешения? Что-то командировка не пошла на пользу нашему взаимопониманию. Я это обязательно учту в следующий раз. Так что не извольте кричать здесь и соблюдайте субординацию! – шипел он в сторону заведующего отделением, благоразумно прикрыв дверь кабинета.

- Тихо! Я тебя богом молю, Володька, не ори ты так… – острая фаза его тревоги не проходила. Выносить конфликт в открытое пространство Фридзон не рисковал, и в этом Владимир Гаврилович видел свой единственный шанс. Ему стало понятно, что короткий «медовый месяц» в их взаимоотношениях окончен. В какой-то момент Богу показалось, что он герой пьесы русского классика из скверной постановки областного театра, на которую они недавно сходили с женой. Персонаж там так долго и мучительно для зрителей терзался, подготавливая сделку с собственной совестью, что о повторении подобного не могло быть и речи.

Театра Богов не любил, потому быстро и предельно тихо выложил главному врачу все, что он о нем думает. Сделав дополнительный акцент на особенностях нации, к которой принадлежал Фридзон, предупредил, каким газетам, кому и в каких объемах будет рассказывать о странном пациенте в их больнице. Рассказал, у кого станет допытываться о произошедшем в безымянной деревне, если побледневшая от страха тварь попытается помешать исполнять мои профессиональные обязанности, развернулся и вышел из кабинета.

10.

- Там был какой-то снимок. Они показывали мальчишке фотографию...

Электронные часы над пультом дежурной сестры обозначили начало новых суток. Ночное дежурство в отделении с единственным пациентом было сродни курортному времяпрепровождению, и Богов с Тамарой, той самой матерью-одиночкой, могли спокойно разговаривать сколько угодно без ненужных свидетелей.

Теперь он платил ей за услуги. Отдавал из собственной заработной платы десять рублей в месяц. Это было, конечно, накладно, но благодарная за спокойную жизнь семья делала вид, что не замечает бюджетной бреши.

Зато есть человек, с которого можно спросить и который мне, безусловно, предан. Червонец не слишком крупная цена за преданность…

- Я вот слышала, Владимир Гаврилович, такую историю. Археологическая экспедиция в Средней Азии отыскала древнейший колодец на земле. В эту яму спустили на веревках фотографа, чтобы тот сделал редкий фотографический снимок. Вспышка осветила дно колодца, и на поверхности услышали, как что-то там страшно закричало. Из колодца рабочие достали мертвое, окоченевшее от ужаса тело. Специально обученный человек, который проявлял негатив, увидел изображение и тут же сошел с ума. Начальник экспедиции передал эту фотографию в плотно заклеенном конверте в Москву. Старший милицейский расследователь Москвы открыл конверт. Посмотрел и скоропостижно скончался от разрыва сердца. Увидев труп начальника, фотографию разорвал с закрытыми глазами его заместитель. Как думаете, могло такое произойти на самом деле?

- Ну что вы, Тамара… – Богов терпеливо дослушал ее болтовню и стал собираться домой. События, произошедшие в отделении, понемногу обрастали подробностями. Смысла конфликтовать в открытую не было. Нужно было ждать.

Необходимо готовиться к длительному противостоянию с администрацией больницы и всем окружающим меня враждебным миром. Что там она болтала про фотографию? Вот бы заполучить ее…

Бог переместил мальчика в нормальную палату, вернув кладовой ее изначальные функции. Он решил, что снимет денег со сберегательной книжки, с их с женой неприкосновенного запаса, и станет доплачивать медсестрам из отделения,

Спасибо Тамаре за идею!

чтобы те неукоснительно выполняли все его предписания.

- Вытащу мальчишку из небытия. Всем докажу...

Кому и что надо было доказать? На этот счет его представления были весьма расплывчаты. Но финальной точкой была трибуна докладчика на международной медицинской конференции в Болгарии. Иностранные сигареты «Мальборо», публикации в научных журналах и триумфальное возвращение в Ленинград. Возможно, еще преподавание и студенты. А так же почет, уважение, звания. Все, чем он был так несправедливо обделен. Много всего заманчивого. Надежда, ради которой семья вполне могла потерпеть.

- И еще, Владимир Гаврилович... – вежливо проводившая его до выхода Тамара, слегка замялась. – Девчонки говорили между собой, что фотографию следователи главному оставили, а тот ее нашей старшей передал. Сказали, что снимок нужно мальчишке периодически демонстрировать...

11.

Тамара прожила трудную жизнь, была предприимчивой женщиной и очень быстро сообразила, что доктор Богов – это ее единственный шанс немного улучшить тяжелое материальное положение на данном этапе. Она стала связующим звеном между врачом и остальными медсестрами. Распределяя деньги, придумывая и раздавая задания, она в один момент превратилась поистине в незаменимую помощницу.

- Не сами же вы пойдете с ними рассчитываться? Лучше я. Вам будет не солидно!

Тамара разработала целую систему для отвлечения внимания старшей сестры. Отделение постепенно заполнялось больными, работы прибавилось. Мальчишка по-прежнему был в отдельной палате, время шло, все успокаивались, надзор постепенно ослабевал, наступал период возможностей. Главное было – вовремя расплачиваться. Доктор Богов беседовал с пациентом поздними вечерами, потом шел домой спокойный и уверенный, что все под контролем.

Как-то утром, после ночного дежурства, в позднее время к ней всегда приходили хорошие мысли, Тамара подгребла к заведующему с небольшим листочком – бланком рецепта, исписанным мелким почерком с обратной стороны.

- Посмотрите, Владимир Гаврилович! Я ночью зашла бедного ребенка одеяльцем укрыть, а он лепечет свое во сне! Ну, я и записала. Не знаю, пригодится вам это? Может, ерунда какая-то?

Доктор сосредоточенно прочел содержимое листка, потом перевел растерянный взгляд на помощницу.

- Это может оказаться крайне важной информацией, Тамара Михайловна! Кажется, вы очень мне помогли... – крепко пожав соратнице руку, он зашагал

Журавль, да и только!

на длинных ногах в сторону своего кабинета.

Со следующей ночи Тамара организовала у постели больного всенощные бдения, которые оплачивались по отдельному тарифу.

- Рубль за ночь – это очень мало, Владимир Гаврилович! Девочки устают. Хлопот в отделении полон рот. Да и за риск. Сестры нет не пульте несколько часов подряд, сами понимаете…

Позже оказалось, что малолетний сумасшедший и на самом деле говорит по ночам, оставалось только слегка подкорректировать его бредни, чтобы доктору было интересней читать.

С фотографией тоже хорошо получилось. Тамара никуда не спешила. Пару месяцев она мариновала длинноногого лопуха, рассказывая, как сложно подобраться к старшей сестре, пока наконец не случилось чудо: старуха случайно оставила снимок на рабочем столе в мой вечер дежурства. Тут я и бросилась к знакомому фотографу, который сделал копию.

- Держите! Довольны?

Работник в ателье оказался понятливым. За рубль сделал все очень красиво. Детская компания стоит на фоне деревенского дома. Лиц не различить, возле худых ног тень не попавшего в кадр фотографа. И еще непонятный предмет на земле. А какие прекрасные туманные разводы! Поневоле залюбуешься, настоящее произведение искусства!

Фотография обошлась доктору в тридцать целковых.

- Я всем рисковала ради вас и мальчишки. И еще, пожалуйста, два рубля сверху! Лизка, белокурая, приехала на такси меня подменить. Я же не могла отделение бросить! Еле успела, между прочим! Утром в шесть тридцать вернулась, а через десять минут морда эта… жидовня за оригиналом прибежала...

Таким вот образом они и прожили эти несколько прекрасных месяцев. Так оно все и начало сплетаться в огромный узор – лабиринт диковинного восточного ковра, рассматривая который можно забыть и потерять самого себя.

С ним, студентом, в туристической поездке по окрестностям Самарканда нечто подобное уже происходило, много-много лет назад. Веселой, слегка хмельной компанией он с товарищами остановился возле выставленного на продажу гигантского ковра, рисунок которого являл собой запутанную сказочную карту страны, из которой нет выхода. Его сокурсники сдались быстро, а он почти полдня упрямо водил пальцем по лабиринту, пока потерявший терпение хозяин силой не вытолкал гостя от своего прилавка.

Август – сентябрь 1995 года. Маленькая красивая деревня

1.

Деревенские пришли за его телом в половине третьего ночи. Разбудили вежливым стуком в окошко. Предупредили, прежде чем войти в дом. Что, уже сегодня? Закрываться от них было бесполезно. Убегать некуда, да и не охота. Как будто не было уже никакой ценности у этой жизни, не держался он за нее, но все равно обидно уходить вот так, в одиночку. Тихо и безропотно? Ну нет! Не те времена нынче за окном…

Городской костюм? Не спрашивая ни о чем, он безропотно переоделся в то, что ему принесли. Не спорил и не пытался никого уговаривать. Если решили, так решили. Закон. Но когда двинулись на выход, пропустил дорогих гостей вперед, а сам метнулся и схватил заранее приготовленное ружье.

Жребий, значит? Выбор? А вот вам мой жребий! Каравай мой каравай, кого хочешь, выбирай!

И пальнул в темноту, нажав на курок дважды. Сначала из одного ствола, потом из другого. Темнота охнула. Что-то в ней грохнулось, тяжело повалилось на пол. Осталось в темноте. Темнота заголосила на разные, весьма неожиданные, обертона.

Не ожидали, стало быть? Если повезло, будет попутчиком. Всё не одному! Эх, надо было только из одного ствола стрелять, – думал он, когда его волокли, связанного куда-то в сторону машинного двора и бывших овчарен.

А из второго себе в рот! Хорошо было бы. Спутать им планы. Напоследок. Но, увы. Как гласит дедова мудрость, хорошая мысля всегда приходит с досадным опозданием…

2.

Бог проспал в заброшенном клубе почти восемнадцать часов. Проснувшись под вечер и выйдя на крыльцо, он увидел, как незнакомый мужик наполняет водой выставленные перед домами алюминиевые фляги. Эти сосуды серебрились практически возле каждых ворот: где две, где три, а где и четыре емкости. Дождавшись, когда водовоз закончит работу, а трактор с прицепленной к нему бочкой скроется из вида, доктор перебежал через дорогу, а потом долго пил, черпая свежую воду пригоршнями из большой посудины.

Он выпил так много, что сразу почувствовал себя нехорошо. Медленно вернувшись на крыльцо, присел на верхнюю ступеньку, ожидая, пока пройдет головокружение. Через пять минут его стошнило водой, а еще через минуту ему нестерпимо захотелось снова принять горизонтальное положение.

Разрешаю себе прилечь на полчаса. Когда окончательно стемнеет, встану и пойду его искать… – думал Владимир Гаврилович, возвращаясь под крышу. Осуществить план ему помешал глубокий сон, опять захвативший жертву в свой плен.

3.

Рано утром доктор проснулся от промозглой сырости и долго сидел, сжавшись и свесив ноги со стола. Насквозь через проем еле болтающейся на петлях двери было видно, как мимо клуба, мыча, прошло небольшое, не больше десяти голов, деревенское стадо. Какой-то нездешний парень шел позади, неумело помахивая кнутом. От сопровождавшей их после приезда жары не осталось и следа. Всю ночь капал дождь. С утра небо было затянуто тучами, высокие боты закутанного в огромный брезентовый дождевик пастуха с чваканьем погружались в липкую грязь.

На изодранном бильярдном столе, две ночи служившем Богу постелью, лежала старая выцветшая ватная телогрейка. Он вспомнил ощущение, как что-то соскользнуло с него, поднимавшегося после сна.

Где я взял ее? Когда успел накрыться? Про водопой помню, а про телогрейку нет.

Рядом с высоким и толстым березовым чурбаном, заменявшим столу-калеке недостающую ногу, стояли старые кирзовые сапоги. Чудеса! Еще на зеленом сукне лежали свернутая фланелевая рубаха и черные плотные штаны. Ношеный, не по размеру пиджак. Что это еще за дары волхвов? Откуда?

Доктор переоделся. Его полотняный костюм полетел на сломанные зрительские кресла. Он сбросил разбитые и разодранные туфли, отодрал от ног прилипшие грязные носки. В левый сапог были воткнуты две старые, но чистые портянки.

Как это носят? Ну уж, как придется…

Владимир Гаврилович натянул ватник поверх пиджака и вышел на улицу. Рука его нашарила в кармане сверток. В старую районную газету были завернуты несколько кусков домашнего хлеба, два вареных яйца, огурец. Немыслимые чудеса! Стоило только подумать о пропитании, и вот оно…

С этого момента время остановилось. Перестало иметь для него какой-либо смысл.

4.

Через неделю доктор понял, что полюбил деревню. В ней у него все будто стерлось и обнулилось. Он испытывал сожаление, печаль, но с удивлением осознавал, что острого горя нет.

- Мой сын, – повторял он, – мой сын умер. – Говорил, будто пробовал языком воспалившиеся остатки разрушенного зуба, а десна, еще вчера детонировавшая невыносимой болью, была удивительно гладкой, с затянувшимися краями. – Как это? Моего сына больше нет. Где боль? Почему я ничего не чувствую? Что за невиданная анестезия? Почему? Все, о чем я могу думать, так это о поисках. Надо искать! Отдайте мне то, что вы у меня забрали!

Позже, днем, он лежал в чьем-то палисаднике среди травы, лопухов и смородины, глядя в просвет между штакетинами на милицейский уазик, медленно тащившийся по улице. Доктор заметил машину слишком поздно. В любом другом месте лейтенант с водителем неминуемо увидели бы того, кого уже во второй раз приезжали искать, но именно здесь покосившийся забор легко впустил Владимира Гавриловича в чье-то заброшенное хозяйство. Шаг – и он среди кустов. Два – лежит на земле, с удовольствием представляя себе перекошенные от злости морды в зеленой машине. Вертят глазами туда! Вертят глазами сюда. А где же, где же доктор? Исчез! Нет больше доктора! Ай-ай-ай!

Немного повернув голову, Бог дотянулся губами до крупной черной ягоды, свисавшей с подмятой нижней ветки смородинового куста, и тихо засмеялся от того, какой кислой она оказалась. То, что он мог опять смеяться, было удивительным событием. Вчера он недоуменно оглядывался, пытаясь найти источник странного дребезжащего смеха, но никого рядом с собой не увидел. Он один сидел на покосившейся лавке возле дома Поповых, а посреди дороги старуха пыталась догнать кудлатую, переваливающуюся с ноги на ногу, как утка, пожилую овцу. Ну и парочка! Стоят друг друга! Над овцой и старухой вчера смеялся он, больше над ними смеяться было некому. И вот сегодня опять…

Деревня думала о нем, и это было очень неожиданно. Когда в последний раз обо мне кто-то заботился? Коллеги, сын. В основном меня предпочитали обходить стороной…

В первый раз он спрятался от розыскной машины среди высоченного бурьяна, на месте давно сгоревшей конторы. Вчерашняя овечья бабка неожиданно предупредила его, предостерегающе замахав дланью с крыльца запертого магазина. Она же поговорила с милиционерами кратко и, похоже, категорически отрицательно ответив на все их расспросы.

Не слышали. Не видели. Не знаем.

Когда менты убрались восвояси, круто развернувшись в трех метрах от того места, где он сидел, прислонившись спиной к черным остаткам бревенчатой стены, бабка подошла поближе и внятно произнесла:

- Уехали. Как стемнеет, можешь зайти помыться. Калитку я запирать не стану. Вода в бане еще долго не остынет.

Деревня заботилась о нем. Как-то вечером он заглянул в крайний, соседствующий с клубом дом. Единственный из всех жилых построек он привлекал внимание отсутствующим забором. Дверь оказалась открытой. Продукты на столе были вполне пригодны для употребления. На электрической плитке гостей ждал чайник. Может, перебраться сюда? Дом был совсем крохотный и будто бы лучше приспособленный для жизни, чем заброшенный клуб. Печка отсутствовала, но на постели лежали два теплых одеяла. Нет. Все это явно не для меня приготовлено. Одолжу одно одеяло, и достаточно.

Местные обычно смотрели сквозь него. При встречах проходили мимо, не здороваясь, но почему-то Бог все равно чувствовал себя в деревне как дома.

Деревня контролировала его передвижения. В тот день, когда он решил дойти до кладбища, двое мужиков догнали и вернули Бога назад. Кто были эти люди, он не знал. В тот день кто-то впервые осознанно заговорил с доктором.

- Куда собрался? – строго спросил рыжий дед.

- Ты не можешь ходить в ту сторону, – с неприязнью заявил его молодой спутник. – Туда никто не ходит самостоятельно. Это очень плохая примета. Для всех без исключения. Придет время, и тебя туда отвезут. Но не раньше того, как это время придет. Понял? Пошел, значит, на свое место раз понял…

5.

И где здесь мое место? Сейчас я стою возле клуба, посреди дороги. Так мы и въехали сюда. Таким образом и будем ориентироваться. Левая сторона деревни сейчас находится по левую руку. Правая сторона – по правую руку. Вот так. Не иначе.

