Kitabı oxu: «Завтра ты меня забудешь»

Глава 1. Человек, который опоздал на десять лет

Мужчина у стойки держал раскрытый паспорт двумя руками.

— Посмотрите, — попросил он. — Только сначала посмотрите.

Я решила, что он обращается к управляющему, и поставила чемодан возле кресла. У чемодана сломалось колёсико на последней пересадке; стоило выпустить ручку, как он с глухим стуком лёг набок. Никто не обернулся.

— Господин Белл, — сказал Леонард, — мы уже всё посмотрели. Вам нужно сесть.

— Там я.

Мужчина ткнул в фотографию, потом коснулся своего лица, словно проверял, осталось ли оно на месте. Пальцы дрожали. У него были редкие седые волосы, тёмные впадины под глазами и серая кожа над воротником рубашки. Рубашка выглядела новой. Даже слишком: на сгибе рукава сохранилась складка от упаковки.

Я подошла.

На фотографии был тот же человек, только лет на десять моложе. Такое случалось с паспортными снимками. Со мной, например, за десять лет произошло обратное: на последней фотографии для документов я выглядела так, будто организовала собственное похищение и уже пожалела.

— Когда вы фотографировались? — спросила я.

— Три месяца назад. Потерял старый паспорт. Мне сорок семь.

Он произнёс возраст с надеждой, будто достаточно было назвать правильную цифру, чтобы всё исправилось.

— У вас что-нибудь болит?

— Ноги. И вот здесь.

Ладонь легла на грудь. Я взяла его за локоть и почувствовала сквозь ткань неприятную холодную влажность.

— Садитесь. Леонард, вызовите скорую.

— Ника, дорогая, ты только приехала. Здесь всё под контролем.

Я посмотрела на него. Последний раз мы виделись шесть лет назад, когда тётя Эльза приезжала в мой город на выставку реставрационных материалов и зачем-то привезла с собой управляющего. Тогда он носил серый костюм с безукоризненно ровными манжетами. Теперь костюм был тёмно-синим, а сам Леонард почти не изменился: аккуратная бородка, густые брови, внимательный взгляд человека, который уже знает, какой ответ покажется вам самым удобным.

— Тем лучше. Вызовите.

Он потянулся к телефону, но Симон вдруг попытался встать. Колени подломились. Я удержала его, ударившись бедром о край низкого столика, и усадила обратно.

— Извините, — сказал он. — Я не пьяный.

— Я так и не подумала.

Подумала я о сердце, обезвоживании, плохих лекарствах и о том, что в собственном доме встретила первого гостя ровно в тот момент, когда тот собрался в нём умереть. Дом ещё не вполне был моим, но ответственность, видимо, передавалась быстрее остальных прав.

Леонард говорил в трубку. Я слышала слова «переутомление» и «эмоциональное состояние».

— Боль в груди, слабость, холодный пот, — подсказала я громче. — Сознание ясное.

Симон судорожно полез в карман. Вместе с телефоном на ковёр выпал ключ с латунной шестёркой. Телефон он сунул мне в руку.

— Вчера. Это вчера.

На экране была фотография: мужчина в той самой рубашке сидел у моря и держал бумажный стакан. Сзади висела красная вывеска рыбной лавки возле вокзала — я прошла мимо неё полчаса назад. Волосы на снимке были темнее и гуще. Щёки — полнее. Я невольно перевела взгляд с фотографии на лицо Симона, и он заметил.

— Вот, — шепнул он. — Вы тоже видите.

— Вижу, что вам плохо.

Это было уклончиво и несправедливо, но других честных слов я пока не нашла.

Из двери за стойкой вышла женщина в тёмном платье и кроссовках. На плече у неё лежало кухонное полотенце. Она принесла плед, опустилась перед Симоном на корточки и накрыла ему ноги.

— Мара, — сказал Леонард, — воды.

— Диспетчер воду разрешил?

Он ничего не ответил.

— Тогда дождёмся врачей, — решила она.

Мне понравилась её привычка спрашивать о существенном.

Под столиком что-то блеснуло. Я подняла ключ. Он был неожиданно тяжёлым, тёплым, с длинной бородкой. Под цифрой шесть проходили две соседние царапины — будто его дважды с силой зажимали в инструменте. Одна темнела старой грязью, вторая сияла свежим металлом.

