Kitabı oxu: «Завтра будет завтра»

1. На растяжке

Иван вошёл в конференц-зал, заранее приготовив улыбку. Надо было излучать уверенность и полное благополучие, и это у него почти всегда получалось. Костюм от «Армани» сидел отлично, немного жал в плечах, зато линия силуэта была безупречна. Критерий успеха безошибочен: взгляды, которые бросают женщины, особенно когда не прямо, а исподтишка, словно невзначай. Но эти взгляды — немые признания. Самые говорящие и безотказные. И сегодня — ок — всё в порядке. Катрин сидела слева в первом ряду и от удовольствия даже улыбалась, глядя на его пружинящую походку, пока он шёл к столу президиума. Щедро включив обаяние, Иван двигался расслабленной, свободной походкой, так покоряющей женщин: в этой плавности они угадывали хищную грацию тигра, готовящегося к прыжку, и уже предвкушали безумную схватку, где поражение так сладко, а победа хищника так предсказуема.

Шоу под названием «презентация нового проекта» начиналось. Иван сел и приготовился слушать. Его выступление было запланировано третьим. Но тут он практически выключился из реальности. «Что это лезет в голову? Откуда эти перепутанные провода и подкатывающая к горлу тоска? Тоска, которая заполняет всего, подступает к горлу и разрывает изнутри, мешает дышать, застревает в каких-то тёмных уголках. Хочешь от неё избавиться, выплюнуть — и не можешь». Он не знал, почему накатывает такое состояние, и не помнил, когда всё началось. Но помнил один неприятный эпизод, на него очень повлиявший. Будучи студентом МГУ, он жил в Одинцово, каждое утро ездил на электричке и, конечно, экономил на проезде. Как-то подошёл контролёр и попросил билет. Ваня начал нести обычную в таких случаях чушь: мол, не успел купить. И вдруг его словно кто-то дёрнул: «Да и вообще, я один, что ли, так еду? Вон там сидит тоже без билета», — и он махнул в сторону малознакомого парня, про которого точно знал, что билетом тот не запасся. Парня, конечно, тоже штрафанули, но именно тогда Иван впервые поймал себя на этом гадком чувстве. Да и зачем он тогда на него показал, объяснить не мог. Какое-то безотчётное движение. И если бы ему тогда сказали, что это подлость, мелкая, жалкая, он бы не согласился. Иван был о себе другого мнения. Когда электричка подошла к Москве и все высыпали на перрон, тот парень подошёл к нему сзади и спокойно произнёс: «Ну ты и мудак. Буду знать».

Иван даже не смог ему ответить. Тот парень смешался с толпой. Но какая-то досада на себя осталась. Тогда он назвал это просто глупостью. Однако всегда чувствовал: есть в нём какая-то червоточина.

Он ничего не слышал вокруг, просто провалился, ушёл в себя. Где? Когда он утратил что-то очень важное, а может, и не имел вовсе? Потеря любви к Катрин, к работе, ко всему миру — и к самому себе. Отношения с Катрин становились всё непонятнее и явно заходили в тупик. Надо было что-то решать. В какой-то момент их трёхлетнего бурного романа Иван понял, что всегда хотел того, чего хотела она, и ни разу не задался вопросом: а чего же хочет лично он? Так накрыло его с головой это цунами любви, так поразила его эта девушка своей открытостью и силой своей натуры, что выразилось в том числе и в силе охватившей их страсти. Они не могли насытиться друг другом, и у него были минуты, когда он не мог без боли смотреть на неё, на любое её движение. Самый простой жест рукой, движение бёдер вызывали в нём вновь и вновь непреодолимое желание близости.

Она чувствовала его зависимость и умело ею пользовалась, постепенно захватывая всё более обширное пространство его жизни. Он стал есть то, что любит она. Ему и в голову не могло прийти, что он будет пожирать всех этих морских гадов — кальмаров, мидий, осьминогов, — которых Катрин так любила во всех видах. Он и не заметил, как его гардероб, вплоть до цвета носков и рисунка на галстуке, оказался подобран ею. Иван всегда считал, что это хорошо и правильно. Хотя на самом деле ненавидел галстуки и надевал их только ради неё. Постепенно и круг их знакомых сформировался преимущественно по её вкусу; у него осталась лишь пара старых друзей, совершенно ею не принятых. Она хотела, чтобы он был всегда эффектен, уверен в себе, неприступен для других женщин, сделал блестящую карьеру. Но всё это хотела она. А что же хотел он?