Не то чтобы он блуждал в лабиринте домов, скорее никак не мог уложить в голове деревенскую топонимику. Ему было необходимо, чтобы та хоть как-то совпала с давними рассказами Олега. Это могло стать отправной точкой для поисков. Пока же его преследовали сплошные разочарования. Старая церковь на противоположной стороне озера была значительно дальше, чем представлялось. Само озеро никак не могло выходить из берегов, подтапливая жилые дома. И это было только начало бесконечной цепочки разочарований.

Вот дом Поповых. Где именно мальчик стоял в ту ночь, когда увидел клоуна на дворе у друга? Почти все дети жили по левой стороне – так он говорил. Левая сторона, значит, по левую руку... Что именно не совпадает?

Следы. Необходимо искать следы. Если в семье был ребенок, в заброшенных избах должны оставаться детские вещи. Как мне, не привлекая внимания, попасть в пустующие дома? От чего оттолкнуться? Любой найденный след будет доказательством. Вот тогда, с доказательствами, можно будет выходить на встречу с милицейской машиной. Вот улики! Извольте начать поиск! Пропал человек. Отыщите мне мою пропажу!

Одиннадцать домов по левой стороне были как будто менее приветливыми. Заборы у них были покрепче остальных, задние калитки выходят к озеру, огороды из-за близкого косогора совсем небольшие. Помимо Поповых, люди жили в пяти избах. Три дома с краю, со стороны Орликово, стояли крепко заколоченные. Был один сгоревший двор, руины конторы да старая школа на краю в сторону Красноорлово, крепко забитая досками.

Где я сейчас нахожусь? Чья это изба? Где жила девочка Таня? Где жил мальчик Валерка?

Правая часть деревни была почему-то занята исключительно одиночками. После клуба – три жилых постройки. Тут обитает незнакомая пугливая женщина – вот дом Поточки, так до сих пор и пустующий, – а это изба Ведемеева. Огромные огороды позади домов, задние калитки выходят на поле. Потом три хозяйственные халабуды – все запертые, включая магазин. И опять три обитаемых дома…

Возле каждого из деревенских домов доктор посидел на лавочке, прислушиваясь, не вклинится ли в деревенскую тишину посторонний звук, не заплачет ли кто, не позовет ли на помощь. Но нет, ничто не нарушало привычный звуковой фон. Чириканье многочисленных воробьев, нервное блеянье козы, да далекое урчание мотора удаляющегося колхозного трактора, недавно доставившего жителям деревни очередные порции питьевой воды.

Открытия проступали редко, будто нехотя. Сегодня, плетясь мимо одного из заборов, Бог заметил очертания страшного слова. Когда он сделал шаг вперед, слово пропало, но снова возникло, едва только глаза вернулись на исходную позицию. Видно только так и не иначе. Потом солнце ушло, а забор приобрел привычный, одинаковый серый оттенок. Надо проверить другим днем. Возможно, спазмы сосудов влияют на глазной нерв. Дождавшись похожего света, он приковылял к забору и убедился, что очертания слова «УБИЙЦА» так же заметны, как и несколько дней назад.

Забор не раз скоблили, понял Бог, подойдя поближе. Однако тот, кто пытался стереть это слово, совершил ошибку – тер буквы по контуру. Потом спохватился, но было поздно. Кое-где в глубоких морщинах забора можно было еще рассмотреть тоненькие прожилки красной краски.

И что мне с эти делать? В какой каталог занести? Возможно, солнце-проявитель показало мне что-то очень древнее, к моему делу не относящееся. Старые обиды. Старые разборки, которые свершились задолго до того, как в этой деревне появился современный человек. Ничего подобного в рассказах Олега не встречалось…

6.

Через несколько дней он решился исследовать нежилые дома. Как именно исследовал? Смешно сказать. Обходил по кругу, прислушивался. Немного копался в огородах в поисках погребов – слова Ивана Ивановича прочно засели в голове. И где те погреба? Брал крепкую заостренную палку и насколько хватало сил втыкал в землю, подобно щупу. Подземных сооружений не обрел, только устал и еще больше разочаровался.

В крайней избе он решился оторвать одну из досок, приколоченных наискосок к двери, но быстро сдался. Без подручного инструмента не обойтись. Пойду искать какую-нибудь железку, необходим рычаг. Дошел до нескольких остовов тракторов, стоящих в поле, но ничего подходящего там не водилось.

Выглянуло солнце, и доктор подивился причудливой тени, что отбрасывала на землю старая молотилка. Может, возле нее что-то найдется? Но нет. Здесь тоже только трухлявые доски. Никакого металлолома, крупнее ржавого гвоздя, нет.

Недалеко возвышалась еще одна постройка – небольшой домик, и он зашагал к нему. Видимо, это было место учетчика. Дверь распахнута, внутри все перевернуто.

Не я первый что-то тут разыскиваю…

Судя по пыли, стертой со стола локтем, искали недавно. Богов обошел дом по периметру и вдруг под треснутым стеклом окна увидел полуметровую деревянную палицу.

Смачивать слюной, прикладывать палец к запекшимся коричневым сгусткам на древесине было не обязательно, он и так понимал, что это кровь, но все равно проделал необходимые манипуляции и даже попробовал ее на язык. Соленая – все, как положено…

7.

Теперь доктор знал, где окончился поход Олега по деревне. В тот день, когда мальчишка пропал, они с Алексеем проходили возле молотилки. Обошли ее кругом, видели и маленький домик, но близко не подходили – искали живого человека. Бегали, не обращая внимания на мелкие детали.

Что было бы, найди они тогда этот увесистый брусок со следами крови? Понятно, что в такой ситуации сложно звонить в милицию:

Понимаете, пропал человек… Я привез его в деревню в гробу, купил поддельное свидетельство о смерти. Зачем купил? Ну, это не понятно даже мне… М-да.

Но, возможно, он бы сделал этот звонок. В конце концов, ему всегда было наплевать на последствия своих поступков. Конечно, все пошло не так, как планировалось. К сегодняшнему дню дожди смыли все следы, которые наверняка были. Если бы палка не лежала кровью к земле, он не нашел бы никаких подтверждений произошедшей трагедии.

Бог долго рассматривал деревяшку. Вмятина на ней сообщала, что били не жалея. Удар, вроде, пришелся не гранью, иначе бы череп треснул; но это было слабым утешением. Его пациент вряд ли пережил этот удар. Повреждением мягких тканей тут не обошлось. На дереве есть волоски, значит били по затылочной или височной доле, лоб у рано ставшего лысеть Олега был без волос. Даже если ему оказали позже первую помощь и обработали рану, риск внутренней гематомы при таком ударе почти стопроцентный. Если Олега сразу не увезли в больницу, не сделали рентген, то в эту минуту его пациент, его жизнь, его мука, его боль и многолетняя надежда был мертв.

Время шло, а Бог все топтался и топтался у домика, не решаясь уйти с места преступления. Он будто охранял несуществующие следы в тщетной надежде, что кто-то прибежит и поможет ему, станет свидетелем, подтвердит догадки. Только когда стало смеркаться, старик решился двинуться назад в свой клуб. Запнувшись ногой о какой-то скрытый в пожухлой траве предмет, он наклонился и поднял с земли втоптанную в грязь книгу. Черный переплет остался в руках, а белые внутренности тут же выпали, рассыпавшись по траве отдельными листками.

- Шекспир, – зачем-то вслух прочитал доктор то, что было написано на обложке. – Шекспировские страсти. Том восьмой. Что ты здесь делаешь, старик Шекспир? Видел ли свет абсурднее находку?

Ему захотелось зашвырнуть обложку подальше, но допустить подобного варварства по отношению к книге Бог не смог. Он нагнулся и долго, терпеливо собирал с земли разбухшие от впитанной влаги страницы.

8.

Бог понимал, что все кончено и ему можно возвращаться в город. А что? Подождать лейтенанта, наверняка тот еще приедет, и с комфортом отправиться домой. Небось на этот раз доставят прямо до подъезда. Конечно, через отделение внутренних дел. Подделка документов не тот случай, после которого предоставляют персональную пенсию, но ему было все равно. Только вот что меня ожидает в пустой квартире Алексея? Мои записки, мои воспоминания – со мной, стало быть, ничего меня там не ждет…

Домом доктора теперь был заброшенный клуб. Через какое-то время ему стало хорошо и уютно в этом странном, разрушающемся от времени строении. Завесив двери заплесневелыми занавесками, он несколько дней выходил на улицу только для того, чтобы справить нужду неподалеку в кустах. Пил из фляги возле крыльца, с недавних пор деревня выделила ему персональную емкость для воды. Ел один раз в день без разбора то, что находил утром подле себя.

Бог думал о своей жизни. Читал, подслеповато щурясь, пока позволял свет, черного Шекспира, разъяв его на мелкие брошюры и просушив, разложив беспорядочно на полу. В дальнем углу были свалены и другие книги, но разлепить окаменевшие от времени страницы Беляева или Александра Дюма он не сумел.

Начитавшись средневековых страстей, доктор постоянно ждал, что в один момент его никчемная жизнь закончится, что он не проснется следующим утром. Сердце его вот уже несколько дней как будто не билось. Сколько доктор ни прижимал ладонь к груди, он не мог уловить ни одного сокращения сердечной мышцы. Как-то ночью он проснулся от разорвавших деревенскую тишину двух выстрелов.

Показалось? Или нет? Совсем близко…

Местные убьют его, сожгут ночью заживо или задушат, затолкав в глотку кусок материи. В любом случае, как ни крути, доктора Богова больше нет. То, что осталось в этом теле, уже не переродится в кого-то иного, не станет другим, не проживет новую жизнь.

Ого! Что это было? Это выстрелы? Началось? Несколько минут он ожидал продолжения, однако ничего не произошло.

- Вероятно природа этих звуков нерукотворная… – думал старик, засыпая. Знамение? Начитался опять, надумал себе всякого. Спи! Никому ты не нужен, старая бесполезная рухлядь…

9.

Через два дня вечером, давно отложив Шекспира и пытаясь поудобнее устроить под головой подушку – свернутый несколько раз кусок подгнившей красной бархатной кулисы, – Владимир Гаврилович услышал шаги. Он тотчас сел и подслеповато щурясь старался разглядеть незваных гостей, вошедших и остановившихся возле последнего зрительского ряда.

Ну, вот и все. Пора! Откуда так запахло мочой?

- Какой-то театр, – подумал Бог и вновь осознал что смеется. На покосившейся сцене деревенского клуба с ободранными кулисами стоит бильярдный стол. На столе, свесив ноги, сидит старик. Несколько человек стоят, скрытые темнотой, в ожидании представления, а два перекрестных луча их электрических фонарей освещают место действия.

- Садитесь, уважаемые товарищи. Среди разбитых рядов еще возможно отыскать пригодные места. Присаживайтесь. Цирк сейчас начнется. Вы, конечно, опоздали… лет эдак на сорок. Так что нынче сможете увидеть лишь последний акт комедии. Или это трагедия? Пусть провидение выберет жанр! – рука доктора, описав в воздухе замысловатое движение, выхватила одну из шекспировских брошюрок.

- Ага! Что тут у нас? – чтобы разглядеть буквы, ему пришлось поднести листок близко к глазам. – Значит, так! Монолог Времени! Как вам такое, граждане свидетели? Не всем я по натуре, но я над всяким властно…

Ему катастрофически не хватало света. Буквы прыгали с места на место, одни слова в последний момент подменялись другими, но Бог не сдавался.

- Борьбу добра и злобы приемлю безучастно. (Гм!)

Я – радость. Я – печаль. Я – истина. Я – ложь.

Какое дело мне, кто зол, а кто хорош. (И правда!)

Я – Время! Я хочу всех наделить крыльями.

Волшебный мы полет свершаем нынче с вами

И вот перенеслись через шестнадцать… (Шестнадцать ли? Возможно больше… Или меньше?) Шестнадцать долгих лет…

Они пошли во тьму, но не ушел их след.

Игра и произвол – венец моей природы.

Я разрушаю то, что создавалось долгие годы,

И созидаю наново. С самого начала бытия

От прихотей любых не отступаю я…

В горле запершило. Доктор понял, что больше не сможет произнести ни слова. Израсходовал! Эта мысль сильно рассмешила его. Отсмеявшись, он заплакал навзрыд и рыдал на своем биллиардном столе до тех пор, пока ему стало не хватать воздуха.

Чья-то рука положила на истертое зеленое сукно рядом с рукой доктора небольшой предмет. Рука Бога рефлекторно отдернулась, а потом, вернувшись, нащупала холодную железку. Это был обычный, ничем не примечательный ключ с колечком на ободе.

Пришедшие люди заботливо подняли доктора под руки, помогли спуститься со стола, затем со сцены. На ощупь в темноте прошли вместе с ним к выходу. Также не торопясь, они все вместе вышли из клуба, спустились с крыльца.

Темно, хоть глаз коли. Ага. Левая рука. Стало быть, идем по левой стороне. Прошли дом Поповых. Куда дальше? Где вырыта моя могила? Иль просто сбросите под косогор?

Они подвели его к следующей, за пустырем, избе. Открыв незапертую калитку, подтолкнули внутрь двора.

- Иди домой, Сергеич! – строго, как пьяному, велел доктору сильно нетрезвый мужик с выпученными глазами, прикрывая за его спиной дощатые воротца. – Почудил, и хватит. Иди с богом! Домой! Затвори все засовы. И запомни. Раз-два. Раз-два. Раз! – проговорил он из-за забора стоящему неподвижно с зажатым в ладони ключом Владимиру Гавриловичу.

- Запомнил? Открывай дверь избы, только когда услышишь такое! – и потешно застучал костяшками пальцев по дереву. Стук-стук. Стук-стук. Стук. Настучавшись всласть, мужик ушел прочь, оставив после себя запах урины и крепкого перегара.

Зима 1984 – лето 1981 года. Воспоминания

1.

Игрушка помогла.

Я же не был психиатром, потому взял ее неосознанно, случайно увидев утром.

В коридоре стояла коробка с вещами сына, из которых тот давно вырос. Помимо рубашек и штанишек, в картонном ящике лежали коричневый медведь с отвалившимся глазом и разноцветная потертая трубка из твердого, как дерево, картона. Бог повертел ее в руках, услышал позвякивание и зачем-то положил в портфель.

Удивительно, что его пациента, как правило, вялого и сонного, заинтересовали эти звуки. Глядя в глазок, парень оживлялся, начинал отвечать на вопросы, но с каждым новым оборотом стеклышки воспоминаний будто становились более тусклыми и темными, сквозь эту темноту уже не проступали события, и мальчик отвечал односложно, не в силах вспомнить детали. Бодро начинал рассказывать, но внезапно останавливался. Казалось, будто кто-то на другой стороне трубочки быстро закрашивает стеклышки черной краской и, притаившись, рассматривает их вместе с Олегом из своей уютной недосягаемой глубины. Контролирует воспоминания, контролирует ребенка. Присматривает за ним, не доверяя докторам.

2.

В больнице Олег говорил, что не успел расспросить мать, узнать какие-то подробности про деревню. В каком году он оказался там впервые, вспомнить, конечно, не смог. Ненадежная детская память не сохранила целого, оставив лишь маленькие разноцветные осколки.

Когда доктор Богов подарил ему сломанный калейдоскоп, он сказал, что там, внутри, фрагменты из его прежней жизни – поворачиваешь и смотришь внимательно, что сложилось. Вначале складывалось так: одиночество, слезы, тоска по матери, впервые оставившей его одного на целый месяц. Олег вспомнил, как кто-то смеялся над его городским костюмчиком. Были там первые впечатления от деда, такого большого и сурового. Бабкины ноги, толстые, изрезанные шрамами, малоподвижные, постоянно ноющие тупой болью колоды. Деревня тоже казалась огромной и не поддающейся изучению. Больше их городка, что лежал километрах в пятистах отсюда. Названий деревни и города Олег никогда не упоминал. Скорее всего, он мало выходил за ворота двора в первый свой приезд и вряд ли обрадовался, узнав, что проведет здесь все лето через год.

Через несколько лет картинки стали более цельными. Наступило время терпеть тяготы младшей школы. Учеба утомляла, одноклассники раздражали. Мать из-за постоянных отцовских пьянок как будто отдалилась от сына, так что летние каникулы в деревне уже не казались обидной ссылкой. Он смирился с тем, что в начале июня они садились в поезд и отправлялись в путешествие. Больше за весь год они никуда не ездили. Мать в дороге оттаивала, ненадолго становилась прежней, и Олег замирал, боясь спугнуть это хрупкое счастье.

В деревне он полюбил смотреть на озеро и гладить уши телятам. Возненавидел парное молоко. Он не стал тут своим, но к нему привыкли. Взрослые на него не обращали внимания. Дети скорее всего были готовы идти на контакт, но он сам избегал любого общения, проводя все лето возле дома.