— Это ваше?

Симон увидел ключ и отдёрнул руку.

— Больше не надо.

Леонард протянул ладонь через стойку.

— Я уберу.

— Пока пусть будет у меня, — сказала я и положила ключ в карман пальто. — Чтобы не потерялся.

Управляющий задержал на мне взгляд. Затем улыбнулся, почти растроганно.

— Эльза тоже всегда старалась всё сохранить.

От её имени у меня сжалось горло. Девять дней назад я читала письмо подрядчика о переносе оплаты, когда позвонили из Ставерна. Я успела на похороны, успела простоять под дождём возле свежей земли, но в гостиницу тогда не зашла: нотариус принял меня в городе, Мара передала сумку с тётиными вещами, а вечером пришлось уехать. Сегодня я вернулась с расчётом за три дня разобрать документы, осмотреть дом и найти агента по недвижимости.

Мара открыла входную дверь. Снаружи донеслась сирена.

* * *

Врач задавал короткие вопросы. Я держала телефон Симона, пока медсестра крепила манжету ему на плечо.

— Телефон с собой возьмёте? — спросила я.

— Да. Там сестра.

Он назвал контакт, попросил написать, что его везут на обследование. Я набрала короткое сообщение и показала ему перед отправкой. Симон кивнул. Потом осторожно взял телефон, словно теперь не доверял собственной руке.

— Вы хозяйка?

— Вероятно, да.

— Тогда не отдавайте ему ключ.

Он смотрел мне в глаза и ждал ответа.

— Сейчас вам нужно в больницу, — сказала я. — Остальное потом обсудим.

Симон закрыл глаза. Я уже собиралась уступить место врачу и отойти, но так и не ответила ему про ключ.

— Ключ останется у меня, — добавила я.

Скорая уехала в двенадцать сорок. Мара собрала с пола упаковку от электродов, Леонард поправил подушку в кресле.

«Белый прилив» пах воском, солёной влагой и печёным луком. На потолке сохранилась широкая лепнина без позолоты — простая, тяжёлая, рассчитанная на простор и дневной свет. Света как раз недоставало. Три окна, выходившие к морю, закрывали плотные шторы, а под лестницей горела настольная лампа с жёлтым абажуром. По ковру тянулась вытертая дорожка. Люди ходили здесь одним и тем же путём много лет, и ворс запомнил их лучше, чем мебель.

— Он приехал здоровым? — спросила я.

— Мы не проводим медицинский осмотр гостей.

— Я спрашиваю, как он выглядел.

Леонард поднял мой чемодан и выдвинул ручку.

— Очень усталым. Кажется, неприятности на службе. Он говорил о работе даже за ужином. Есть люди, которые не умеют отдыхать.

— Есть люди, которые стареют за ночь?

— Тяжёлое потрясение иногда меняет человека сильнее, чем годы.

Ответ звучал достаточно правдоподобно, чтобы не спорить, и слишком гладко, чтобы успокоиться.

Я сняла пальто. Мара перехватила его прежде, чем Леонард успел подойти.

— Ключ в правом кармане, — предупредила я.

— Значит, пусть там и будет.

Она повесила пальто на крючок за стойкой, у меня на виду.

— Комната вам приготовлена внизу. Бывшая гостиная Эльзы. Наверху ветер свистит, не выспитесь.

— Я всё равно сначала осмотрю дом.

— Дом никуда не денется. Чай будете?

— Крепкий. Если есть варенье…

— Отдельно, — закончила Мара. — Помню.

Она ушла на кухню, а я посмотрела ей вслед. В детстве я знала Мару с чёрной косой, теперь она коротко стриглась. Голос остался прежним. Его оказалось достаточно, чтобы снова почувствовать себя девочкой, которой разрешили сидеть у служебного входа и чистить смородину.

Леонард положил на стойку папку.

— Нотариус ещё разбирается с наследством, а дом нужно содержать сейчас. Я подготовил перечень имущества и расходов. Посмотри, пожалуйста.

— Документы я посмотрю. Но с продажей придётся подождать оформления.

— Разумеется. Я говорю о внутреннем учёте. Эльза считала его важным.

Из-под счетов за электричество и ведомостей он достал толстую книгу в белом переплёте. Кожа пожелтела по краям, но середина оставалась чистой, словно книгу всегда брали только в перчатках. На обложке не было названия.