Когда сегодня она в очередной раз провожала его длинным томным взглядом, любуясь созданным ею образом, его посетила неприятная мысль: может, он просто Кен, красивая игрушка в её руках? Так же смотрят на него её подруги. «Какой классный! Просто красавчик!» — так и читается в их плотоядных взглядах. Но ведь ему это так нравилось. Он не замечал, что стал использовать затёртые слова и выражения. Ему стало важно не выбиваться из общей повестки своего круга успешных бизнесменов, важно быть понятным и правильным в глазах большинства. И больше всего он боялся оказаться изгоем там, куда он с таким трудом попал. И незаметно для самого себя потерял свою, так часто перед всеми декларируемую любовь к свободе. «Да ты прочно пристёгнут к женской юбке, — накручивал он себя. — И тебе каждый раз всем своим видом говорят: „Сиди и не рыпайся! Это я тебя сделала“».

То, что вчера было таким притягательным, желанным, стало безразличным. Как он в детстве любил манго! А теперь равнодушен. Как стремился к общению с талантливыми людьми, а теперь они ему стали совсем не интересны. Как была желанна и мила ему эта девушка модельной внешности, его возбуждал резкий запах её пота, у него щекотало в носу, и он прятал лицо в ложбинке между грудей. А она, хохоча, оттаскивала его за уши, и опять начиналась бесконечная любовная игра, заканчивающаяся далеко за полночь.

А теперь он смотрел на неё равнодушно и даже брезгливо: у неё небритые подмышки, и его перекашивает от её тупого взгляда в никуда. Она смотрит, не видя.

Презентацию он провёл профессионально, но был более резок и категоричен, чем обычно. Он принял решение, сформулированное жёстко и бесповоротно: «Всё! Пора кончать эту байду».

Дома, после позднего ужина, он резко встал и подошёл к девушке. Она сменила позу и села на диване, поджав ноги к подбородку и обхватив их руками. Иван уже ничего не мог сделать с соблазном правоты, которая вдруг куда-то исчезла, когда он увидел ее поджавшей коленки к подбородку. Это была поза защиты, осознанная или нет, но Иван прочитал ее именно так и не смог выговорить ни слова.

Он посмотрел на её голые коленки, и, шутливо бодаясь головой, разъединил их, опрокинул её на спину, и дальше уже дело техники, всё пошло по накатанному шаблонному сценарию. В тот момент, когда он шептал сотни раз говоренные горячие слова, подловил себя на гаденьком чувстве, сознавая, что совершает низость, обманывая и себя, и её.

Утром Иван, пряча глаза, заявил:

— Ты знаешь, у меня бабуля загремела в больничку. Надо к ней сходить вечером после работы. Она у нас немного с приветом. А дядя, как всегда, пьёт. — И ещё выдавил: — Не скучай...

Он больше не мог называть её Катрин, а Катей не поворачивался язык.

— Да, хорошо... — она равнодушно выслушала Ивана и тут же стала планировать на вечер визит к массажистке.

2. Странная старуха

Конец марта 2014 года. В областную клиническую больницу города в неврологическое отделение поступила странная старуха 88 лет. Когда она, шаркая дряхлыми ногами, медленно вошла в палату на шесть коек в сопровождении молодого стройного мужчины, по палате пронесся вполне слышимый вздох. «Только древней старухи нам не хватало! Теперь еще и с ней мучиться — то писать, то какать, то капризы пополам с руганью выслушивать». Так или приблизительно так думали лежащие каждая со своей болячкой женщины.

Старуха села на свою кровать у самого выхода из палаты, молодой мужчина, судя по их прощанию — внук, торопливо вышел из палаты, а через пять минут она повалилась на спину и захрапела. Женщины смотрели на нее с брезгливостью, перемешанной с жалостью. Старуха была высокого роста, жилистая и худая. Она была одета во фланелевый халат с синими цветами, новый, но тридцатилетней давности, на два размера больше, чем надо, лежавший, видимо, до поры до времени в дальнем углу шкафа и вытащенный по случаю временного переезда в больницу. На ногах — изношенное черное трико, шерстяные носки, а вокруг шеи обмотан какой-то истертый и свалявшийся мохеровый шарфик уже непонятно какого цвета.