Сколько годиков ему было, когда деревня впервые заговорила с ним? Мальчик сидел позади двора, скучая, и наблюдал как озерные караси хватают мошкару с поверхности воды. Скамейка за домом всегда, сколько он помнил, была скрыта в летнем бурьяне.

Никому не нужная, она словно стеснялась отвлечь кого-нибудь от важных дел. Нес бы, положим, вечером дед озерную воду для поливки огурцов и увидел скамейку. Сел, замечтался на карасей… огурцы и сгорели бы под заходящим солнцем без питья... Вот и стояла моя скамья, невидимая для серьезных людей.

- Что сидишь тут сиднем уже час? Айда, давай, к ребятишкам. Иди играй с ними. Дикарь городской… – женский голос испугал его, размышлявшего о печальной судьбе одинокой скамейки.

Если взрослые заговаривали первыми, то это не сулило ничего хорошего; они потом или к бабке шли жаловаться, или ругались, что он стоит как столб и ничего им не отвечает. Потому Олег быстро придумал сказать, что дед оставил его тут смотреть, не появится ли раньше времени деревенское стадо, идущее с пастбища. Обернулся, но никого не увидел. Он даже не удивился, будто всегда знал, что однажды деревня придет и заговорит с ним.

3.

В мае восемьдесят первого, накануне своего двенадцатилетия, Олег упросил мать отвезти его в деревню пораньше. Обычно они отмечали его день рождения и только потом уезжали, но сейчас она поддалась уговорам, выпросила у участкового педиатра справку для школы, и они отправились в дорогу.

Лето обещало быть выдающимся. Прошлогодние каникулы оставили после себя необыкновенное послевкусие. Олег приехал нищим, а вернулся в город сказочным принцем. Он пошел тогда, как велела ему деревня, на берег озера, где плескались на мелководье дети, и первым заговорил с ними. Кто-то из старших сказал ему что-то неприятное, но он не развернулся и не ушел, как раньше, а дерзко ответил. Да так остроумно, что все вокруг так и покатились со смеху, хватаясь за животы.

Старшие не приняли его, но вот для сверстников и тех, кто помладше, он на три недели, оставшиеся до отъезда, стал центром вселенной. Их было пятеро: три мальчика и две девочки. Утром Олег еще не успевал сесть завтракать, а они уже стояли под окнами бабкиного дома.

- Ишь ты! Опять твои прикандехали… – с удивлением говорила Анна. И смотрела на внука с каким-то подобием уважения, не проявлявшимся никогда раньше.

Васька, Валерка, Сашка, Наташка, Танька и он. Вшестером они шли на скрытую в бурьяне скамейку, на деревенский пляж, за деревню к хозяйственным постройкам. Или на веранду закрытой на лето школы – мест было достаточно. Здесь все принадлежало детям, кроме домов и дворов, которыми владели взрослые. Его тогда удивило, что никто никогда не звал никого к себе домой. Едва заикнувшись о желании пригласить друзей в избу, он получил суровую дедову отповедь. Бабка Анна позже, как могла, смягчила обиду, мол «под крышей ты зимой в городе насидишься, а в деревню приезжаешь гулять да дышать свежим воздухом».

***

- В городе не так, – жаловался он новым друзьям. – В городе я хоть весь класс могу после уроков домой позвать...

- Большая такая изба у тебя? – недоверчиво спросил Валерка.

- В городе у нас квартиры. Большая квартира в огромном доме. У меня в квартире своя комната, и она тоже очень большая...

Он сочинял нещадно, с отцом и матерью они ютились в съемной однушке. Врал он много. Что был в Москве и видел Брежнева. Что его отец бывший космонавт, повредивший здоровье в аварии на спускаемом аппарате после секретного космического полета, о котором не говорили по телевизору. Что он знает много языков, что у него дома говорящий попугай, да и вообще много такого, о чем никому нельзя рассказывать. Впервые в жизни его кто-то слушал, и Олег упивался этим вниманием. Черпал полными ложками. Резал на куски и ел, когда оно застывало.

4.

Особенно он сдружился с Сашкой Онуфриевым, сыном местного зоотехника. Когда компания расходилась, пресытившись его байками и наигравшись вволю, Саша всегда уходил последним. Может, оттого, что его дом стоял рядом, может, потому что родители совсем не обременяли сына поручениями по хозяйству. С ним наедине Олег стеснялся много врать, Сашка был мальчик серьезный. Смотрел испытующе серыми добрыми глазами. Попробуй посочиняй под таким взглядом…

Оказалось, что вдвоем с другом приятно было просто помолчать. Вдруг, не сговариваясь, рвануть в сторону магазина, на стене которого киномеханик вывешивал рукописный листок с названием вечернего фильма. Кино в деревне показывали в пятницу и субботу. Фильмы, как правило, были малоинтересными, но в кинозале всегда находился колхозный дурачок, который веселил публику нелепыми комментариями. И было так здорово хохотать вдвоем, а после фильма сидеть на крыльце клуба, когда все взрослые уже разошлись, и опять разговаривать.

Старики ложились спать рано, что в будни, что в выходные. Ужинали все вместе в половине восьмого. Вскоре дед засыпал, неизменно при включенном телевизоре, а бабка сразу становилась добрее и была не против поздних прогулок.

- Иди уже, полуночник. Будет кому потом выключить этот проклятый ящик. Да не забудь, как вернешься, калитку за собой запереть. И дверь в избу на засов.

Втянувшись в ночные разговоры, он возвращался, когда в телевизоре транслировалась бесконечная «война микробов», и засыпал, едва голова касалась подушки.

***

Наверно, если бы Бог решился позвать кого-то в помощь, результатов можно было добиться скорее и они могли бы быть гораздо качественнее. На те деньги, что я потратил, можно было привезти в частном порядке специалиста из столицы. Не сразу, конечно. Через пару лет. Когда все про всё забыли. Когда сменилось начальство, и на всем белом свете не осталось ни одного человека – кроме Бога, конечно, кому было бы интересно, откроет ли свои тайны «железная маска» областной больницы.

Но Владимир Гаврилович не хотел никого подпускать к Олегу. Тот был только его. Ну, и казалось, что еще немного усилий, еще немного потраченных средств – и результат придет. Чаще всего Олег замолкал, как только нужно было пересказать в подробностях разговор.

- О чем вы разговаривали с Сашкой по ночам?

- О разном. О школе, например. Сашка не хотел идти в четвертый класс...

После долгой паузы его пациент всегда начинал рассказывать какие-то совершенно не важные, неторопливые подробности. В деревне учительница занималась с детьми только до третьего класса, а потом те учились в Красноорловской школе, километров за пять от дома. Жили там же, в общежитии при школе. Домой приезжали на выходные, когда дорога позволяла.

Ну, такое. Малый не хотел уезжать от мамкиной сиськи... Про клоуна было интереснее, однако туманно и малопонятно.

***

- А ночами по деревне опять клоун ходит, – сказал как-то Сашка с тоской. Он неожиданно прервал друга, что случалось не часто. Олег недовольно замолчал.

- Что? Какой клоун?

Когда Олег в конце августа возвращался из деревни, в их городке у вокзала еще стоял шатер передвижного цирка, и они ходили с матерью на представление. Однажды даже пошли втроем, взяли с собой отца. Вот что это было! Настоящее шапито! Все клоуны разбежались, один даже сюда домчался, видимо…

- Приходит во двор и стоит. Что-то нехорошее случится у тех, к кому он приходит... – Сашка будто бы недоговаривал, боясь о чем-то проговориться. Обрывал концы предложений. – Батька сказал, чтобы я заканчивал поздно шастать. Сегодня еле отпросился. Разрешил, но только чтобы в последний раз...

- Ну, какие клоуны тут у вас, – от разочарования Олегу хотелось плакать: это что, конец их ночным посиделкам? – Кто тут клоун? Юрка Селезнёв, что ли, из Красноорлово? Чего его бояться? Клоун, он же смешной...

- Этот страшной... – еле слышно выдохнул Сашка.

***

Увы, но его друг и вправду не пришел на вечернюю встречу. Днем они, как обычно, играли вшестером, веселились, и теперь Олег, напрасно прождавший его целый час, сидел, недоумевая, на одинокой скамейке. Вчера он уговаривал Сашку сбежать ночью из дома, как это делал Том Сойер. Показывал уморительные сцены из жизни американских мальчишек. Он сам видел, как в Америке, куда его брал с собой в поездку отец, злые белые преследовали доброго негра, а он... и вроде бы Сашкина тоска развеялась без следа. Олег был уверен, что друг придет, но...

Посидев еще немного, Олег поднялся и грустно побрел к дому. Спать не хотелось. Тогда он решил напоследок посмотреть, не пробирается ли Сашка со двора. Прошел темным пустырем – после дневных игр он знал тут на ощупь все тропинки – к онуфриевскому забору. Заглянул в щель между штакетинами…

***

- И что, клоун на самом деле стоял на дворе Онуфриевых?

Олег замолкает. На его глазах слезы. Еле заметно мальчик кивает.

- Опиши его. Какой на нем костюм? Кого тебе напоминает тот человек? – Бог знает, что ответа не будет. Пациент уходит в себя, замыкается. Пройдет не меньше недели, прежде чем они смогут возобновить этот непростой разговор.

5.

Если говорить об испуге

Испуг – рефлекторная реакция на опасность. В составе: вздрагивание, расширение зрачков, застывание, мочеиспускание, дефекация. (Не путать со страхом!)

Мой пациент в деревне сильно испугался, по большому счету, дважды. Оба случая я из него достал. Пробился через сопротивление и описал. Эти случаи относились к раннему периоду. В первый раз бабка с кем-то напугали его, когда он был еще малышом (видимо, первый приезд в деревню).

Мальчика очаровал некий сельскохозяйственный механизм, (судя по описанию, сенокосилка старой конструкции), стоящий у деда позади дома, и в общем послушный ребенок постоянно убегал изучать представлявшую для него опасность машину. Тут, вероятно, полезнее было бы легкое телесное наказание, но две деревенские дуры решили дитя напугать – «показать ему Букарагу». Они вывернули тулуп наизнанку. Одна из экспериментаторш залезла внутрь, сунув руки в рукава и порыкивая, стала вертеться у косилки. Вторая, застегнув ей пуговицы на спине, вернулась и отпустила ребенка погулять…

Если с первым испугом все понятно, то клоун ночью во дворе друга вызывает массу вопросов. Возможно, он просто приснился, учитывая, что пациент не помнил, как потом добежал до дома. В любом случае это не страх. СТРАХ (страх – внутреннее состояние в связи с грозящими реальными или предполагаемыми бедствиями) прочно поселился в больном только через год после вышеописанного случая с существовавшим или воображаемым клоуном.

(Вариант: мальчика-соседа тоже решили напугать, чтобы он не уходил ночью из дома.)

6.

Мать в этот раз не поехала навестить стариков. Май, работы непочатый край. Она собиралась провести в деревне августовский отпуск, а сейчас у нее «не хватало отгулов». Женщина довезла сына до станции Омутищи, где передала под ответственность приехавшего красноорловского таксиста на «ниве»,

- Поедешь как король. Бабка с дедом, дай им бог здоровья, обо всем договорились.

а сама вернулась в город первым же поездом.

Путь от полустанка до деревни занимал больше двух часов, и Олег прекрасно провел время, воображая, как оно сложится это наступающее лето. Все должно было начаться с празднования его двенадцатилетия (городские деликатесы для пира мать заботливо упаковала в сумку) и растянуться на три долгих месяца. В этом великолепном теплом солнечном времени года найдется место и худенькой Таньке, самой смешливой девчонке в мире, и крепкому хозяйственному Ваське, трактористу от рождения. Глуповатому Валерке, над которым покатывалась вся деревня, и даже Наташке. Хотя то, что у нее в прошлом году нашли вшей, гадко и противно. Найдется и всем другим, кто захочет примкнуть к их компании. Всем, кто не будет претендовать на место Сашки. У него теперь был самый настоящий друг, встречу с которым Олег терпеливо ожидал с прошлой осени. Конечно, то, что Сашка не ответил ни на одно из двух его писем, было странным. Ну да ладно. Наверное, это слишком городская забава – обмениваться посланиями через почтовые отправления. Они нормально расстались в восьмидесятом. Ночных посиделок больше не было, но днями вся компания резвилась до самого Олежкиного отъезда. Более того, Онуфриев-старший отвез его к поезду, и Сашка ездил с отцом провожать городского друга. Видимо, он расстроился, что я так быстро уехал. Дед год назад собрал Олега и отправил домой внезапно, без каких-либо объяснений…

7.

Он чмокнул бабку и даже деда, несмотря на то что тот всегда норовил неприятно поцеловаться в губы. Вручил им подарки от матери. Честно сказал все, как та учила, и тут же засобирался на улицу.

- Куда ты, шалопутный, – заворчала бабка. – Лето длинное, нагуляешься. Дай хоть на тебя посмотреть...

- Потом, баба Нюра, потом наглядишься! – мальчик рылся в сумке, на секунду сердце замерло. Неужели забыл? Уф! Нет, вот она. В подарок Сашке он привез небольшую упаковку иностранной жевательной резинки. Хранил с самого Нового года. Можно сказать, от сердца оторвал, как любил говорить отец.

- Куда собрался? – дед гаркнул так строго, что у подбежавшего к двери Олега ноги сами прилипли к порогу. Витолий смотрел как зверь, будто пару минут назад не было объятий, поцелуев и подарков.

- К Саш…ке... – Олег икнул, готовый разреветься от обиды, будто пятилетний малыш. Он всегда относился к икоте как к чему-то постыдному. Икать при людях – это как сикать на виду у всех.

- Сядь за стол! Слушай, что бабка тебе говорит! – и вышел во двор, громко хлопнув дверью.

В подобном состоянии деда было лучше не злить. Он никогда не поднимал на двоюродного внука руку, но, когда сердился, становился таким страшным... Бабка утешать не стала.

Подарки еще ей привез… лекарство для ног из города, дряни такой. Надо ночью подняться, повыдавливать все мази из тюбиков в поганое ведро…

Как ни в чем ни бывало, старая принялась расспрашивать про мать, про отца, про городскую жизнь, делая вид, что не замечает слез.

- Платок возьми, высморкайся! – сообразив, что нормального рассказа ей сегодня не услышать, Анна тяжело поднялась на ноги и пошла хозяйничать, оставив Олега горевать в одиночестве.

- Нету Сашки твоего еще дома. Цыпа, цыпа, цып! В школе он. В Красноорлово. Еще не приехал. Ты же барчук, один отдыхаешь. Все нормальные дети учатся. Цыпа, цыпа! Клю, мои хорошие. Клю!

Эти слова он услышал уже со двора, где хозяйка принялась осыпать кормом сбегающихся со всех сторон кур.

8.

Может, ему приснилось прошлогоднее трехнедельное счастье? На следующий после приезда день зарядили дожди. Он почти никуда не выходил из избы, лишь разок сходил в клуб. Нет, счастья не было и там. В тот вечер на экране крутили дурацкий фильм «Крик гагары». Немногочисленные зрители скучали и оживлялись, только когда Юрка, мотавшийся от скуки между деревнями красноорловский тракторист-шалопут, издавал душераздирающий вопль, имитируя птичий крик. Олег вспомнил, как год назад они с Сашкой вдвоем хохотали над Юркиными шуточками, и ушел посреди картины.

На улице почти стемнело. Он был достаточно близко к дому, когда увидел, как зоотехник Онуфриев выходит из своего уазика. Открывает дверь со стороны пассажирского сидения, а с высокой подножки машины на землю спрыгивает...

- Сашка! – громко кричит Олег и бросается, несется к другу во весь дух. – Сашка, я приехал!

Он бежит изо всех сил. Практически летит, переполненный отчаянной радостью и потом долго не понимает, что случилось. Почему зоотехник дядя Сережа, подтолкнув сына к калитке, впустил того во двор, зашел сам и поспешно запер ворота перед подбегающим гостем.

9.

Вскоре дети вернулись в деревню. Вся их прошлогодняя компания. Танька, Наташка, Валерка, Васька. Он долго ждал, когда они придут к нему, но время шло день за днем, а он все так же проводил дни в одиночестве. Июнь выдался холодным, о купании в озере не было и речи. Оказалось, что по такой погоде детям в деревне пойти некуда. В кино, кроме них с Сашкой, никого не пускали. Хлюпая по грязи за хлебом (бабка пекла домашний хлеб в печи, а казенный велела покупать на корм телятам), он как-то увидел выходящую из магазина Таню Меньшикову. Девочка обрадовалась и даже помахала ему ладошкой. Хотела что-то сказать, но мать мгновенно увела ее, зыркнув на Олега исподлобья.

Взрослые – все, кроме пары штатных деревенских дурачков, казалось, были чем-то сильно озабочены этим летом. Что-то не ладилось в колхозных делах. Кто-то умер. Его увезли, похоронили на кладбище за озером. Впервые в жизни Олег услышал, как кричит закалываемая для поминок свинья. Даже спустя месяц он был уверен, что кошмарный визг бедной твари, пусть и немного приглушенный, до сих пор можно расслышать, если как следует прислушаться.