— Гостевой журнал?

— Хозяйственный. Новую неделю открывает владелец или его заместитель. Теперь это лучше сделать тебе.

Он перевернул несколько страниц. Я увидела даты, имена, круглые тиснёные знаки без чернил. На чистом развороте было напечатано: «Открытие расчётной недели». Ниже — место для имени и подписи.

— В бухгалтерской программе это не ведётся?

— Ведётся. Книга старше программы.

За окном ударил порыв ветра, и шторы шевельнулись, хотя рамы были закрыты. Я прижала угол страницы. Леонард подал ручку.

Я написала: «Вероника Вейл». Потом, в графе принятого имени, которую он указал, — «Ника Вейл». Поставила сегодняшнюю дату, время приезда — двенадцать четырнадцать — и подпись. Время я помнила точно: в эту минуту посмотрела на телефон возле входа, собираясь сообщить отцу, что добралась.

Бумага под ладонью была прохладной. Ничего не вспыхнуло, окна не распахнулись. Только где-то под лестницей негромко щёлкнуло, как щёлкает термостат старого радиатора.

— Спасибо, — сказал Леонард.

Он закрыл книгу раньше, чем я успела взглянуть на предыдущий разворот.

* * *

Чай успел настояться до коричневой горечи. Мара поставила рядом розетку с вишнёвым вареньем и тарелку тёплых лепёшек. Я села за круглый стол у окна и открыла папку с расходами.

Цифры были такими, что продавать гостиницу захотелось немедленно. Но после двух страниц я увидела обычную запущенность: одна крыша ремонтировалась частями четыре раза, вентиляцию чистили без обследования, на отопление уходило слишком много. Дом не был безнадёжным. Его долго латали так, чтобы дотянуть до следующего сезона.

Я невольно начала считать. На полях ведомости появилась сумма ремонта крыши. Я обвела её, прикинула, сколько вернётся при продаже, и снова посмотрела на перечень работ. Приехала я вовсе не для этого.

Входная дверь открылась без звона. Над ней висел обычный колокольчик, но язычок был обмотан тканью.

Мужчина, вошедший с улицы, сначала посмотрел на лестницу. Потом — на шторы, переносной обогреватель у стены и стул, подпиравший дверь служебного коридора. И только после этого на нас.

У него было усталое лицо, тёмные волосы и седая прядь возле виска. В одной руке он держал тонкую папку, в другой — мотоциклетный шлем. На куртке темнели мелкие дождевые пятна. Он не выглядел человеком, которого приглашали на чай, и, вероятно, знал об этом.

— Добрый день. Кто сейчас отвечает за объект?

— Я, — сказала я, вставая. — Ника Вейл.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Север Дорн. Пожарная безопасность.

Удостоверение я прочла до конца. Подняла глаза — он всё ещё смотрел на меня. У него были серые глаза и низкий, немного хриплый голос. Я вернула документ и только потом заметила, что держу папку прижатой к груди.

— Сочувствую вашей утрате.

Он произнёс это просто и замолчал. Мне неожиданно захотелось ответить правду: утрата пока казалась ошибкой в календаре. Я всё ждала, что кто-нибудь её исправит.

— Спасибо.

Леонард подошёл к нам.

— Инспектор Дорн хорошо знает наш дом. Даже чересчур хорошо.

— Это не преимущество, — ответил Север.

Он положил папку на стойку и развернул предписание. Нарушения касались путей эвакуации, сигнализации и самовольной заделки служебного проёма. Последний пункт заставил меня поднять глаза.

— Какого проёма?

— Покажу. Если вы разрешите осмотр.

— Вы собираетесь закрывать гостиницу?

— Если выход заблокирован — верхний этаж. Сначала надо посмотреть.

Я взглянула на обведённую сумму. Покупатель захотел бы увидеть работающую гостиницу.

— Хорошо. Показывайте.

Леонард тихо вздохнул.

— Ника приехала меньше часа назад. У нас только что увезли гостя, она даже не поела.

Север перевёл взгляд на мою тарелку, потом снова на меня.

— Еда может подождать десять минут, — сказала я. — Дом, насколько я понимаю, тоже стоял до вашего появления.

— Именно поэтому я ещё разговариваю с вами здесь, а не составляю акт после пожара.