Лицо в ореоле седых волос спокойно, можно с трудом, но все же определить, что были когда-то у нее правильные черты лица. Его портила разросшаяся и ставшая похожей на бородавку родинка на подбородке и торчавшие из нее в разные стороны грубые белые волосы. Одиночные волосы то там, то сям виднелись и на подбородке, и особенно густо под носом.

Ольга Ивановна Красноцветова, так звали старуху, лежала и собиралась с силами, чтобы встать, поправить съехавший с больничной койки матрац и дойти до туалета. Позывы были такими частыми, что вызывали ее раздражение и даже гнев.

Каждое утро она просыпалась рано и осматривала свои тощие руки и ноги, глядела на себя с непонятным чувством недовольства, долго мяла, растирала сначала длинные руки с отвисшей сухой и дряблой кожей. Затем высоко задирала то одну ногу, то другую. Медсестра, увидев эти упражнения, то ли одобряя, то ли иронизируя, заметила:

— Ну прямо балет какой-то.

— А ты, Анечка, не смейся, — отвечала та беззлобно и с достоинством. — Лучше помоги старухе. Дай мне вон со стола яблочко.

И затем аккуратно ножичком срезала кожуру, резала на тонкие дольки и одну за другой отправляла в беззубый рот и разминала их голыми розовыми деснами.

В палате ее невзлюбили. Мало того, что она разговаривала резким гортанным голосом. Она еще и привезла с собой кучу барахла, всяких странных вещей, издававших какой-то неприятный затхлый дух, да и сама старуха невозможно пахла старостью. На предложение все собрать и сложить в пакеты она отреагировала резко и грубо: «Не ваше дело. Ничего не смейте трогать!» И хранила все свое добро под подушкой и частично в прикроватной тумбочке — зимний тулупчик то ли для кота, то ли для маленькой собачки, наушники устаревшей модели с плеером, замызганную книгу со стершимся названием, ручку и блокнот, песочные часы, клубок из перепутанных ниток, веревочек, ленточек разного цвета и еще что-то, что разглядеть толком она не давала, да это было и не интересно.

На следующее после вселения утро проходящей мимо нее женщине, лежащей на кровати у окна, выписывающейся сегодня, старуха вдруг строго и резко ввернула:

— Береги ребеночка!

Та опешила и зарделась:

— Откуда вы знаете?

Старуха молчала. И также молча ушла в процедурный кабинет.

Пока старуха ходила на уколы, женщины в палате вытрясли Наталье душу: «Это что такое? Что она тебе сказала?»

— У меня беременность девять недель. Вот откуда она узнала? Я даже вам не говорила. Думала, выйду из больницы, сделаю аборт. Я ведь здесь столько всяких лекарств напринимала.

И разревелась.

— Не реви!

Старуха вернулась и, стоя в дверном проеме, добавила:

— У тебя родится сынок. Не переживай — здоровый.

Женщины замолчали. Никто даже никакой реплики не отпустил в адрес старухи. Такая сила убежденности была в ее словах.

— А что? И рожу! — Наталья вдруг повеселела, слезы высохли. — Да и муж давно мечтает о сыне.

— На вот, возьми, — старуха вытянула голубую ленточку из своего клубка и протянула Наталье. — Привяжешь к кроватке...

Та быстро собрала все вещи. Пришла медсестра, принесла выписку.

— Все! Прощайте!

Наталья вручила свои сумки и пакеты вошедшему мужу и, уже свободная от статуса больной, забывая больничную тоскливую реальность, смело шагала навстречу своему засиявшему новыми красками и ставшему таким светлым будущему.

После этого случая женщины перестали обсуждать и осуждать старуху. Они стали внимательно к ней приглядываться. Каждый вечер она надевала на себя наушники, ставила на тумбочку песочные часы и что-то слушала минут двадцать. Слушала всегда только тогда, когда уже выключали свет.

Старуха могла днем неожиданно откинуться на подушку и захрапеть. Пока она спала, товарки по палате могли спокойно обсудить и ее, и свои интимные дела.

— А че мы ее — старуха да старуха, — заговорила Лариса, чья койка располагалась ближе всех к странной пациентке. — Как хоть ее зовут?

— Кажется, Ольга Ивановна, — включилась в разговор еще одна. — Вчера сестра выкрикивала на уколы.