Когда не было дождя, он часами смотрел на дом Онуфриевых. Чаще всего глядел со стороны пустыря, не подходя близко к забору. Реже – сидя напротив. На скамейке возле дома дяди Вани Ведемеева, приветливого работника деревенской конторы. Иногда Олег вставал, пересекал улицу и пробовал отворить всегда запертую калитку. Он долго лупил в нее ногами в тот вечер, когда увидел Сашку, возвращаясь из клуба, и теперь чувствовал, как в нем рождаются какие-то новые, незнакомые прежде ощущения.

Ну, не хочешь ты со мной дружить, дак так и скажи, дрянь, не прячься. Я найду себе друга в сто тысяч раз лучше тебя, а ты сиди в своем вонючем доме с папочкой и мамочкой... ну, или без мамочки...

Рука Олега нащупала в кармане подарок. Со дня приезда он носил с собой эту жвачку в надежде на встречу, а сейчас достал, не отрывая глаз от дома, раскрыл пачку и по одному засунул в рот все пять квадратиков резинки, бросая в грязь ценнейшую валюту – вкладыши с Микки Маусом.

Он наотрез отказался праздновать свой день рождения. Бабка Анна, вечно озабоченная, как-то приковыляла на своих негнущихся тумбах к нему, когда он стоял на одинокой лавке (с нее было хорошо видно угол Сашкиного пустого двора и дверь избы), и долго упрашивала оставить соседей в покое.

- Им не до тебя сейчас. У них мать в городскую больницу увезли. Болеет сильно… – старая попыталась увести его в дом, но он дерзко выдернул руку и убежал.

10.

Доктору Богову потом приходилось не раз наблюдать патологическую зацикленность Олега на каких-то вещах. Невероятное упрямство. Если тот начал твердить, что белое – это черное, то никаким доводам не внимал. Если не достигал желаемого – придумывал, что достигал.

***

У зоотехника не было своего скота (ему, видимо, хватало служебных взаимоотношений с чужими коровами), так что после того, как у него на дворе появился хворый и худой совхозный сирота теленок, у Олега начал созревать план. Через несколько дней Онуфриев стал выпускать малыша в общее стадо – видимо, тому полегчало,

Жалко, что не сдох!

а вечерами широко открывал ворота, загоняя животное обратно на свой двор. Теленок был своенравный и заходить к чужому

Айболиту хренову!

не хотел. Онуфриев устрашающе кричал «А ну!», пастух щелкал кнутом, отгоняя телёныша от очередной коровы, к которой тот прибивался днем на пастбище, а Олег сидел напротив и покатывался от смеха.

На третий день ставшего традиционным представления, воспользовавшись ежевечерним замешательством, Олег быстро перебегает улицу. Проносится пулей во двор зоотехника, не обращая внимание на хозяина. Почти ухвативший незваного визитера за шиворот, зоотехник в последний момент поскальзывается и падает в грязь. Не слушая его угроз, Олег взбегает на крыльцо. Толкает дверь в сени, потом в избу. В кухне никого нет. Створчатые двери комнаты, которую в деревне называют горницей, прикрыты. Он распахивает их, когда крик зоотехника уже слышен в сенях. В горнице за круглым столом сидит незнакомый Олегу мальчик в темных колготках и в футболке с олимпийским Мишкой. Он что-то раскрашивал в альбоме, а сейчас испуганно смотрит на вбежавшего в его дом раскрасневшегося и задыхающегося от немыслимых виражей маленького спринтера.

Сентябрь 1995-го года. В деревне

1.

- Меж высоких хлебов затерялося небогатое наше село. Горе горькое по свету шлялося и на нас невзначай набрело… – лейтенант напевал едва слышно, бегло осматривая место происшествия.

Сентябрь заканчивался, когда еле живой мотоцикл с мотавшейся на нем по округе молодежью из Красноорлово, завяз в грязи возле старых, полуразрушенных сараев. Тогда забежавший по нужде в крайнее строение мальчишка и увидел висящее на балке тело, а недавно подавший рапорт на увольнение Сидоренко в последний, как он рассчитывал, раз побывал в деревне со звонким дурацким именем.

- Ну вот мы и встретились с тобой, чудак. Зачем же ты от меня бегал? Я бы тебя спас, укатил отсюда с ветерком. Подальше увез, спрятал надежно от твоей смертушки… – распухший висельник в сером полотняном костюме покачивался на сквозняке, заботливо отворачивавшем от участкового обезображенное птицами лицо самоубийцы.

Как же тебя звали, старик? Какая-то запоминающаяся фамилия… Ну да ладно. Вспомним. Разберемся. Не плачь. Под безымянным камнем лежать не будешь. Не те времена. Ладно, дед. Повиси тут еще маленькое время, пока я потолкую с пацанами.

Три несовершеннолетних свидетеля тряслись от страха неподалеку от входа под присмотром сержанта-водителя.

- Ну-ка, герои. Становись по уму! От большего объема к меньшему… Кто именно его обнаружил? Как тебе звать? ...

Благодаря месячному воздержанию от алкоголя, Павел был бодр, а брезжущий свет новой жизни (лейтенант сошелся с женой, планируя заняться бизнесом, как только расстанется со службой) давал энергию покончить с отжитым старьем.

Надо тут все идеально оформить. Сидоренко сдавал дела, и еще одно поощрение было бы ему весьма кстати. Ориентировка о пропаже пожилого городского доктора пришла во все районные отделения, но Павел, сговорившись с водителем, благоразумно не сообщал начальству о своем случайном контакте с разыскиваемым, придумывая разные предлоги для визитов в деревню. До поры, конечно, до времени. Эффектное раскрытие дела, минимум затраченных ресурсов. Подобные вещи всегда ценились коллегами. Кто знает, когда и при каких обстоятельствах еще придется с ними пересечься?

2.

Дожди шли не одну неделю, а распогодилось всего пару дней назад. Проселочные дороги раскисли, надежно отрезав деревню от окружающего мира, потому приехавшему на безотказном уазике Сидоренко пришлось долго ожидать, пока сюда доберется кто-то из судмедэкспертов да «прокурорские» на старой санитарной машине, часто глохнувшей даже при значительно лучших полевых условиях.

Заполнив протокол, Павел отправил подростков с водителем в село.

- Скажи там, чтобы выкорчевывать мотоцикл приезжали завтра. Сегодня здесь не до них… – а сам беззаботно прохаживался, покуривая возле сараев и напевая вполголоса. Воспоминаний о беспокойном лете девяносто пятого ему хватило надолго.

***

Родная страна вот уже несколько лет уверенно летела к «собачьим чертям». Народ сходил с ума «от вседозволенности», и, как тогда казалось Павлу Евгеньевичу Сидоренко, все должно было рухнуть в один момент. Он живо представлял себе этот день. Внезапно обезумевшая толпа разносит в щепки их поселок и убегает в направлении областного центра, по дороге прирастая новыми бунтовщиками.

- А что в это время буду делать я? – размышлял Павел. – Надо быть готовым ко всему…

Пользуясь всеобщей неразберихой, он отыщет и застрелит из табельного оружия своего одноклассника Мишку Григорьева, в сторону которого с начала года стала поглядывать законная супруга лейтенанта Елена Сидоренко.

Вот куда ты, дура, нацелилась? Таких, как ты, у него…

Мишка к тому времени, когда милицейской заработной платы стало хватать ровно на неделю, объединил в сеть все автомобильные заправки их районного центра. Водил дела с югорскими, торговал по всей области. Был главным раздражителем среди сверстников и мужиков постарше, которые лечили, учили, строили или охраняли, медленно погружаясь в отчаяние невозможности заработать на жизнь своим честным трудом.

Ранним августовским утром, проснувшись от похмельной жажды, лейтенант сообразил, что его жена все-таки ушла, покидав на скорую руку какие-то вещи в большую клеенчатую сумку. В тот день, не смотря на выходной, Павел заявился в отделение.

Ага. Так и было. Шатался по коридорам, болтал с дежурным. Прикидывал, как незаметно умыкнуть ствол из оружейной комнаты, и попался на глаза начальнику, который не знал, кого ему послать в деревню.

Странные, вот что! Какие же они тут, бляха-муха, странные! И нелюдимые! Чудо какое-то божье, что нашедшего труп пацана сразу пропустили в избу, к телефону!

Сидоренко вспоминал минувшие жаркие летние дни. Богов! Вот. Именно такой была фамилия растерянного старого чудака в полотняном костюме.

Вон он висит на балке, бедолага. Покачивается на сквозняке в полуразвалившейся овчарне. Отворачивается, стесняясь своего исклеванного воронами лица. Не переживай, старик! Мы и не такое видывали!

3.

А ведь эта деревня спасла меня тогда! Поначалу с неба упали первые деньги от старосты. Так, ерунда. Приятная мелочевка.

***

- Наша небольшая благодарность за то, что вы увезете отсюда товарища Богова. И еще… Родственники усопшего просили, чтобы доктор не присутствовал на похоронах…

- Сделаем, дорогие! Делов-то!

- Вы уж побудьте здесь с ним, чтобы он не озорничал! С нами на кладбище ехать не надо…

***

Сидоренко и не собирался тащиться на противоположный берег, зазря жечь казенный бензин, но уж очень сильно волновался на этот счет новый знакомый. Подозрительно нервничал, тем самым заставив чуткого лейтенанта присоединиться к скорбной процессии.

Потом были еще деньги. Сюрприз, клад, выигрыш в лотерее! Такое бывает только один раз в жизни. Большая сумма, которую «староста» вручил ему после похорон, позволила ощутить себя человеком. Пройти мимо бросившей его жены в новом костюме, с молоденькой симпатичной девчонкой под руку. Почувствовать, как бывшая смотрит вслед.

Что, сука? Не ожидала такого разворота?

На кладбище, обменявшись парой многозначительных взглядов, мужики поняли друг друга без слов. После похорон Меньшиков зазвал милиционера к себе на двор и принес Павлу свитые в рулон купюры.

- Ну, вы понимаете?

- Ну, я, конечно же, понимаю…

Чего тут говорить? О том, что лейтенант Сидоренко увидел на старом деревенском погосте, надо было помалкивать. Несмотря на то, что в милиции сейчас всё всем по фигу, на это бы отреагировали. Менты, газетчики. Может даже областное телевидение. Потом еще археологи из центра. Спокойная жизнь деревни закончилась бы в один момент. Зачем это местным? Потому – понятно. Потому – молчок. И еще – увезти подальше сумасшедшего доктора, который приволок сюда покойника. Не слишком много заданий за такие деньги.

«Суд приехал. Допросы. Тошнехонько! Догадались деньжонок собрать…» А ведь мог бы остаться в машине с водителем! Не пойти вглубь кладбища. Жизнь моя! Чутье мое!

Первый визит имел продолжение. Через несколько дней доктора хватились в городе, куда он так и не вернулся, и Сидоренко раза три проезжал по деревне, каждый раз проклиная ухабы местной разбитой дороги. Или поездок было пять? Как-то в воскресенье Павел приехал по-гражданке с другом на частной машине. Лейтенант нашел Меньшикова и опять выразительно заглянул тому в глаза.

Понимаете, дорогой, поскольку молчанье – золото, ему нужна соответствующая оправа…

Денежки появились незамедлительно. Пусть и значительно меньшая сумма. Потеха! Тут главное не наглеть. Достаточно! Павел считал себя умным парнем, понимал, что злоупотреблять подобным делом не следует, потому третьей встречи не было…

***

Теперь всё позади. Старого доктора скоро снимут с балки, увезут в город, где он и упокоится...

Милиционер выбросил в грязь седьмой окурок и посмотрел на циферблат часов. Коллегам из района, пожалуй, давно следовало появиться на горизонте. Темнота понемногу подкрадывалась к лейтенанту. Еще было светло, но сумерки поджидали своего времени. Они таились в глубине трех старых сараев (за овчарней, в которой висело тело, стояли еще две подобных халабуды – покосившиеся створки ворот, частично разобранный шифер, мусор под ногами). Сумерки ночевали под крышами деревенских изб, в погребах, а теперь готовились выползать наружу, укутывать дома, прятать деревья, людей, животных. У них было много дел, у этих сумерек…

Как-то не хочется здесь задерживаться…

Сигареты кончились. Павлу стало неуютно в деревне, ему захотелось поскорее вернуться домой.

- Придется пройтись по домам, – думал он. – Необходимо опросить кого-то из местных. Пусть только для проформы, но надо... Почему же отсюдова так хочется поскорее уехать? Только из-за страшного кладбища? Или в большей степени оттого, что жители тут странные? Смотрят сквозь тебя, будто за твоей спиной что-то происходит. Ты оборачиваешься, но, конечно же, ничего не видишь…

У лейтенанта было чутье. Ему бы пройти школу у старых следователей из семидесятых, часто говорил начальник отдела, – глядишь, что-то толковое из него бы и вышло. Но страна развалилась. Ее растащили на куски те, кто был пронырливее и бойчее. Уже никому ничего не надо, рядовых милиционеров еще можно было набрать, а вот следователей не хватает.

- Как будет система функционировать, если все уйдут? Страна тебя учила... – подполковник Дёмин проел плешь, пытаясь отговорить его от увольнения из органов. Сидоренко кивал, делал серьезное лицо, но не был готов взять на себя ответственность за функционирование системы.

Надо было жить, как-то искать себя в новых обстоятельствах. Батя его продал свой старый «жигуль» – дал денег. Жена вернулась, нагулявшись. Товарищ по юридическому факультету университета уже договорился со знакомыми в областном центре – помещения, связи. Павел все хорошо продумал, это было верное дело: вкладывай бабки и забирай прибыль. Они наладят бизнес. Они заработают, все будет хорошо… Вот уже и две знакомые машины заворачивают со стороны деревни. Дождался!

- Прикатили, черти собачьи! Явились – не запылились. Ну, теперь-то все покатится как под горку… Осмотрел его лекарь скорехонько и велел где-нибудь закопать… Здравия желаю, товарищи коллеги! Я гляжу, вы никуда не торопились?

4.

Сергеевич. Или реже, очень редко – Сергей Сергеевич. «Сергеич», конечно. По-простецки – в проброс, в сторону. Будто и не ему. Жители деревни, за исключением тех, кто до сих пор проходил мимо, глядя сквозь, обращались только так. Никаких документов в доме не было. Потребовалось время, чтобы найти в кладовке среди разнообразного хлама старую почетную грамоту.

«В честь шестидесятилетия Великого Октября награждается за многолетний и добросовестный труд зоотехник Красноорловского совхоза Сергей Сергеевич Онуфриев».

Значит фамилия Сергеевича Онуфриев. Моя новая фамилия, стало быть. Надо же! Бог чем-то походил на зоотехника; единственно, что тот был пошире в плечах. Смотрел на него с усмешкой. Мол, давай мужик, осваивайся в чужой шкуре. Жена зоотехника глядела насторожено, трогательно придерживая за плечи худенького мальчишку. Альбом с единственной фотографией лежал в платяном шкафу, спрятанный среди постельного белья. На фотографии стоял штамп ателье районного поселка. Ох уж мне эти семейные снимки…

Хозяйство у Онуфриевых было необременительным. В огороде позади дома на высоких навозных грядках еще водились перезревшие желтые огурцы. Несколько кур обитало в одном хлеву с пожилой четой овец. Живность он обменял на продукты. Картошку, несколько кусков солонины, мороженых пельменей отсыпала старуха Семёнова.

Имя? Маленькая, бойкая, остроносая тетка. Напоминает какого-то сказочного персонажа. Глаза слегка навыкате. Прихрамывает (миозит, неврит, плоскостопие, артрит?). Ходит по деревне в старых сапогах, платке, темном платье. Мужской пиджак поверх платья – естественная одежда каждой пожилой жительницы. После того как похолодало, стала носить телогрейку. Предпоследний дом. Правая сторона, выезд – «На Красноорлово».

Дом насмешливого зоотехника Онуфриева стоял посреди деревни. (Левая ст.) От нечаянного соседства с домом Поповых Бога спасал небольшой пустырь. Холмистый прямоугольник заросшего за много лет фундамента сообщал, что когда-то давно на этом месте кто-то жил. Дорога, уходившая к хозяйственным постройкам, образовывала в этом месте перекресток с единственной деревенской улицей. С развилки были видны старые овчарни, несколько домиков и высокое сельскохозяйственное строение, у которого он обнаружил... Что же это? Молотилка, гумно, элеватор? Мозг подбрасывал какие-то варианты, но делал это вяло, понимая, что точный ответ не даст Богу ничего, не откроет ни новой картины, ни новых обстоятельств. Там место преступления, место убийства. Место, куда ему не хочется возвращаться.

Во дворе послышался шум. Кто-то ходил по крыльцу. Бог опять не запер за собой калитку. Чья-то рука по-хозяйски дернула дверь в избу. Хорошо, что хоть дверь Владимир Гаврилович всегда держал запертой на засов, как учили. Затем раздался требовательный стук.