Он сдвинул предписание ко мне. Я увидела под его пальцем слово «заблокирован» и перестала смотреть на тарелку.

— Я архитектор, — сказала я. — Со мной можно без страшных примеров.

— Тогда начнём с плана.

Он убрал удостоверение. Рукав куртки сдвинулся, обнажив на левом запястье неровный светлый след ожога. Я задержала взгляд на секунду дольше, чем следовало. Север заметил и опустил руку.

Мара стояла в кухонной двери и смотрела на него, вытирая руки полотенцем.

— Вы слышали колокол? — спросил он меня.

— Какой?

Север посмотрел на белую книгу под рукой Леонарда.

— В два семнадцать.

Я машинально взглянула на часы. Был час дня.

— Ночи? Меня здесь ещё не было.

Он кивнул. Удовлетворения на его лице не появилось.

— Тогда запомните это время.

Глава 2. Дверь на плане

— Если вы хотите, чтобы я запомнила время, объясните зачем.

Север вынул из папки прозрачный файл.

— Сначала проверим выходы.

— Удобно. Вы задаёте вопрос, я отвечаю. Я задаю вопрос, мы проверяем выходы.

Он посмотрел на меня и чуть улыбнулся.

— Справедливо. Поступали жалобы на ночной звон в этом здании. Мне нужно установить источник.

— А для этого обязательно приходить с предписанием?

— Для этого — нет. Для заделанной эвакуационной двери — обязательно.

Он протянул мне лист. Копия старого поэтажного плана была настолько бледной, что окна напоминали случайные карандашные пометки. Тем не менее дверь там была: в конце коридора второго этажа, возле восьмого номера. Она вела в позднюю пристройку.

— Давайте лучше за стол, — предложила я.

Мы вернулись к моему чаю. Я отодвинула тарелку и расправила лист ладонями. Север поставил шлем на пол; Леонард остался у стойки — достаточно далеко, чтобы не мешать, и достаточно близко, чтобы слышать каждое слово.

На плане старый гостиничный корпус представлял собой вытянутый прямоугольник. Лестница поднималась из вестибюля к восьми комнатам, по четыре с обеих сторон коридора. Поздняя кирпичная пристройка со служебной лестницей примыкала к торцу. Над вторым этажом располагалась мансарда — низкая, без гостевых помещений, с техническим люком под скатом. Если верить копии, план был простым и внятным. Хорошие здания часто начинались именно такими, а потом обрастали чужими представлениями об удобстве.

— Где именно заложили проём? — спросила я.

Север поставил палец на служебную дверь.

Пальцы у него были длинными, с короткими ногтями. На костяшке среднего пальца белел свежий след ссадины. Я отметила эту мелочь с совершенно ненужным интересом и потянулась за телефоном.

— Разрешите сфотографировать?

— Я пришлю файл.

Мы обменялись номерами. Он подписал мой контакт «Ника Вейл, Белый прилив». Я его — «Север Дорн». Добавлять «пожарная безопасность» не стала. Одного имени мне пока хватало, чтобы вспомнить и голос, и то, как он смотрел на меня поверх удостоверения.

— При временном ограничении эксплуатации я могу жить внизу? — спросила я.

— Если обычные помещения безопасны, да. Но верхний этаж нельзя продолжать использовать при заблокированном выходе.

— Совсем нельзя или после устранения замечаний можно?

— После устранения проверим снова. Но до этого наверху никто не ночует.

— Значит, мне нужны конкретные работы и сроки, — сказала я. — Закрытый этаж платить за себя не будет.

— По выходу дам перечень после осмотра. Срок ремонта вы определите со строителями.

Я убрала руку с края его папки. Пока он отвечал по делу, спорить было не с чем.

* * *

Наверх мы поднялись втроём. Леонард шёл впереди, называя годы косметических ремонтов, и безошибочно обходил третью ступеньку, которая просела посередине. Я задержалась возле неё.

— Подступёнок треснул, — сказал Север.

— Я вижу. Тетива с этой стороны целая. Дайте проверить, как закреплена проступь.

— Я и не тороплю.

Он остановился ниже, чтобы я могла осмотреть боковое крепление. Мне пришлось признать, что первой с ним спорить начинала я.