— А может, она ведьма? — Лариса не унималась. — Вот откуда она узнала про Наталью?

— А ты спроси! — подначивала ее другая соседка.

— И спрошу.

Вечером после обхода Лариса подсела к старухе и так вкрадчиво к ней подъехала:

— Ольга Ивановна! А вот интересно, как вы узнали, что Наталья беременна? Мы тут все ни о чем не подозревали. Она даже нам ничего не сказала.

Старуха откашлялась и проскрипела:

— Поживете с мое, не то узнаете. Да не боись. Я не ведьма, — она даже изобразила на лице что-то похожее на улыбку. — У нее глаза беременные. Да и ходят беременные особо, осторожненько так. Как будто себя несут и еще кого-то.

И она засмеялась, что было больше похоже на кашель.

Женщины еще что-то хотели расспросить, но старуха завалилась в кровать и отвернулась от всех. Так отбодалась от лишних расспросов и уснула.

Во сне она постанывала и разговаривала. На третий день медсестра доложила дежурному врачу, что старуха в седьмой палате что-то выкрикивает ночью и людям спать мешает. «Может, ей на ночь снотворное вкалывать?» — предложила медсестра. Дежурный врач, Дим Димыч, как его здесь все звали, невысокого роста, плотный, склонный к полноте, очень серьезный мужчина тридцати пяти лет, был всегда спокоен и сдержан. В общении с подчиненными ему несколько мешала замкнутость, слишком большая дистанция, которую он держал с людьми, часто принимаемая ими за высокомерие. Он уже считался весьма авторитетным перспективным специалистом.

Дим Димыч зашел ночью в палату, услышал бормотанье и был несколько обескуражен. Старуха с закрытыми глазами издавала разные неприятные звуки и среди непонятных странных возгласов и слов вдруг отчетливо услышал:

— Три часа, три часа... Лист бумаги... Не бойся... Не беги... Успеешь...

Врач с некоторым ужасом заметил, что в это время как-то странно задребезжала чайная ложечка в фарфоровой чашке у старухи на тумбочке.

Накануне он записался к главврачу на прием на три часа дня. Давно думал об увольнении, чтобы закончить докторскую. Слова старухи, несмотря на их бессвязность, чем-то его задели и что-то повернули в его возбужденном сознании.

На следующий день, после приема у главного, он пригласил ее в свой кабинет.

— Ольга Ивановна, как вам у нас? — начал он издалека. — Как отношение персонала? Нет ли замечаний, претензий? Я вам дополнительно витамины назначил.

Дим Димыч смотрел на старуху с интересом и немного с опаской. И наблюдал.

— Ты, мил человек, зубы-то мне не заговаривай! Что начальник твой сказал?

— Обещал творческий отпуск дать для завершения диссертации, — на автомате, как есть, улыбаясь, ответил врач. — Только вы-то откуда про мои проблемы узнали? Я тут особо никому не распространяюсь про себя и ход вещей...

Дим Димыч из-за недостатка опыта в общении иногда выражался несколько высокопарно.

— Ход вшей? — Старуха смотрела на него в упор и как будто над ним издевалась.

Дим Димыч не ожидал такой тональности разговора и не знал, как реагировать. А старуха спокойно, глядя ему в лицо, вывалила:

— Митя, сынок, послушай меня внимательно. Тебе кое-что очень мешает. Ты вот до сих пор ненавидишь своего отца, бросившего твою мать, когда тебе едва восемь годков исполнилось. И носишь эту тяжесть на своем сердце столько лет. Ведь и науку свою ты двигаешь, чтоб ему что-то доказать. Прости его лучше! Прости отца… Он же всю жизнь промучился. И жизнь, и ход вещей у тебя пойдет по-другому. Жену найдешь хорошую. Отпустит тебя... Радость узнаешь... И доктором наук будешь...

Дмитрий растерянно слушал старуху, не имея воли и сил ее оборвать. А она спокойно продолжала:

— Приди домой и открой псалтирь, от бабки твоей осталась в красном переплете. Та строка, больше всего тебя задевшая и непонятная — она твоя. Повторяй ее пока не усвоишь. А витамины твои мне уже не помогут... Завтра ко мне вечером внук Иван придет. Скажи своим медичкам, чтоб пропустили.

Старуха закашлялась и вышла из кабинета.