- Эй, хозя! Гутен таг! Есть тут кто-нибудь живой? – бодрый, знакомый голос. Последнее заставило Бога, уже двинувшегося к сеням, замереть на месте.

- Ну, всё как обычно! Узнаю вас, дорогие гостеприимные местные жители! – стучавший отошел от двери. Брякнула калитка. Незваный гость вышел за забор и требовательно забарабанил по выходившему на улицу кухонному окну, единственному не закрытому в этот час ставнями.

Черт! Еще не легче!

Доктор отпрянул, рассмотрев под окном физиономию лейтенанта Сидоренко. Сердце нехорошо дернулось, заставило поспешно опереться спиной о стену. Милиционер постоял немного у окна, потом, матюгнувшись, пошел по деревенской улице.

5.

- Никуда не выходи сегодня, Сергеич, – через полчаса за кухонным столом Онуфриевых сидел Иван Иванович. Ведемеев сходил на улицу, закрыл кухонные ставни и развалился на стуле, внимательно рассматривая Бога.

...седой, крепкий, шрам на подбородке. И без того сильный тремор правой руки значительно усилился за прошедшее время. Соседний дом с Поточкой, у поворота к хозяйственным постройкам. (Прав. ст.) После того как похолодало, ходит в старой брезентовой куртке, свитере с высоким воротом…

Бог отпер Ведемееву дверь после условного стука.

Раз – два. Раз – два. Раз. Услышав, открывать всегда, даже если ты мертвый.

С Владимиром Гавриловичем мало кто разговаривал в деревне, надо было радоваться, что хоть кто-то отвечает не односложно и что-то объясняет, но рядом с Ведемеевым Бога охватывало такое глубокое отчаяние, что любые разумные доводы тонули в этом омуте. Ведемеева хотелось бить о стену головой, выкрикивая при этом:

- Ты, скотина, все знал! Ты сидел с нами за столом! Ты знал моего сына! Ты был на кладбище и видел, как его похоронили под чужим именем! Так что же ты участвуешь в этом свинячьем цирке? Не зови меня Сергеич! Зови меня моим именем! Меня зовут Гаврилович. Гаврилыч Богов. Тьфу. Владимир Гаврилович Богов. Зови меня Владимиром, хотя бы наедине!

Доктор даже попытался однажды призвать соседа к ответу, схватил Ведемеева за воротник, но мгновенно был отброшен в сторону. В нынешнем своем состоянии Бог не справился бы и с самой худой овцой старухи Семёновой.

- За ограду не выходи сегодня, Сергеич, – говорил гость. – Нынче в деревне чужие люди. Ходят по дворам. Спрашивают опять про какого-то городского доктора… – и глядел насмешливо, зажимая правую руку в коленях, под столом.

6.

Бог, закрыв за Ведемеевым дверь, пошел и лег на кровать – ноги плохо держали его; но через некоторое время вернулся на кухню, прильнул лбом к оконному стеклу. Через щель в ставнях можно было рассмотреть происходящее на улице. Там уже стемнело. Иван Ведемеев никуда не ушел. Посвистывая, он курил на лавочке возле дома да чертил лучом плоского электрического фонарика замысловатые фигуры на земле.

- Это он не специально, – догадался доктор. – Это рука. Ну и пусть. Ничего тебе не скажу. К черту все клятвы. Подохни ты от этого проклятого Паркинсона…

- Здорово, Васильич! – степенно сказал Иван в темноту. Темнота сдержанно откликнулась ответным приветствием. К Ведемееву присоединился человек в новом пальто и модной кепке с наушниками. Это был один из тех, кто всегда проходил мимо и чье имя до сих пор Бог не знал. В руках у подошедшего мужика был солидный старый фонарь с ручкой. Чем-то подобным светили в давно забытом кино, пытаясь предотвратить железнодорожную катастрофу.

В это время года было достаточно холодно и к неожиданно осветившемуся углу дома зоотехника Онуфриева не могли слететься насекомые, но зато свет сразу привлек внимание тех, для кого предназначался. Через минуту рядом с сидевшими на лавке затормозил милицейский уазик, из которого проворно выпрыгнул неутомимый лейтенант Сидоренко, до того безуспешно пытавшийся достучаться в жилые дома по обе стороны и уже было задумавшийся о злодейской подделке свидетельских показаний.

- Пожилые люди здесь проживают, товарищ районный следователь, преимущественно, – миролюбиво ответил безымянный на продолжительную сидоренковскую тираду о деревне и ее «общительных жителях». – По солнышку живут. Укладываются, как стемнеет, встают засветло. По ночам у нас незваным гостям открывать не принято…

Сидоренко хотел побыстрее покончить с формальностями. Санитарная машина с телом висельника уже давно уехала в районный центр, потому он не стал ходить вокруг да около и быстро задал дежурные вопросы.

Кто, когда и при каких обстоятельствах в последний раз видел здесь городского доктора?

Лейтенант проинформировал старосту о трагической находке в овчарне и зафиксировал ответы небрежным почерком, положив планшет на капот служебного автомобиля. Пустая формальность. Дело фактически закрыто. Быстро похоронят, никто возиться не станет. Сумасшедший городской доктор прятался здесь полтора месяца, что-то искал. В какой-то момент связал из веревки круг, просунул туда голову посмотреть пропажу, но не нашел в петле ничего кроме своей смерти.

Местные его в последнее время не видели, показали пенсионеры Меньшиков Виктор Васильевич, бывший управляющий делами Красноорловского совхоза, к которому в благословенные советские времена относилась деревня, и конторский работник Ведемеев Иван Иванович.

Как сказал эксперт при первичном осмотре, тело провисело не меньше месяца. Так что все сходится. Когда я приезжал на поиски в последний раз, малахольного доктора, скорее всего, здесь уже не было. Он ушел туда, где нет ни богатых, ни бедных...

- До свидания, товарищи пенсионеры, благодарю вас за содействие. Вернее, прощайте! Да! Теперь уже совершенно точно – прощайте! – сказал лейтенант и подмигнул Меньшикову. – Не поминайте лихом…

7.

Значит, Меньшиков. Виктор Васильевич Меньшиков. Бывший какой-то там… Чем-то управляющий. Не высокий и плотный. Носит очки. Не похож на деревенского, типичный житель с окраины областного центра. Следующий дом за домом Поповых. (Левая сторона). Живет с женой. Жена (имя?). Несколько раз в день проходит по улице быстрым шагом занятого человека. Смотрит себе под ноги. Горло часто укутано платком (щитовидная железа?) Несколько раз видел с огорода, как она что-то шила на задней веранде своего дома... – записал Бог при свете свечного огарка. В кладовке он нашел пару старых журналов для учета крупного рогатого скота и писал в них свои заметки ветхой шариковой ручкой, также отыскавшейся среди хлама, а потом, когда стержень ручки стал совсем прозрачным, химическими карандашами.

Меньшиков оказался последним в списке. Очутившись в доме зоотехника и почувствовав, что сходит с ума, не ориентируясь в деревне (будто в ней не одна, а целое сплетение улиц, тупиков и переулков), доктор начал записывать, как зовут проживающих тут людей, кто где живет, кто что надевает, выходя на улицу. Он фиксировал все то, что видел и слышал мимолетно. Что ему доносил ветер и про что чирикал сердитый воробей, безуспешно пытавшийся впорхнуть в пустое ласточкино гнездо, примостившееся под крышей хлева семьи Онуфриевых.

Посидев какое-то время неподвижно с закрытыми глазами, Бог подумал о том, что надо записать еще несколько наблюдений про семью Меньшиковых; но, поняв, что сознание отключается, а сил дойти до кровати нет, просто опустил голову на желтые от времени страницы и заснул. Свечной огарок в чайном блюдце посветил еще какое-то время, прежде чем зашипеть и погаснуть.

8.

Визит гостей не слишком взбудоражил деревню. С тех пор как провели электричество и телефонную линию, построили дороги, нужно было всегда быть готовой отчитываться и отвечать на вопросы. Вот уже несколько недель, как она очнулась от старческой дремы и незаметно прислушивалась к тому, о чем разговаривали люди. Слушала, не открывая глаз.

Старики были обеспокоены. Случилось то, чего не было уже много лет. В деревне появился новый житель, и всем это не понравилось.

Наивные! Они думали, что все прекратилось, что им удалось остановить привычный ход вещей. Многих перепугали истошные крики зоотехника, пытавшегося сбросить петлю с шеи, и они не спали по ночам с того самого вечера. Онуфриев, конечно, разочаровал. Такой солидный был мужик, кто бы мог подумать. Начал палить из ружья, подстрелил казашку. Ай – ай – ай! Аружан пережила своего убийцу на три дня. В забытьи она стонала и страшно пророчила. Вот и не спали старики. Сидели взаперти и пересказывали друг другу те «пророчества».

Самой деревне было все равно. Она знала, что не переживет наступающей зимы, и не слишком беспокоилась по этому поводу. Ей не было жаль людей. Она была старой. Она помнила гораздо более достойных жителей. Этих она в лучшем случае терпела. Прежние уходили спокойно, когда подходило их время, и не пытались нарушить естественный ход вещей.

9.

Было за полночь. Бог спал глубоким сном, сидя за кухонным столом и положив голову на исписанные страницы журнала.

Зинаида (Все обращаются к ней запросто: баба Зина. В том числе, и одногодки) Боброва. Она и Анна Попова, скорее всего, самые старые жительницы. Носит платье неопределенного цвета, мужской пиджак. Налицо заметные «проблемы с алкоголем», сказавшиеся на состоянии печени. Последний жилой дом по левой стороне, рядом с заколоченной обгоревшей школой, развилка на Красноорлово (и на кладбище). Живет вместе с младшей сестрой (Александрой Бобровой), которая очень редко появляется на людях. (Легкая форма аутизма?) Старшая Боброва вежливо здоровается, но общения избегает.

В этот час Зинаида сидела в избе у соседки Демидовой.

Демидова (имя?). Последний дом по правой стороне, рядом с домом Семёновой. Носит исключительно черную одежду. Ходит с трудом. С большой степенью вероятности – проблемы с правым тазобедренным суставом. Возможно, требуется срочное оперативное вмешательство. Недавно бродила по дворам, раздавала «милостыньку по отроковице Ниночке». (Милостыня – вид народного подаяния по умершим. В дни памяти и (или) рождения.) В калитку Онуфриевых не стучала, но оставила на лавке пригоршню леденцов «Барбарис» в красных обертках. (7 шт.) Крупная баба. Властное, суровое лицо. Не разговаривает, избегает общения.

Старухи понемногу выпивали, закусывая самогон квашеной капустой. Демидова раскладывала на покрытом клеенкой кухонном столе черные бобы.

- Что было, что будет и чем сердце успокоится...

Результат гадания ее категорически не устраивал.

- Да пропади ты пропадом!

Овощной пасьянс повторялся с большей внимательностью к деталям раскладки.

- Ты погляди-ка! – Бобровой полагалось молчать, но она не удержалась, после того как четыре раза подряд бобы предсказали подруге «дальнюю дорогу». – Так оно и будет ведь! Не отвертишься! Хочешь не хочешь, а придется в путь собираться…

- Да поди ты! – огрызнулась Демидова. – Надо поменять. Эти, видно, уже загаданные!

Сморщившись от боли пожилая женщина раскачалась всем своим грузным телом, ухватилась двумя руками за столешницу и с трудом поднялась на ноги. Жалобно причитая, зашаркала по кухне, а потом долго рылась в многочисленных тряпичных мешочках в поисках необходимых ей магических причиндалов.

- Вот эти точно подойдут! Точнехонько! Их еще моя бабка сажала…

Свежие бобы не оправдали затраченных усилий, и в пятый раз предсказав неотвратимость «неблизкого путешествия».

***

В избе напротив дома Демидовой было не так спокойно, как у соседок.

Братья Прохоровы. Архип и Прохор. По возрасту скорее отец и сын или даже дед и его внук. Первый – крепкий старик, второй – не успевший вырасти подросток. Напоминает затравленного щенка, единственного случайно выжившего из утопленного на его глазах помета.

У Прохора туповатое лицо, хитренькая ухмылка. Бегающие глаза, голова постоянно втянута в худые плечи, будто находится в ожидании неотвратимого подзатыльника. Руки традиционно в карманах, как у городской шпаны. Налицо психологические проблемы, возможно, тянущиеся из детства.

Это был чрезвычайно неудачный вечер трудного дня. Прожив большое количество времени со стариком, малец научился предугадывать вспышки гнева, как по озерной ряби деревенские старожилы ранее предсказывали погоду и грядущие бедствия. По Архипову дыханию, по всклокоченным седым космам можно было всегда предвидеть бурю и заранее укрыться от нее. Например, запереться в бане. Переждать, заложив изнутри дверь сарая. Пересидеть, перетерпеть. И вот поди же ты! То ли малец не досмотрел чего, то ли старик приноровился обманывать чуткого наблюдателя… «мыло и мочало, начинай сначала!»

- Обидно до слез!

Пьяный Архип заранее перекрыл ему все пути к отступлению. Вроде только что его не было слышно, но вот он появляется, ставит стул в стратегическое место, мимо которого никакая мышь не проскользнет без существенного ущерба для мышиного здоровья, вооружается длинной хворостиной и начинает экзамен.

- Из Акаполипса толкуй мне, щенок! Последние дни… Откровение…

- Не бойся ничего, что тебе надобно будет перетерпеть. Диавол будет ввергать вас в темницу… – начал Прохор неуверенно, пытаясь понять, где проштрафился и какого именно покаяния от него хочет добиться старик. – Ой!

Приподнявшись, дед дотянулся до него длинной вичкой. Прилетело очень неудачно, кончиком по коленной чашечке.

- Не то!

- Чего вам еще надо? После всего я взглянул, и вот, дверь отверста на небе, и прежний голос, который я слышал, как бы звук трубы, говорит… Ой, тварь, сука… больно…

- Я те поругаюсь щас, шнурок! Наше толкуй…

- И будет так, что сделается пустота кругом. Как каждый раз не досчитаемся по одному человеку на двору – значе настали последние времена… Ой…

- Дальше! Дальше толкуй! Я тебе потреплю языком! Я тебе погляжу за околицу! Я тебе сейчас покажу последние времена…

***

Старуха Семёнова ворочалась беспокойно в своей кровати. Вот уже несколько раз она хотела встать да пойти проверить своего пленника, но ноги совсем отказывались служить Нинке в это время суток. Впрочем, пленник затих.

- Подох он там, что ли? Тихо…

Вот уже двенадцать часов из подпола не доносилось ни звука. При последнем свидании она напрасно уговаривала жертву поесть, ласково поглаживая по коротко остриженной башке.

- Ну, прости… прости ты меня, дуру грешную.

Башка пленника судорожно вздрагивала, а налитые кровью глаза глядели куда-то в пустоту, сквозь толстые земляные стены.

- Как же я тебя буду отсюда вытаскивать, когда ты скончаешься? Ноги не ходят, руки скрутило… ну да господь милостив… прости господи… это был последний, клятвенно обещает тебе грешная раба твоя Нинка…

***

На другой стороне

Если от магазина с хозяйственными постройками прочертить линию к заброшенной конторе, она разделит деревню на две практически ровные части.

тоже мало кто спал. Супруги Меньшиковы ругались, не обращая внимание на Ведемеева, который после разговора с милицией проводил хозяина до самой горницы.

- Чего с тобой, Валентина Ивановна?

Женщина недолюбливала соседа, но почувствовав душевную поддержку, ответила сердечно, не стала кобениться.

- Да вот... Чего-то совсем нога отнимается. Будто стала короче другой. Ну, что там? Увезли Онуфриева в последний путь? Ничего не заподозрили?

- Да какое там заподозрили! Столько провисел. Не человек стал, а зловонный мешок…

- Надо бы проводить. Нехорошо вышло. Хоть по остывшему следу пройтись до околицы, поклониться вслед. Только какое там… Хожу по избе и каждую секунду боюсь расшибиться. К доктору мне надо, Иван Иванович…

- Обойдешься, – грубо отозвался ее супруг. – Не можешь ходить, сиди на жопе ровно. Жди, пока вторая нога опять отрастет. Тут таких хромых – каждый второй. Отрастет, выйдете и проводите всем скопом…

***

Спали в это время лишь лупоглазый мужик из последней хаты

Петр Юрченко. Именно он провожал меня до калитки в ночь заселения в избу Онуфриевых. Опустившийся и махнувший на себя рукой персонаж. Стойкий запах мочи сигнализирует о проблемах с почками, нарушении работы печени, рисках развития кетоацидоза и инфекции мочевыводящих путей. Пациент не бывает трезв, в силу чего общение представляется весьма затруднительным.

да Добычиха.