Второй этаж пах холодной древесиной и чистящим средством с лавандой. В коридоре лежал узкий синий ковёр. По левой стене висели гравюры кораблей, по правой — три зеркала, каждое чуть выше человеческого роста. Я машинально поправила первую гравюру.

— Всё-таки семейное, — заметил Леонард.

— Что?

— Всё ставить на своё место.

Он улыбнулся, и я не поняла, было ли это ласковой шуткой.

Над дверьми крепились латунные номера. Рядом с каждой замочной скважиной темнел маленький круглый винт. Двери были разными: у первой — новая ручка, у пятой — старая трещина, залитая лаком. Но латунные пластины под замками словно изготовили одновременно.

Я остановилась возле шестой.

— Здесь жил Симон?

— До сегодняшнего утра, — ответил Леонард.

— Можно посмотреть?

— Там его вещи. Дождёмся разрешения.

Это было разумно. Мне не нравилось, что разумные доводы сегодня в основном исходили от человека, которому я почему-то начинала не доверять.

У восьмого номера коридор заканчивался нишей с высоким шкафом. За стеклянными дверцами стояли ненужные вещи, которые гостиницы называли историей: три медных чайника, белая ваза без ручки, деревянная лодка на подставке.

— Проём за шкафом, — сказал Север.

— Там капитальная стена, — возразил Леонард.

— На плане — дверь.

— Планы иногда меняют.

— Капитальная стена от этого не возникает.

Я подошла к торцу. Шкаф не доходил до потолка, над ним сохранялась прямоугольная полоса чуть более светлой штукатурки. По краям шли две едва заметные вертикальные трещины. Заделанный проём. Неумелый штукатур спас мне несколько минут объяснений.

— Шкаф надо сдвинуть, — сказала я.

Леонард вздохнул.

— Сначала достанем стекло и посуду. У нас достаточно происшествий за один день.

Север проверил, не прикреплён ли шкаф к стене. Я вынула чайники, вазу и лодку, он снял стеклянную полку. На секунду наши руки оказались рядом на узком краю. Он подождал, пока я отпущу стекло, и только потом повернул его вертикально.

— Держите за низ, — сказала я.

— Держу.

— Это я себе.

Он тихо усмехнулся.

Леонард наблюдал за нами, сложив руки перед собой. Когда мы сдвинули шкаф, открылся контур двери, зашитой листовым материалом и выкрашенной вместе со стеной. Север присел у плинтуса. Я увидела чёрную пыль на кончиках его пальцев.

— Старый след? — спросила я.

— Да.

С краю, под отставшей полосой краски, проступила обугленная древесина. Когда-то здесь стояла другая дверная коробка. Огонь съел её неравномерно, глубже всего — на уровне замка.

Север провёл пальцем вдоль края и сразу вытер руку салфеткой. Движение было резким, почти брезгливым. Я посмотрела на его запястье, но рукав оставался на месте.

— Пожар был здесь?

— В старом корпусе.

— Я помню только, что тётя перестала меня сюда пускать. Мне сказали, шёл ремонт.

Леонард переставил медный чайник на пол.

— Тогда всем хотелось поскорее забыть.

Север поднялся.

— Не всем удалось.

Разговор закончился. Он сделал несколько фотографий заделки, измерил ширину и начал диктовать мне, что нужно проверить снизу. Я записывала, одновременно считая шаги от лестничной площадки.

Двадцать семь. Двадцать восемь.

На двадцать девятом начинался шкаф.

Я вернулась к лестнице и прошла ещё раз, медленнее.

— Что? — спросил Север.

— Пока не знаю.

Из сумки я достала рулетку. Архитектор, который приезжал продавать старый дом без рулетки, существовал бы только в рекламном буклете о лёгкой жизни. Леонард предложил лазерный дальномер; я попросила принести и его.

Мы измерили длину коридора и сверили её с наружным размером на плане. По расположению окон я проверила, откуда шёл отсчёт. Разница оказалась слишком большой для толщины стен.

— Между восьмой комнатой и морским торцом должно оставаться не меньше двух метров, — сказала я.

— Шахта? — предположил Север.

— Широкая для вентиляции. Узкая для нормального номера. Но коридор заканчивается раньше наружной стены.

Леонард вернулся с дальномером.

— В старом доме много пустот. Трубы, дымоходы. Эльза просила не трогать морскую стену: она всегда набирала влагу.