В очередной раз ошарашенный врач смотрел ей вслед.

3. Своя музыка

— Ну и как ты живешь, Ванечка! Я тебя полгода не видела...

Старуха вглядывалась во внука подслеповатыми глазами.

— Бабуля, да все хорошо! Лучше всех! Купил хорошую квартиру. Машину, ты знаешь, уже три года, как приобрел. У меня есть девушка... Екатерина... Очень красивая и умная...

Иван начал говорить деланно бодро, таким тоном, когда совсем не хотят лишних расспросов и продолжения разговора, и каждой фразой закрываются от собеседника все плотнее.

— Вот смотри, я тебе принес тут...

И начал выкладывать из пакета дорогие и полезные продукты. Что тебе нужно? Я принесу.

— Как же мало тебе надо, сынок... Ты меня прости, Ванечка, но с девушкой у тебя не ладно...

Иван остановился, запнулся. Посмотрел на бабулю исподлобья и замолчал, сдерживая себя, чтобы не возразить, и в то же время как-то внутренне обмякнув и не имея сил на возражение. И все его достижения показались ему такими ничтожными, мелкими, и только на фоне тех людей, им презираемых, они что-то значили.

А старуха смотрела на внука с бесконечной нежностью и любованием, и с болью тихо произнесла:

— А свою, только не девушку, а жену ты узнаешь по музыке... Только...

Она не стала продолжать. А Иван внезапно заторопился. Что-то в словах бабушки его задело, он не хотел более продолжать с ней разговор, но с неудовольствием понял, что привычный, давно принятый им снисходительный тон к ее странностям и старости, совсем не уместен и не подходит. Он опять почувствовал собственную фальшь и хотел от этого освободиться.

— Ну ладно, я пошел. Давай, выздоравливай. Не залеживайся.

Он отделался дежурными фразами, выслушанными ею равнодушно и отстраненно.

— Постой! Задержись, прошу, минут на десять. Вот, хочу, чтобы ты послушал, — и протянула ему наушники.

— Что еще? — буркнул он недовольно, но остановился.

— Сейчас ты все поймешь. Садись. Надевай наушники.

Иван с брезгливостью взял и стал надевать древние наушники.

— Теперь включай плеер.

Иван услышал первые звуки и скривил физиономию. Но через мгновение все изменилось, его лицо стало каким-то отрешенным. Он закрыл глаза и по лицу, словно волны, сменяя друг друга, прокатились боль, удивление и радость. Песня давно закончилась. Но Иван не снимал наушники.

— Что это было?

— Деточка, это первый шаг. Нужно сделать еще несколько шагов. Что ты понял? Это музыка нашего рода. Ты готов двигаться дальше?

— Не сегодня, ба. Мне надо все переварить.

— У меня мало времени осталось. Надо торопиться...

Иван тихо произнес, как будто прислушиваясь к звуку своего голоса:

— Скажи, я могу завтра еще послушать это?

— Нет! Ты уже все получил, что тебе надо.

— Я приду завтра.

— У каждой души есть своя музыка. Ты должен найти музыку своей души.

— Так мне много, что нравится.

— Нет, ты должен найти свою, только свою. А теперь иди, иди с Богом... Вот, не откажи в просьбе. Я тут написала список того, что мне нужно. Запиши все и принеси.

Ольга Ивановна передала ему блокнот и смотрела на него с такой любовью, что что-то дрогнуло у него в груди. Он вдруг вспомнил, как в раннем детстве у нее в гостях проснулся посреди ночи и увидел, как она стоит перед иконами и не понимал, откуда свет идет, то ли от лампадки, то ли от икон, то ли от самой бабушки. Он лежал завороженный и запомнил только, как бабушка, кланялась и без конца повторяла: «Господи, помилуй». Иван посмотрел на бабушку какими-то новыми глазами и неожиданно спросил:

— Как мне жить?

— Живи, деточка, с Богом. Господь всегда выполняет желания сердца. Ты можешь даже не подозревать о настоящих своих желаниях... Запомни — ты хранитель рода.

Иван не пришел ни на следующий день, ни через три дня. Нет, он помнил, что обещал, но так закрутился с делами, что никак не успевал и откладывал все со дня на день, но услышанные от бабушки слова начали в нем какую-то неведомую ему работу. И он не мог от них освободиться.