Соседка исчезнувшей Поточки. Имя – Нина. Деревенский изгой. Один раз возле автолавки продавщица, оговорившись, назвала ее по фамилии: Добычина, но тут же исправилась. «Добычиха»! Так все и зовут. Живет одна в доме напротив. Одевается как попало. Есть сомнения в устойчивости ее психического состояния. Женщина несколько раз пыталась заговорить. Один раз жестами зазывала к себе в хату. Явно хочет чем-то поделиться, но в свете складывающихся обстоятельств идти с ней на контакт вряд ли разумно…

Весна 1989 – лето 1982 года. В тупике

1.

- Алло? Это Юрий Романович? Я звоню вам в связи с вашей статьей, опубликованной в четырнадцатом номере еженедельника. Нет, это не по поводу вашего возвращения на работу. Должен вам сказать, что заметка произвела сильное впечатление…

Да, понятно! Вы серьезный журналист, это никто не ставит под сомнение. Большой мастер виден во всем, даже, как вы выразились, в побочном продукте. Кто раскрыл ваши инициалы? Нет-нет! Я не из Комитета государственной безопасности…

Юрий Романович! Скажем так, я ваш коллега. Нет, я из Ленинграда, Юрий Романович! Да, хорошо. Просто Юра. Да, Юра, читаем. Читаем вас и в Ленинграде. Практически каждый день читаем! Юра, нам известно о происшествии, которое вы так живо описали. Про то, что заметка подверглась цензуре, тоже слышали…

Митинг – это прекрасно, осветим обязательно. Только попрошу вас поделиться информацией…

Нет, о раскрытии инициалов, упомянутых в статье, речь не идет. Журналистская тайна, прекрасно, коллега! Дело в том, что у нас возникли споры относительно имен детей. Все документы в архивах, у нас только некоторые выписки. Да, знаем. Конечно, возмутительно. Страдания журналиста неприемлемы. Придет время, а оно скоро придет, и они ответят! Ссылка на вас, как на основной источник информации, будет обязательно. Разуметься, подожду! Сколько надо, столько и подожду! Ничего страшного, что межгород. Редколлегия все оплачивает. Редакция, то есть. Да. Простите, оговорился.

Записываю! Спасен из огня Попов Олег. Пропали без следа. Меньшикова Татьяна. Борыкин Валерий. Демидов Василий. Демидова Наталья. Нина Зарубина. Александр Онуфриев.

2.

Будто бы уже и никакой надежды не оставалось, но времена настали такие забавные, что воистину дожить до них стоило. Не тонувший ни при какой власти, дорогой руководитель Семён Моисеевич Фридзон (заслуженный врач, Герой Социалистического Труда etc.) засобирался стать еще и народным депутатом СССР. И выбрали бы его, не было никакого сомнения, да Господь Израиля призвал старика в одночасье – заседать в каком-то другом своем, Небесном Хурале.

Главным врачом областной больницы быстро назначили невероятно борзого щенка, немногим старше его Лешки. Конечно, чей-то сынок! Минимум знаний, опыта нет, зато язык острый. Видно, что всю эту муть про перестройку, демократию и гласность вызубрил крепко. В назначенном партией курсе ориентируется и твердой рукой поведет фрегат (а на самом деле дырявую шаланду) учреждения здравоохранения по проложенной на карте пунктирной линии к светлому будущему. Ну-ну…

Что еще изменилось? В отделении неврологии давно заправляла новая старшая сестра Тамара Михайловна Соловьева. Года два назад они с дочкой перебрались со съемной комнатухи в его малогабаритную квартиру.

- Новостройки, край города. Пока доберешься до больницы, проклянешь всю эту жизнь, – ворчала теперь каждое утро сожительница. Сколько мог, Владимир Гаврилович скрывал новый союз, хотя, конечно, все всё знали с самого начала. То, как женщина разговаривала с ним, как смотрела вслед, как презрительно болтала о нем за его спиной, говорило коллективу больше, нежели он мог догадываться.

Болтают, значит? Ну и пусть болтают. Зато удобно. Я за ней как за каменной стеной. Женщина надежная. Столько для меня сделала. Держит на себе отделение. Можно сосредоточиться на пациенте. В конце концов, все эти жертвы – ради одного. Вернее, одной. Ради главной задачи моей никчемной жизни.

Бог теперь часто повторял эту мантру. Твердил про себя, когда казалось, что больше не было сил терпеть хамство Тамары, презрение коллег и ледяной взгляд сына.

3.

В конце концов, именно Тамара (сам он прессы давно не читал и даже модными «Аргументами и фактами» брезговал) как-то вечером положила перед ним пухлый, изрядно помятый иллюстрированный еженедельник. Издание было неместное. Нечто «молодежное», при участии ВЛКСМ. Периодика из крупного уральского города. Богов подумал, что там что-то новое про льготы или какое-нибудь сулящее выгоду объявление, потому долго не прикасался к газете. Новая спутница жизни попортила ему изрядно крови за то, что он безропотно отдал «место главного»,

- Не сходил в обком! Даже не попытался собрать в свою поддержку подписи коллег, старый ты дурень!

- Наивная вы дама, Тамара! Будто от этого что-то зависело…

А сейчас активно обрабатывала Владимира Гавриловича, уговаривая завербоваться на Север.

- На крайних широтах надбавки и дефицит качественных специалистов…

- Видать, в этой газете что-то про переселение, не иначе. Подожду немного и незаметно выброшу в мусоропровод… – подумал Бог, но осуществить задуманное не успел.

Тамара, поругавшись в комнате на дочь, вернулась на кухню и злобно посмотрела в его сторону.

- Бог, ты вообще живой? Сидишь как скаженный!

Сожительница открыла печатное издание где-то посредине и ткнула пальцем, пожелав, чтобы он поскорее удвинул свою тощую сраку с кухни – не мешал ей готовить ужин.

Статья была большой. Два разворота и еще немного сбоку. Бумагу вам девать некуда? «Нераскрытые загадки Урала и Сибири». Хм. Крупный заголовок он прочел, закрывшись в туалете. Выудив из кармана очки, рассмотрел снимок «группы Дятлова». Несколько темных фигур на фотографии уходили в белую пелену. Первый и самый большой очерк был о новых версиях трагической гибели туристический экспедиции.

Куда же без нее!

Далее статья продолжилась рассказом про Верхнетурье. До этого момента Бог никогда не слышал о «священном геоактивном»

Ну и словечко придумали…

месте на реке Тура. А еще, прицепом, опус про мыс Могильный в Чайнском районе Томской области. «Люди там ощущают чувство подавленности, у них повышается сердцебиение, животные обходят мыс стороной». Мысленно выписав жителям мыса направление к наркологу и задумавшись о том, в какое именно его больное место Тамара хотела попасть этой статьей, Бог быстро пробежал глазами рассказ о «нехорошей» деревне Покровское, родине Гришки Распутина. После этого он уже решительно хотел изорвать еженедельник на удобные для подтирки куски, но остановился, заметив продолжение на обороте газетного листа.

4.

ПРОПАВШИЕ БЕЗ СЛЕДА

Тёплым августовским вечером одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего года несколько жителей маленькой деревни, расположенной в южной части западной Сибири, приглашая своих детей вернуться с улицы по домам, были удивлены, что те не откликнулись на родительский зов. Собравшиеся в центре деревни встревоженные взрослые выяснили, что по дворам не хватает семи детей в возрасте от четырнадцати до шести лет. Поиски привели колхозников к закрытой на лето школе, которая была укреплена запершимися в ней детьми, как крепость, с забитыми изнутри окнами и дверьми.

Отцы пропавших детей, вооружившись топорами, начали вскрывать бревенчатый дом, из которого доносился детский плач, но никто не отвечал изнутри на вопросы взрослых. Через некоторое время в укрепленной школе начался пожар. Когда дверь удалось выбить, то из огня вынесли только одного мальчика, остальные дети пропали без следа.

Некоторые краеведы считали эту историю, о которой сплетничали в областном центре в восьмидесятых годах, легендой, но нашему корреспонденту удалось выяснить подробности расследования засекреченного события, которыми мы обязательно поделимся с читателями в ближайших номерах нашего еженедельника, а пока один любопытный факт.

Оказывается, эта малозаметная деревня не впервые привлекла к себе внимание. Как помнят наши постоянные читатели, в номере от 15 февраля 1989 года мы писали о загадочном селе Растесс, существовавшем когда-то в Свердловской области. Его жители, занимавшиеся охотой и добычей драгоценных металлов, в 1950-м году неожиданно покинули свои дома и исчезли без следа, оставив все вещи и ценности нетронутыми. Ужасный факт этого исчезновения – разрытые могилы сельского кладбища. Покойники пропали вместе с живыми людьми. Розыск живых и мертвых не дал никаких результатов.

«Ну, и при чем тут деревня?» – спросите вы. Дело в том, что одного пропавшего из села Растесс видели в ней лет через десять. Его опознал знакомый охотник, случайно проезжавший через эти края. После его обращения в правоохранительные органы была произведена проверка, которая выявила, что заявитель ошибся. Наша редакция пыталась связаться с В. Н. (имя охотника скрыто за инициалами), но оказалось, что он давно умер. Его сын в разговоре с корреспондентом рассказал, что отец до самой смерти был уверен, что не мог ошибиться и опознал в жителе деревни именно того человека, имя которого указал в заявлении.

Вы заинтригованы? Продолжение следует!

Ю. К.

5.

Продолжения не последовало. Бог ждал. Он записался и регулярно ходил в читальный зал областной библиотеки, выписывавшей уральский еженедельник. Несколько раз он звонил со служебного телефона по номеру, указанному в газете, но ничего конкретного не услышал. В первый раз ему ответили, что статья в работе. Не забудьте оформить подписку на второе полугодие! Позже уверяли, что такой темы никогда не поднимали. О чем вы? Желтая пресса! У нас здесь серьезное общественно-политическое издание, между прочим! Вы наш подписчик?

В конце концов ему повезло попасть на словоохотливую секретаршу. По большому секрету та поделилась информацией, что корреспондент Кувшинников (именно его инициалами была подписана статья), отвечавший за раздел «Тайны. Загадки. Расследования» уволился по собственному желанию. В процессе создания статьи на него оказывал давление главный редактор (и эта информация тоже весьма конфиденциальна).

- Строго между нами… – редактор потребовал переписать заметку, исключив из нее массу интересной информации. Нового автора на рубрику пока не нашли. Кстати, на следующей неделе Юра Кувшинников организует большой митинг за свободу слова! Присоединяйтесь! Вы ведь за свободу слова? Домашний телефон? Мы не даем личных номеров наших корреспондентов, пусть и бывших. Это совершенно исключено. Вот как? Хорошо! Но только если вы гарантируете мою анонимность как источника информации…

6.

Все это было вполне в духе времени. В обществе возникали и бурлили всевозможные идеи. Пациентов в отделении неврологии заметно прибавилось. Теперь отдельная палата для Олега стала непозволительной роскошью, и они могли спокойно поговорить с глазу на глаз лишь вечерами, когда больные массово убегали к телевизору. Засиживаясь допоздна, Бог все чаще оставался ночевать на рабочем месте, в своем кабинете. Денег на такси до дома не было. Всю заработную плату до копейки ему приходилось отдавать постоянно жалующейся на нехватку денег Тамаре.

Его сильно беспокоило состояние Олега, которому шел двадцатый год. Доктору Богову теперь было не до профессиональной ревности, его угнетало отсутствие видимых результатов. Он был готов признать себя несостоятельным. Показать парня специалистам, рассказать его историю тому же уральскому молодежному еженедельнику. Но осознание необратимости последствий блокировало любые действия.

Он не знал, забыли ли про Олега окончательно, либо еще оставались острыми те обстоятельства, из-за которых парня закрыли на пять лет в больнице. Но это, конечно, вряд ли. В последнее время на поверхность всплыло столько историй, что сюжет этот заинтересует в лучшем случае на один день, но потеряет Бог после этого его навсегда. Любой сведущий специалист докажет, что пятилетнее пребывание в неспециализированном учреждении не пошло больному на пользу, потому как место молодого человека было у опытных психиатров.

И давайте зададимся еще одним вопросом, товарищи! Кто он вообще такой, этот Владимир Гаврилович Богов? Врач-вредитель? Почему он не добился перевода больного в серьезную психиатрическую клинику? Почему столько лет он занимался профанацией и усугублял травму пациента?

В общем, еще придется радоваться, если дело закончится только мерами общественного порицания…

7.

Расчет на то, что статья как-то оживит память – послужит тараном и пробьет брешь для воспоминаний – не оправдался. Они с Олегом теперь все чаще молчали по вечерам. Сидели в кабинете вдвоем и без разговоров пили чай, подобно двум разочаровавшимся друг в дружке, но привыкшим к совместному досугу пенсионерам. Чем дальше, тем более их отношения становились странными и не укладывались в схему «врач – пациент». Часто они ссорились и пререкались по каким-то бытовым мелочам. Доктор, обижаясь на Олега, мог несколько дней не заходить к нему в палату, не звать к себе, а потом возвращался и видел виноватый взгляд. Богу было приятно прощать.

У мальчишки нет дома и родственников. Нет теперь дома и у меня, там живет и командует всем какая-то чужая женщина. Мой дом – этот кабинет. Если убрать белые железные шкафы, затемнить углы и осветить стол, за которым мы сидим, то можно представить, что это кухня. Да-да! Вечер. Кухня. Все домашние спят, а соскучившийся сын вышел поговорить с поздно вернувшимся отцом…

Когда молчания становилось слишком много, он рассказывал Олегу о том, как менялся мир за окнами больницы; потому не было ничего странного в том, что как-то вечером Бог принялся читать вслух новости из помятого еженедельника. Рассказ о событиях девятого апреля в Тбилиси, сообщение о гибели подводной лодки «Комсомолец» Олега предсказуемо не заинтересовали. Парень глядел куда-то поверх головы доктора и неожиданно рассмеялся невпопад. Клычки у него были чуть тоньше и длиннее остальных зубов.

- Да-да, это забавно, согласен... – машинально откликнулся Бог, хотя, конечно, ничего смешного в гибели людей он не видел. – А тут у нас что? Тайны, расследования. Нераскрытые загадки. Ну да мы их сейчас в один момент разгадаем… Двадцать восьмого февраля одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года группа студентов Уральского политехнического института под руководством Игоря Дятлова, отправилась в поход по труднодоступным местам Северного Урала...

8.

- Доктор Бог, а как умерла ваша мама?

***

Ничего не изменилось в лице Олега. Его дыхание оставалось спокойным и ровным. Он без эмоций слушал бесстрастный голос врача, ровно и спокойно прочитавший ему очерк «Пропавшие без следа». Более того, эксперимент показал, что первые части статьи были восприняты с большим интересом. К окончанию чтения пациент устал и эмоционально никак не откликнулся на заметку из собственной жизни.

- Еще пару лет назад я бы отреагировал резче, – подумал Бог, прислушиваясь как в коридоре дежурная медсестра уговаривает кого-то из больных не стоять на сквозняке и вернуться в кровать. – Сейчас уже нет энергии, старость подкрадывается незаметно. Очередная неудача. Не первая и не последняя...

В этом году он часто замирал с закрытыми глазами, вспоминая о том, как опять не отреагировал на хамство в свой адрес. Как разворачивался и уходил от конфликта, или угождал начальству с целью не допустить обострения ситуации.

- Я ли это? Или кто-то другой завладел моей внешностью? Совсем недавно коллеги прятались в простенках, чтобы лишний раз не встречаться со мной в коридоре, а сейчас открыто насмехаются…

Вот, значит, как оно устроено. Однажды, наверное, я просто не смогу больше видеть Олега, не хватит сил. Есть же предел в том резервуаре, куда помещаются неудачи. Он у меня почти заполнен. Еще немного, и хлынет через край. Затопит все вокруг. Я утону в этом зловонном болоте...

- Что ты спросил? Я не помню своей матери. Я детдомовец. Впрочем… Хватит на сегодня. Иди-ка ты в палату, Олег! – раздраженно сказал Бог, спохватившись. Парень послушно поднялся и, шаркая по линолеуму шлепанцами, побрел к выходу. Перед тем как выйти, тревожно оглянулся. Кроткая виноватая улыбка. На щеках отвратительный пух. Худые руки торчат из короткой пижамной куртки, а штаны наоборот огромные и постоянно норовят сползти.

- Танюша, зайдите на секунду! – громко сказал в пустоту коридора Бог. Несколько минут он простоял на пороге своего кабинета, опершись плечом на косяк. Медсестра дописала какую-то бумажку, а потом неторопливо подошла к заведующему.

- Передайте, пожалуйста, завтра утром Тамаре Михайловне. Если я еще раз увижу, что больные в отделении похожи на огородные пугала, на тринадцатую зарплату она может не рассчитывать…

9.