Я направила луч на торец. Красная точка дрожала на белой краске.

Север встал рядом. Я повернула к нему дисплей; мы наклонились одновременно и едва не столкнулись лбами. Он отступил первым, а я с досадой поняла, что придётся снять размер ещё раз.

Разница не исчезла.

— Нужен исходный обмерный план, — сказала я. — До ремонтов.

— Посмотрю в служебных материалах.

— Мне тоже.

— Что — вам тоже?

— Пришлите то, что найдёте. Если хотите, чтобы я правильно устранила нарушения.

Пауза была короткой, но ощутимой.

— То, что касается здания, пришлю, — ответил он.

Я не стала спрашивать, что ещё могло относиться к старому пожару. После его последней реплики возле стены это было бы не деловым вопросом, а попыткой открыть чужую дверь ногой.

* * *

К четырём часам Север ушёл. Обогреватель с повреждённым шнуром мы отключили сразу. До завтра требовалось освободить служебные двери первого этажа и предоставить документы на сигнализацию. Решение по верхнему выходу зависело от совместного осмотра со специалистом. Леонард обещал, что новых обычных постояльцев сегодня не будет, а двое оставшихся переночуют в безопасных комнатах внизу.

— Кроме согласованного посещения, — добавил он, когда мы уже стояли в вестибюле.

— Какого посещения? — спросила я.

— Эльза принимала одного постоянного клиента по понедельникам. Он не останется на ночь. Я всё объясню за ужином.

Север посмотрел на него.

— Верхний этаж не должен работать под другим названием.

— И не будет, инспектор.

Мне не понравился этот обмен репликами. Оба явно понимали больше, чем говорили вслух.

Я проводила Севера на крыльцо. Он закрепил папку под ремнём старого мотоцикла, стоявшего возле кустов тамариска. Ветер прижал к моим ногам полы тёмно-зелёного пальто.

— Вы серьёзно собираетесь продать гостиницу? — спросил он.

— В общем, да.

— Тогда не позволяйте сроку продажи определять срок ремонта.

— У меня есть профессиональная совесть.

Он обернулся. Серые глаза при дневном свете оказались светлее, чем в доме.

— Я заметил.

Я собиралась добавить ещё что-нибудь про свою квалификацию и передумала. Он уже затягивал ремень на папке. Мне захотелось задержать его хотя бы вопросом.

— И всё-таки, — сказала я, — когда вы найдёте источник ночного звона, сообщите. Я предпочитаю знать, какие ещё нарушения приобрела вместе с домом.

Север надел шлем, но стекло не опустил.

— Если что-то изменится в коридоре, не пытайтесь проверять одна.

— Что именно должно измениться?

Он посмотрел на окна второго этажа. Мне показалось, что он считает их.

— Вы умеете измерять. Измеряйте. И звоните, если показания перестанут совпадать.

Мотоцикл завёлся со второго раза. Это почему-то окончательно сделало его реальным.

До вечера я разбирала бумаги. Мара принесла тётины очки в потёртом футляре, упаковку леденцов от кашля и чашку с мелким рисунком. Я долго держала чашку. У ручки откололся кусочек глазури — знакомый острый край, о который я в детстве царапала палец. Всё огромное, что произошло за последние девять дней, вдруг поместилось в этом сколе.

— Она здесь работала? — спросила я, кивнув на закрытый кабинет.

— В последнее время там, — сказала Мара. — Раньше в мастерской.

— В какой мастерской?

— Где чинила всякое. Потом покажу. Ты сначала поешь.

Мара положила рядом ключ от кабинета. Я заметила, что, отдавая его, она посмотрела на моё пальто. Ключ шестого номера так и лежал в кармане. Когда я убрала его в сумку, она отвернулась.

После ужина стемнело быстро. Море исчезло за окнами, оставив только шум, и гостиница стала казаться больше. Я поднялась за забытым дальномером. На площадке включился свет с датчиком движения; впереди зажглась только одна из трёх ламп. Остальные Леонард обещал заменить.

Шкаф стоял отодвинутый. За ним белел прямоугольник заделанной двери.

Я уже наклонилась за прибором, когда услышала три удара.

Негромких. Не скрип и не стук трубы. Кто-то костяшками пальцев постучал с другой стороны.

— Здесь кто-нибудь есть?

— Не отвечай.

Мара стояла у лестницы с корзиной полотенец. На неё падал жёлтый свет, а за спиной начиналась темнота.

— Там человек, — сказала я.

— Я сказала: не отвечай.

За стеной постучали снова. Два раза, потом после паузы ещё один.

Я подошла ближе. По плану за этой дверью должна была находиться служебная лестница. Её нижний вход мы осмотрели днём: пыль, коробки, запертая решётка. Никого не было.

— Кто там? — спросила я, уже тише.

Мара поставила корзину на пол. Полотенце соскользнуло и осталось белым пятном у её ног.

Из-за заделанного проёма донёсся женский голос:

— Я не успела.

Мара закрыла глаза.

Я смотрела на ровную стену и впервые за весь день не могла придумать ни одного разумного действия, которое было бы достаточно быстрым.

Глава 3. Цена одной ночи

Я достала телефон и набрала номер службы спасения.

Мара не остановила меня. Она подняла упавшее полотенце, встряхнула его, аккуратно сложила и положила обратно в корзину. Угол полотенца пришлось поправить дважды.

Диспетчеру я назвала адрес, этаж, место заделанного проёма и повторила услышанные слова. Меня попросили не ломать стену самостоятельно и обеспечить доступ со стороны служебного входа.

— Где ключ от решётки? — спросила я Мару.

— У стойки. Третий справа.

— Пойдёмте.

— Я знаю дорогу.

— Я знаю. Но мне не хочется оставаться здесь одной.

Она посмотрела на меня, словно я сказала что-то неожиданное, и взялась за корзину. Я подхватила её с другой стороны. Вместе мы спустились вниз.

Прежде чем отпереть служебный вход, я написала Северу: «За заделанной дверью слышен женский голос. Вызвала помощь». Он позвонил, когда я вставляла ключ в замок.

— Где вы сейчас?

— Внизу. Открываю пристройку.

— Одна?

— С Марой.

— Не поднимайтесь в темноте. Дождитесь дежурных. Есть дым, запах гари?

— Нет. Есть голос. Возможно, человек.

На том конце стало тихо.

— Правильно, что вызвали. Я свяжусь с дежурной сменой. Стену пока не трогайте: нам неизвестно, на чём держится заделка.

— Я тоже знаю, что незнакомые стены не нужно разбивать плечом.

— Хорошо. Тогда мне осталось только попросить вас надеть обувь без каблуков.

Я посмотрела на свои ботинки. Каблук был невысоким, но для лестницы — лишним.

— Вы раздражающе предусмотрительны.

— Обычно жалуются на другое.

— На что?

— Что не даю работать до устранения нарушений.

— Уже понимаю, — сказала я.

Он коротко усмехнулся. Я сунула телефон в карман и пошла переобуваться.

Дежурные приехали через двадцать минут. Двое мужчин в рабочей форме осмотрели пристройку, проверили окна, простучали обшивку и прислушались у труб. Я стояла рядом и не мешала, хотя каждая минута казалась временем, которое кто-то терял за стеной.

На верхней площадке служебной лестницы обнаружился тупик. Прямоугольник заделанной двери угадывался и с этой стороны. Между обшивками было около двадцати сантиметров — туда не поместился бы человек. Морская стена дальше оставалась глухой.

Один из дежурных посветил в вентиляционную решётку.

— По каналам может прийти звук с другого этажа. Мы проверим помещения, в которые есть доступ. Скажите управляющему, пусть принесёт ключи.

Леонард принёс. Он не спорил, не пытался выпроводить людей и даже извинился за коробки на лестнице. Внизу проверили котельную, кухню, кабинет и подсобные помещения. Наверху отозвались двое постояльцев, которых как раз переселяли в нижние комнаты. Больше голос не повторился.

Мне объяснили, что при новом стуке нужно звонить сразу, желательно с записью. Ломать наугад стену за пределами заделанного проёма они не станут: ни дыма, ни следов человека там не нашли. Заявку зафиксировали. Я попросила номер обращения и записала его.

Когда машина уехала, Леонард задержался со мной у входа.

— Ветер иногда заставляет этот дом разговаривать.

— Ветер не говорит «я не успела».

— А мы иногда слышим слова там, где ждём их услышать.

— Я ничего не ждала.

Он посмотрел на меня почти с сожалением.