Когда дежурная ушла, Бог вспомнил про вопрос Олега. Хм. Чего это он? Пациент не часто проявлял любопытство. Что именно из статьи его спровоцировало? Владимиру Гавриловичу до смерти не хотелось еще что-либо делать сегодня, но он заставил себя встать и открыть один из шкафов. За железной дверцей здесь стояли несколько пухлых картонных папок с завязками. Дневник наблюдений, тщательно и дисциплинированно выписанный, его гордость. История болезни, полная. Не та ерунда, что хранилась в регистратуре, с красной пометкой «Не выдавать». Запечатанный конверт с фотографией. Отдельные тетради по темам. «Разговоры во сне». «Город», «Деревня». «Клоун». Мало фактов, в основном догадки и предположения. Правда и вымыслы поврежденной психики, слипшиеся в один неразделимый ком. Так – так…

Пусть доктор Богов и херовый врач, но все безукоризненно сохранено и подшито к делу. Ни одно слово не затерялось бесследно, – думал Владимир Гаврилович, подробно описывая в дневнике их сегодняшний вечер.

Закончив, доктор достал школьную тетрадку с надписью «Мать» на титульном листе и раскрыл ее. В ней было исписано всего несколько страниц. Мало. Но про отца еще меньше. Поскольку всё относящееся к теме «Отец» умещалось в десяток строк, ему была отведена последняя страница в тетради «Мать».

Воспоминания о матери у пациента делятся на два этапа. Ранний до семи-восьми лет. Мать веселая, бойкая, жизнерадостная. Мальчик вспоминал свои дни рождения, праздники, которые она устраивала для него. Потом, в младшей школе, мать совсем другая. Строгая и измотанная. Невзгоды, тяжелая жизнь с алкоголиком. Несмотря на это, оставаясь вдвоем, мать и сын часто фантазируют о будущем. Строят планы. Лелеют надежды, которым не суждено осуществиться.

Мать покончила с собой ранней весной. На берегу водохранилища были обнаружены ее верхняя одежда, документы, прощальная записка. Тело не нашли. Ей было тридцать пять, совсем молодая женщина. Оставила одного двенадцатилетнего сына. Странно, но это трагическое событие практически не повлияло на ребенка. Олег до сих пор говорит о матери, как о живом человеке.

10.

- Чего же ты боялся больше всего? Что и тебя тоже подменят? Что эти твои Гришки, Машки, Сашки, Наташки... Прости. Ну, ты понял, друзья твои. Что они тоже в одночасье могут стать чужими и незнакомыми? Да?

Что именно ты увидел ночью во дворе Сашкиного дома? ... Которого именно? Никулина? Тезку своего, Олега Попова, с бутылкой молочка в авоське или, может, Карандаша? Клякса рядом не вертелась? Прости, не злись! ... Господи, да за что мне все это! ... Запомни, ты ни в чем не виноват, ты никого не убивал. Если бы ты смог перешагнуть через это проклятое лето и рассказать мне хоть что-то, хоть малейшую ерунду, но что-то конкретное, без фантазий! ... Ладно, всё! На сегодня всё! Иди в палату. Иди, уже поздно…

***

Богу казалось, что лето восемьдесят первого было сухим и жарким. Он отлично помнил, как томился в пустой квартире от зноя, проводив жену и сына в Одессу, но Олег настаивал, что средина года была дождливой и пасмурной.

- Дождь шел, не переставая ни на секунду, целый месяц. Озеро поднялось и затопило часть хозяйственных построек. Утонули еще не научившиеся плавать телята. Люди передвигались по улицам на лодках или на подручных средствах. Никто не работал, все сидели по домам. Клуб затопило. Кино там после этого никогда больше не показывали…

В тот период мальчик, не отличавшийся особой любовью к литературе, вдруг начал много читать.

- Где ты брал книги?

- Сельская библиотека в клубе. После потопа книги плавали по улицам. Открываешь окно, забрасываешь удочку и вылавливаешь… или озерного карася, или библиотечную книгу.

- Какие книги тебе нравилось читать?

- Черные!

(Нервный смех).

***

Поздний вечер. В отделении смолкли все звуки, а доктор Богов всё так же сидит за рабочим столом, хаотично открывая папки. Медленно листая страницы, он внимательно вглядывается в слова, силясь отыскать что-то новое, пропущенное, незамеченное прежде.

Прошел июнь, и жизнь как-то понемногу стала налаживаться. Дед, строго наказавший Олега за вторжение к Онуфриевым, остается в памяти внука молчаливым и суровым, а вот бабка совсем размякла. Анна жалеет и потакает мальчишке во всех его прихотях.

- Нет, не то…

Изредка компания собиралась в прежнем составе, приходили все кроме «Чужого Сашки», конечно, который так и просиживал дни напролет в закрытом доме с отцом. Поначалу Олег пытался говорить с товарищами на «эту тему», но поняв, что это верный путь к тому, что дети, вспомнив о неотложных делах, тут же разойдутся, перестал упоминать сына зоотехника в разговорах.

- Нормально. До этого момента нормально, но дальше снова начинается нечто невообразимое… – бормочет доктор в тишине пустого кабинета.

***

В августе в отпуск приезжает мать, и опять, как в раннем детстве, проводит много времени с сыном. Родительница внимательно слушает Олега и, единственная, всерьез обсуждает с ребенком «пропажу» друга.

Она знает, как необходимо отпраздновать его давно прошедший день рождения. Накануне женщина не спит всю ночь, мастерит подарок; и когда рано утром мальчик просыпается от ее ласкового прикосновения, то видит, что на воде, пришвартованный к ставням, покачивается большой плот. Они выбираются на палубу прямо из окна, прыская от смеха, и тихо отчаливают. Вдвоем плывут по сонной, затопленной деревне. Подплывая к домам его друзей, бросают им камешки в окна, свистят, и скоро на плоту собирается вся компания. Подплыв к Сашкиному дому, мать скрывается в его полутьме и вскоре выносит на плот спящего маленького незнакомца. Заговорщицки подмигнув детям, отталкивает корабль. Плывите, путешествуйте, а она притворится спящим мальчиком, чтобы того не хватились раньше времени.

- Сашка! – шепчет Олег. – Прости, что я не узнал тебя раньше! Теперь я понял, что надо делать…

Незримый плот причаливает к сельской школе. Дети заняты важным. Осколком бутылочного стекла кто-то вырезает на руке спящего Сашки большую букву «С». Следующая, худенькая рука Таньки. На ней старательно выцарапывается «Т».

- Кто плачет? Договорились же, чтобы без слез и без соплей!

Но никто из присутствующих не плачет. Ниночка лишь один раз тихо шмыгнула носом, свободной рукой девочка зажимает себе рот. В школе много детей, у них растерянные бледноватые лица, на этих лицах красиво отражаются отблески пламени, но слез нет ни у кого…

- Кто плачет? Я в последний раз спрашиваю!

Плачет высокий худой старик в белом халате. Он сидит за столом, вокруг него лежат тетради, и он горько рыдает, не способный отделить правду от вымысла.

***

- Бедный глупый старик! – думает Олег. Он вернулся к двери кабинета и смотрит на доктора через небольшую щель приоткрытой двери.

- Тебе кажется, что ты устал, что больше не можешь, но сколько всего тебе еще предстоит узнать! Не неудачи, а знания – правда и ложь, – накапливаясь, становятся частью тебя. Именно они переполняют и утяжеляют человека. Тебе кажется, что ты не выдержишь. Умрешь, не узнав правды… Но скорее тебя убивает знание. Оно не вмещается в тебя. Переполняет. И тогда в тебе лопается какая-нибудь важная жила. Ты можешь еще жить какое-то время. Ходить, есть, пить и говорить. Но это уже не ты…

В деревне пару раз в неделю его старая мать доставала и бережно ставила на стол блестящий электрический прибор. Она называла его «сепаратор». Включенный в электрическую сеть аппарат издавал противный, тянущийся на высокой ноте, звук. В горловину сепаратора наливалось молоко. Молоко исчезало, проглатывалось прибором. Через некоторое время из одного носика тоненькой плотной струйкой начинали литься сливки, из другого – легкий белесый обрат.

Сливки и обрат. Правда и вымысел. Они смешались в молоке жизни, и без специального прибора у нас нет способа отделить одно от другого.

- Что станет твоим сепаратором, доктор Бог? Что разделит твою жизнь на две части?

Осень 1995 года. Беглец

1.

Их было всего двое. Когда «гости» вошли, показалось, что с этими ребятами он сумеет договориться. Да, его предупреждали. Да, сегодня была последняя, несколько раз отложенная дата. Он боялся этого числа так, что накануне половину дня не слезал с унитаза. Но когда увидел, кто именно пришел, то у него сразу отлегло и дышать стало свободнее.

- Ерунда, прорвемся – подумал мужик. – Хорошо, что не послушался доброхотов и не пустился в бега...

***

Первым чувством, после того как ему с одного удара сломали нос, было удивление. Боль вспыхнула, сознание на мгновение уплыло куда-то вверх и наискосок,

- Куда? Стоять, сука! Стоять на ногах, я сказал. Твердо стоять! Руки по швам, как на пионерской линейке! Сейчас мы тебя того… проработаем…

но после пинка в живот послушно вернулось. Кровь хлестала сквозь прижатые к лицу ладони так, будто порвали артерию...

Может артерия лопнуть из-за сломанного носа?

Но, несмотря на оглушающую боль, человек долго отказывался принимать тот факт, что его лупили свои. Кто угодно, только не эти ребятки. Странно, но он до сих пор считал их «своими».

После воспитательной лекции его побили еще. Лупили достаточно сильно и без сожаления. Чтобы не оставалось никаких иллюзий относительно серьезности наших намерений.

- Теперь конец, – сказал старший на прощание. – Теперь ты живой трупешник. У тебя девять часов до того, как мы окончательно вытряхнем твою душу из тела. Услышал? Не дней, мразь, а часов. Ночь и еще шестьдесят минуток. Постарайся хоть теперь сообразить, что это все серьезно. Последний-распоследний шанс! Тик-так, тик-так. Наступит утро, начнется страшнейший суд, и сегодняшний вечер покажется тебе лучшим в жизни. Так что не тяни резину – крути диск телефона! Наворачивай его, пидорас, так, чтобы он дымился! Ищи деньги! Проси в долг у всех знакомых и незнакомых. Верти катушку, пока у тебя на правой руке присутствует полный комплект необходимого для этого верчения оборудования!

Договорив, Павел достал из кармана слесарные кусачки и с многозначительным выражением лица постучал инструментом по рефлекторно сжавшимся в кулак пальцам своей жертвы.

2.

Он близко подошел к могиле и понял, осознал неожиданно, что она была вырыта для него…

- Погодите! Пожалуйста, остановитесь! Я все верну…

Яма выглядела так же, как и на похоронах, невольным свидетелем которых он оказался прошедшим летом. По всему периметру на разной высоте из земли торчали старые человеческие кости, кое-где из земляных стенок выглядывали черепа. Много костей. Неестественное, нереальное количество костей. Будто кладбище по ошибке поставили на поле давно закончившейся битвы. Прошли годы, люди забыли про неупокоенные останки и вот теперь пожинали плоды своей недолгой памяти.

Лопаты рывших могилу стесали старые кости, и куски их плотно усеивали дно ямы. Люди со стертыми лицами стали подталкивать, медленно придвигать его поближе к краю. Он сопротивлялся, умолял, опять обещал отдать долг…

Автобус тряхнуло на выбоине в дорожном покрытии, и человек на заднем сидении ударился без того сильно разбитой скулой о твердую поверхность. Засыпая, он положил щеку на стекло, окно было очень холодным, – это хоть как-то притупляло боль. Жалобно вскрикнув, человек проснулся. Дернулся в сторону. В первый момент ему показалось, что его везут куда-то на автомобиле близнецы. Но вспомнив, как час назад он сел в этот автобус по своей воле, человек затих, поглядывая на спины сидящих впереди немногочисленных попутчиков. Никто не проснулся?

Он, конечно же, не пошел на автовокзал. Дождался первого утреннего рейса возле остановки на краю города и теперь уезжал подальше от него с официально разрешенной скоростью. Теперь главное – не привлекать чужого внимания.

***

Два месяца назад все было очень красиво. Выпившие (надо же было отметить начало новой жизни), шальные шалопуты летели в засыпающую Столицу поселков (как часто называли их областной центр) под сотку, а когда на подъезде их тормознули гайцы, наняли их. Арендовали на час. Беспрекословно заплатили названный штраф. Выложили сверх того немалую сумму и въехали в свое прекрасное будущее в сопровождении машины с мигалкой, солидно покрякивавшей на припозднившихся встречных автолюбителей специальным сигналом.

Товарищи сняли двухуровневую квартиру с лоджией в центре города. Выложили арендную плату за полгода вперед. Сами разместились наверху, а остаток жилплощади использовали под склад. Первую партию газировки пристроили быстро. Товар у них забрали практически оптом – деньги прыгнули в руки. Дальше важно было не упустить момент, покупатели настаивали на увеличении объема раза в четыре. Живем! Столько бабла на закупку новой партии у них не было, деньги пришлось занимать. Пока ждали поставку, умудрились инвестировать часть средств еще и в лотерею – «лохотрон». Столичная новинка! Сравнительно честный способ отъема денег у прохожих на улицах.

Рядом с товарищами с момента их приезда вертелось много всякого народа. Каждый вечер квартира превращалась в штаб, где звучали громкие фамилии известных на всю страну бизнесменов и строились умопомрачительные планы. Потом все ехали в ресторан, гуляли всю ночь. Жена его пока оставалась в райцентре, ждала переезда, так что никаких моральных преград для развлечений не было.

Тогда же Павел Евгеньевич Сидоренко и принял на работу в свою новорожденную фирму «Консорциум Веяние» (на эмблеме два голубя парили на фоне знака доллара) близнецов Золотарёвых из родного районного ОВД. Широкие плечи, практически детские дружелюбные лица. Тезка Павел стал начальником отдела безопасности (все солидные фирмы начинают с создания отдела безопасности) а Петр Золотарёв, бывший чемпион районного центра по боксу, телохранителем.

Через месяц ожидания стало понятно, что вторая партия не придет. Товар оплачивали наличными под «честное слово», стало быть своими руками сбросили те самые «концы» в воду…

3.

«Телохранитель» как раз и сломал своему бывшему боссу нос вчера вечером в качестве предисловия. Потом, когда его брат заканчивал основную работу по воспитанию должника, Петр стоял в стороне и стеснительно улыбался.

- Вы уж постарайтесь найти деньги, Павел Евгеньевич! – сказал участливо, после того как утомившийся «воспитатель» пошел на кухню попить водички после трудной работы. – Мы же лично против вас ничего не имеем. Сейчас вот на Григу работаем... Ну, вы понимаете, такие теперь законы…

Теперь они понимали. Вся эта умопомрачительная бизнес-история оказалась ловушкой для двух деревенских лохов, крупно вложившихся в игру, в которой у них не было шансов победить. Средства от продажи автомобиля отца испарились быстро. Необходимые деньги под солидный процент им занял Мишка Григорьев, который почти наверняка был связан с теми, кто попросту кинул их со второй партией товара. Партнер и соучредитель консорциума куда-то исчез и не показывался на глаза, пока Сидоренко, лихорадочно размышляя, как ему выйти из ситуации, пил горькую, ожидая в опустевшей квартире дня возврата долгов.

4.

А теперь вот Павел Евгеньевич и сам валил прочь из города, понимая, что бежать некуда. В районном центре, где его знала каждая кошка, можно было сховаться только у родителей, но это убежище не казалось надежным. Жена, не успевшая вкусить ни минуты сладкой жизни, в последнем телефонном разговоре, заявив, чтобы он дома больше не появлялся, с радостью выдала бы местопребывание «этой сволочи» при первом удобном случае.

Бывшие коллеги?

- Ты уж разберись с этой неприятной ситуацией сам, Павлуша. Хорошо? А потом милости просим назад, в родное отделение…

***

Сидоренко отвинтил колпачок и попил. Хорошо хоть, догадался, уходя ночью из квартиры, набрать в дорогу воды. Нацедил влаги из крана в пустую полуторалитровую бутыль из-под распроклятой газировки.

Тем временем за окном рассвело. Автобус, вышедший затемно из столицы области и планировавший объехать несколько районных центров, остановился на первой промежуточной станции. С завистью поглядывая в окно на попутчиков, запасавшихся жареными пирожками на перроне автовокзала, Сидоренко вспомнил, что ничего не ел с прошлого обеда. Денег на снедь у него не было. Входя утром в транспорт, он попросту ссыпал остатки мелочи в лоток отрывавшему входящим билеты водителю, буркнул «прости, братан, трудные времена» и прошел на самые дальние от входа места. Первым желанием шофера было выкинуть нахала, но, подумав, он решил не связываться.

Пусть едет к чертовой матери, все равно пассажиров почти нет. Времена настали такие, что лучше не нарываться.

Тем более не стоило лезть к тем субъектам, у кого три четверти лица скрывал шарф и был чрезвычайно затравленный взгляд.

5.

В последний день своей жизни Добычиха встала поздно. Вчера вечером она написала записку – пригласила соседа к себе домой. Проснувшись, решительно порвала неровный клочок бумаги и села писать большое письмо, вырвав из средины школьной тетради аккуратный линованный разворот. Вскоре он, исчерканный, отправился в мусорное ведро, и ей понадобился новый. Потом еще один, и еще… Не то чтобы послание должно было выйти огромным. В итоге все необходимое уместилось на одной странице. Но старухе, писавшей свое первое и последнее настоящее письмо, было важно, чтобы оно вышло безукоризненным.

Весь день ведя неравную битву со словами, не желающими выражать необходимый ей смысл, она в какой-то момент остановилась и подумала, что за все свои шестьдесят девять лет не написала столько, сколько за этот день. Наскоро перекусив остатками окрошки, бабка достала со дна сундучка одно из нескольких сохраненных писем отца и медленно читала его, подслеповато щурясь и шевеля губами.

Как же оно… Как это у него получалось?

Письма были адресованы каким-то людям из его прежней жизни. Отец писал, сознавая, что те, кому предназначены его слова, никогда их не прочтут. Писал всегда по ночам, при плотно закрытых ставнях.

***

- Зачем вы это делаете? – как-то спросила отца Нинкина мать. – Не надо такое делать. Нехорошо это. Опасно для всех нас…

- Зачем? – вздохнул кроткий и немногословный отец. – Не знаю. Просто… просто, чтобы не забыть, как это – писать. Каково это…

***

Чтобы «не забыть», он научился писать левой рукой. Правую отдал «вместе со всеми ее талантами» как плату за возможность начать жить сначала. Писать отец так и не бросил. «Дурная привычка, согласен». Просто оставлял написанное на столе, а утром мать Нины, растапливая печь, бросала исписанные листы в огонь. «Наказанье божье! Лучше бы пил…»

Однажды (мать была на несколько дней откомандирована в колхоз), встав рано утром по нужде, пятнадцатилетняя Нина увидела несколько запечатанных самодельных конвертов, адресованные неким Лидии Моисеевне и Корнею Ивановичу. Третье письмо из десяти отдельных листов начиналось с красивого заглавного имени Роман.

Нехорошо, наверное, мужчине такие длинные письма писать другому мужчине…

Девочка сунула свои трофеи в карман накинутой на рубашку телогрейки и нашла потайное местечко под крышей отхожего места. Бумаги эти, многократно перепрятываемые, стали главной тайной ее жизни. Раньше за такое деревня могла убить. Только после того как прошли годы, только после того как деревню перестали бояться, только после того как умерла мать, Нина решилась хранить память об отце дома.

Ни одно из старых отцовских писем не помогло ей в муках составления слов в необходимой последовательности. В конце концов, она же не была родной дочерью этого умеющего писать человека. Он появился в деревне зимой тридцать шестого, когда Ниночке было почти десять, и ее родной отец уступил ему свое место. Все прошло по древним правилам. На всех в этой большой стране места почему-то всегда не хватало. Пожил немного спокойно – скажи спасибо, и уступи место другому. Отдай одежду, имя, семью. Уйди достойно. И уходили. Какие были люди! Не то что нынешние! Вот Онуфриев, говорят, не хотел отдавать себя. Спорил. Кричал, что древние времена прошли. Схватился за ружье, будто оно ему чем-то могло помочь. Когда подходил твой срок, деревня была неумолима. Так было всегда, и так всегда будет…

Не мы это начали, и не нам этот старый порядок нарушать.

6.

Добычиха очень устала. Слова эти проклятые вымотали женщину, словно хищники неопытного укротителя. Она запечатала свои каракули в пожелтевший конверт без марки. Почтового ящика в доме напротив не было. Просунутое в щель письмо должно было упасть на мокрую землю, и с таким трудом выставленные в необходимом порядке буквы без защиты рисковали погибнуть, не дожить до момента, когда их прочтут. Ну, как будет. Господь всемилостив к сиротам.

Когда-то в деревне маленьких детей били при каждом возвращении за ограду. Вот такая была наука. Пошел на улицу – скажи, чтобы за тобой заперли. Вернулся – проверь, закрыта ли на засов калитка. Мать жалела Нину, строгих университетов девочка не прошла, запомнила одно из главных правил и без наказаний. Но в последние минуты жизни, измученная не поддающимися дрессуре словами, не уверенная, что поступает правильно, про главное Нинка попросту забыла.

Ей хватило минуты, чтобы дойти в темноте до онуфриевских владений и сунуть конверт между щелями забора. Человеку, случайно увидевшему, как бабка выходит со двора, не нужно было долго думать, важное для себя решение он принял молниеносно.

Вернувшись и заперев за собой двери, она чуть не сталкивается лбом с незваным гостем. То, что он пришел в деревню навсегда, пришел за покоем, понятно. Добычиха даже узнаёт позднего визитера, но правила одинаковы для всех.

- Здесь тебе быть нельзя. Уходи! На этой стороне есть открытая изба. Иди туда, где нет ограды. Там есть все, что тебе необходимо на первое время. Иди. Сиди там, жди. Придет клоун. Придет, да. Скажет, что надо делать, – тараторит старуха и начинает подталкивать попрошайку к дверям.

Незваный гость все понимает. Бабища сильная, настроена решительно и совсем не слышит его извиняющихся фраз: «Прошу тебя…» «Погоди, мать, послушай!» и еще «Я тебе щас все расскажу!» Когда мужчина осознает, что вот-вот опять окажется на темной улице, отчаяние захлестывает его и лишает рассудка. Он с силой вырывает свои рукава из цепких пальцев хозяйки и что есть мочи толкает старуху в грудь. Отлетев, та глухо бьется головой о косяк двери и сползает на пол.

7.

- Не обижаешься на меня? Я тебя обманул и не вылечил. Не выполнил обещание. Не справился. Я облажался! Мне все время казалось: надо еще немного потерпеть, и тогда обязательно произойдет что-то необыкновенное. Когда я понял, что сам не справляюсь, то всеми силами пытался тебя законсервировать. Сохранить для того, кто сможет вылечить недуг вместо меня.

Богу дали всего несколько минут для разговора с Олегом. Доктору завязали глаза. Отвели в какую-то избу, помогли спуститься в подполье, где мальчик и сидел на краю старого биллиардного стола, покачиваясь из стороны в сторону. Этакий человек-шар с непропорционально огромной головой.

Вот, значит, как они смогли сохранить ему жизнь. Бинтовали голову каждый день! Ну и набинтовали варвары. Не голова, а основание для снежной бабы!

-А то про. Низно ка. Рыдать же де волотон оронго…

Олег что-то говорил, сообщал нечто важное, но из-за полуметрового слоя марли разобрать смысл этих глухих звуков было невозможно. Оглядываясь на люк в потолке, доктор стал быстро разматывать бинт, который оказался очень ветхим и постоянно рвался. Найти место обрыва было так же сложно, как отыскать начало на новом колесе клейкой ленты.

- Клино широыы отпиретыы…

Бог спешил. Между тем ему стали подавать сигналы, что время свидания заканчивается. Стук-стук. Стук-стук. Стук. Горка размотанного бинта была уже размером с арбуз и самостоятельно каталась по зеленому биллиардному сукну, постукивая о края. Стук-стук…

Бог открыл глаза и поднял голову с кухонного стола. Что это? Где я? Надо отвыкать от этой дурацкой привычки – засыпать за кухонным столом.

Осторожный стук повторился. Раз-два, раз-два, раз. Колотились во входную, запертую на засов, дверь. Долбили терпеливо и размеренно. Понимали, что рано или поздно стучащему отверзется.

8.

Оказалось, что в дверь долбил Меньшиков. Бог открыл и стоял в проеме, растерянно вертя в руках тяжелый брусок – засов. Пока ковылял до двери, принял решение. Без приветственных слов с радостным хрустом впечатать окаменевшую от времени деревяшку в голову Ведемееву. Бог не сомневался, что стучит посреди ночи именно Иван. Никто другой, собственно говоря, к нему никогда раньше не заходил. И вот тебе на… Какое разочарование!

- Пойдемте со мной, доктор! Пожалуйста! – Меньшиков таинственно поблескивал очками. Невысокий, гладкомордый, он сейчас напоминал Богу какого-то литовского киноартиста.

Я – Гнидас Сукаускас, фашистский полицай. Я из тех, кто без малейших моральных терзаний выдает оккупантам партизанских вдов и комиссарских сирот…

Гад и смотрел по-гадючьи. С неприязнью. Тянул слова.

- Нужна… ваша… помощь…

- Вы ошиблись адресом. Я не доктор, я зоотехник! Почему бы вам не постучать в какую-нибудь другую дверь?

Каков был характер у бывшего хозяина его дома, Богов не знал. Отчего бы не наделить его чертами одного знакомого по прошлой жизни эскулапа, язвительность которого часто ставила в тупик вот таких вот субъектов. Но не на того нарвался.

- Ну, поскольку я лет десять как называю свою жену исключительно тупою коровой, ни о какой ошибке не может быть и речи. Идемте, прошу вас. Не хватало еще, чтобы эта тварь окочурилась. Не знаю, на какое время увожу вас из дома. Простите. Закройте за собой дверь на замок.

9.

Самострел… Цвет гематом затылочной части головы опасения не вызывал, но Бог никак не прокомментировал этот факт. Женщина лежала на боку с закрытыми глазами, стараясь дышать как можно незаметнее. На вопросы о головокружении и тошноте не ответила. Меньшиков без промедления выполнил первое требование – принес из холодильника банку с рыбными консервами, и Владимир Гаврилович немедленно приложил холод к пострадавшему затылку. На вопрос об аптечке хозяин дома ответил утвердительно. Ушел в сени и что-то долго там перебирал.

- Эй, любезный! Можете шевелиться побыстрее?

Мужик вернулся и, ничего не отвечая доктору, так грубо ткнул лежавшую жену в плечо, что та не смогла продолжать изображать обморок. Жалобно вскрикнув и возмущенно взглянув на супруга, женщина отчетливо произнесла нецензурное слово.

- Эй, давай-ка полегче! – не то, чтобы Богу было жалко свою нечаянную пациентку (никто из местных по-прежнему не вызывал у него симпатии), но любой человек, к которому прикасается рука эскулапа, становится на какое-то время его собственностью, а своим имуществом Бог ни с кем делиться не собирался.

- Где коробка с лекарствами? – Меньшиков хоть и посмотрел на доктора со злостью, опять ничего ему не сказал.

- У Добычиной… Добычихи. Заходила вчера. Забрала, а вернуть забыла, – голос хозяйки дома оказался уверенным и даже не по ситуации спокойным. Она явно не боялась своего супруга, ответно выматерившегося и ушедшего в ночную темень.

- Что произошло? На что жалуетесь? Это муж вас так? – Бог задал пациентке дежурные вопросы.

Понятно, что ответов, скорее всего, не будет. Легкое повреждение мягких тканей головы нанесено, видимо, самостоятельно. Если осмотреть внимательно дверные косяки, где-нибудь обязательно найдется след. Самочувствие удовлетворительное. Легкое сотрясение могло вызвать головокружение и даже тошноту, но все пройдет быстро и без последствий.

Поморщившись, женщина села на диване.

- У нас минут пять, – сказала она. – Виктор постарается достучаться до соседки, но бабка чудит и никому не открывает. Две минуты. Еще три, чтобы взять аптечку у Ваньки Ведемеева. Простите. По-другому я с вами встретиться не могла. Скажите мне правду, доктор. Вы же нашли ее, да? Как она? Здорова? Когда вы видели мою девочку в последний раз?

10.

В первые пять минут Сидоренко засовывал в рот все съестное, что попадалось ему на глаза. Еды в избе было немного. Сухой кисель, банка с перловкой. Пустой холодильник с пятнами мохнатой плесени. Давно выключен из сети. Да что же это такое? Куда подевалось мое знаменитое везение? После пачки печенья голод, казалось, только усилился. Каждую минуту Павел отдавал себе два приказа:

- Не паниковать!

- Действовать спокойно!

Однако руки тряслись, сердце колошматило в груди. Ноги подгибались, не подчиняясь распоряжениям разума.

Тогда лейтенант выключил свет, сел у окна и уставился на темную улицу. Во мраке ему сразу стало легче дышать. Главное – я в надежном убежище. От районного центра, который завтра наводнят люди Григорьева, до деревни километров тридцать. Но таких деревень и сел в округе – не сосчитать. С поселением этим проклятым его ничего до сегодняшнего дня не связывало. Ездил сюда этим летом он часто, но и в другие места по долгу службы неоднократно заглядывал. Ищите свищите!

Сидоренко вышел из автобуса спустя восемь или десять часов изматывающего путешествия по области, попросив тормознуть перед поворотом на Орликово, бывшего конечной остановкой. Это минус. Водила и десяток пассажиров ненужные свидетели. Но пойди ты их еще найди! На перекрестке он мог выбрать помимо этого еще два-три варианта. Не меньше часа он просидел в придорожной роще и только во мгле двинулся к деревне.

У бандитов григорьевских дел, поди, полно, на сколько их хватит? После пары тяжелых деньков энтузиазм пойдет на убыль. Через неделю никого из приезжих гангстеров в округе не останется. Вся опасность будет исходить от мелочи, местных шестерок, желающих услужить большому человеку.

Павел пошевелил рукой, вытащив ее из-под себя. Целая! Ему говорили, что всё начинается с ампутации пальца должника. Потом еще парочку или без разговоров – кисть. Боль в затекшей конечности сразу стала особенно неприятна.

К черту их всех. Не на того напали. Расстрельный список редактируем. Золоторёвых убить первыми. Следом бывшую. Ну а Григу можно будет кому-нибудь заказать. Не сразу, конечно. Возможно, пройдет много времени. Сейчас пока отсижусь, найду старосту. Главное, чтобы без свидетелей. Чтобы ни одна живая душа, окромя него, меня здесь не увидела. Возьму денег. В последний раз. Уеду в Москву или в Новосибирск. А то и сразу за границу...

Деревня глухая. Пока шел до нее семь километров, постоянно оглядываясь, в любой момент готовый распластаться на обочине, ни одна машина его не нагнала. Изба на окраине без забора и с открытой дверью в качестве убежища не подходила. Беглец сразу же выметнулся в спасительную ночную темноту. Не остановили его даже несколько консервных банок на полках. Чего не схватил их? От мыслей о еде снова заурчал живот. Крался по улице, выбирал брошенный дом, а тут бабка эта…

Теперь в сенях лежал труп, а отставной следователь Павел Евгеньевич Сидоренко стал убийцей.

Ну, это вы еще докажите, неучи. На крайняк «по неосторожности»! А вообще я даже толкнуть ее не успел. Испугалась, отшатнулась, оступилась и все! Сама виновата. Поговорили бы, пустила бы переночевать, накормила бы… Как же хочется жрать! Может, метнуться по-быстрому? За теми консервами в крайней избе. До них метров сто-двести, не больше. Но нет, плохая идея. Надо обшарить дом как следует. Не может быть, чтобы совсем не было еды.

Ноги его будто мягкие. Ноги подгибаются, когда Сидоренко принимается тщательно исследовать свое укрытие. По одной зажигая спички, он осматривает кухню. На столе ящик с лекарствами. За заслонкой печки чугунок, в чугунке замочен горох. Твердый, сука! Жевать его практически невозможно, но Павел жует, пока во рту не трескается пломба на коренном зубе. Мать его! Выплевывает осколки, ощупывая языком место очередной

Сколько же сегодня их было!

катастрофы. В жилой комнате разобранная кровать, два больших старых шкафа, сундук. В сенях кладовка, но путь к ней преграждает мертвое тело. Он осторожно переступает через труп, приоткрывает дверь и выглядывает на двор. В глубине еще одна калитка, за ней большой огород. Что за огородом? Ага. На противоположной стороне задворки упираются в обрыв, в берег озера. А здесь безбрежные поля. Пожалуйста, сей и сажай. Тяни гряду хоть до линии горизонта. Удобно отступать, когда придут враги.

Поодаль и влево виднеются старые хозяйственные постройки. Он понимает, что вот то, темнеющее на пригорке, – старая овчарня, в которой нашли тело придурочного городского доктора. Обезображенное пернатыми хищниками лицо. Мороз по шкуре. Воспоминания не слишком приятные, но ничего. Пошли уже вторые сутки, как все приятности в моей жизни, похоже, закончились…

Сидоренко возвращается в избу, находит среди бабкиного хлама старое одеяло, расстилает в сенях и закатывает в него труп хозяйки. Вот так будет лучше. Прости, мать! Волочит рулон по земле в сторону огорода, чтобы сбросить в удобную яму с пожухлой и наполовину сгнившей ботвой. Спрыгивает следом, присыпает листьями. Вот так. Дом свободен. Но Павел не спешит под крышу и еще долго полощет руки и лицо в бочке с дождевой водой.

По кладовке не пройти, на полу рассыпана для сушки вырытая недавно картошка. Сразу поставить варить! Еще здесь хранится какое-то сгнившее барахло на полках, и вот он сюрприз – неполный ящик водки. Водка еще советская, с кепкой – козырьком, мутная от времени, но это его не останавливает. Зубами Павел срывает крышку с горлышка и выпивает, не сходя с места, четверть бутылки.

Живем! Кажется, теперь можно жить!