— Всё-таки отдохни, Ника. Ты с дороги.

* * *

Посетитель пришёл в девять с четвертью вечера. Он отряхнул зонт у порога, тщательно вытер ноги и спросил, можно ли теперь парковаться у боковой ограды. Мужчине было за пятьдесят; под курткой виднелся свитер с вытертыми локтями. При нём был пакет с яблоками.

— Мара просила передать, — объяснил он, заметив мой взгляд. — У нас урожай, а есть некому.

— Роберт Крейн, — представил его Леонард. — Наш давний гость. Роберт, Ника Вейл, племянница Эльзы.

Мужчина сразу перестал улыбаться.

— Примите соболезнования. Она мне очень помогла.

— Чем?

Он смущённо посмотрел на управляющего.

— Леонард не рассказал?

— Пока нет.

Леонард снял с крючка ключ с номером два и положил возле белого журнала.

— Есть услуга, которую Эльза оказывала немногим. Прежде чем ты составишь о ней мнение, лучше увидеть самой.

Мне захотелось потребовать объяснений. Но после стены, за которой говорила женщина, я устала вытягивать их из Леонарда. Я попросила Роберта сесть.

— Сегодня был случай с гостем. Вы знаете?

— Мне позвонили, что обычного заселения не будет. Я не остаюсь.

— Он почувствовал себя плохо. Поэтому я хочу понимать, что именно вы собираетесь здесь делать.

Роберт положил руки на колени.

— Посмотреть.

— На что?

— Получится ли у меня помириться с дочерью.

Леонард открыл белую книгу. На левом листе стояли прежние имена, на правом осталась моя сегодняшняя подпись. Ниже он вписал Роберта Крейна и дату. Затем повернул книгу к гостю.

— Напомню условия. За одну ночь — одни сутки вашей оставшейся жизни. Взамен вы увидите фрагмент одного возможного дня в пределах ближайшего года. Это вероятность, а не обещание. Ваши дальнейшие действия могут изменить её. Вы понимаете цену?

Я ждала улыбки, жеста, который перевёл бы услышанное в область игры. Роберт лишь кивнул.

— Да.

— Решение добровольное?

— Да. Вы каждый раз спрашиваете.

— Каждый раз необходимо спросить. Личный поворот ключа подтверждает согласие.

— Остановитесь, — сказала я.

Они оба посмотрели на меня.

— Вы серьёзно предлагаете человеку отдать день жизни?

— Ты услышала точную формулировку.

— Я услышала формулировку, которую используют мошенники, чтобы пожилой человек считал происходящее особенным.

— Мне пятьдесят два, — заметил Роберт. — И я пока способен отказаться без вашей помощи.

Я осеклась.

— Простите. Но я отвечаю за то, что здесь происходит. Неизвестные препараты или…

— Никаких препаратов, — сказал Леонард. — Ты можешь осмотреть комнату. Остаться возле двери. Роберт выходит сам. Физически это занимает несколько минут, хотя услуга с давних времён называется ночью.

Роберт взял ключ, но не повернул его и не сделал ничего похожего на ритуал.

— Я понимаю, как это выглядит, — сказал он. — В первый раз я сюда пришёл вместе с женой. Она потом решила больше не приходить. Я решил иначе. Вы можете не соглашаться, но это моя плата.

— Вы действительно считаете, что становитесь старше?

— На сутки. Не на год. Я иногда отдаю больше, просто просидев день на совещании.

Эта шутка была так узнаваемо человеческой, что мне стало не по себе. Даже нелепую цену люди умели сделать привычной, если она позволяла получить желаемое.

Я осмотрела второй номер. Обычная комната: кровать, кресло, умывальник за ширмой, зеркало напротив окна. Никаких напитков, посторонних запахов, экранов. Окно открывалось туго, но поддавалось. Я проветрила комнату и убедилась, что путь к основной лестнице свободен.

Запрет Севера я помнила. И всё же решила, что на несколько минут под моим присмотром гостя можно впустить. Мне хотелось наконец увидеть, что скрывал Леонард; этой причины оказалось достаточно, чтобы отмахнуться от остального.

— Я останусь рядом, — сказала я Роберту. — Если станет плохо, стучите. Или зовите.

— Хорошо.

Леонард держал белую книгу на узкой консоли у двери. Роберт вставил ключ в скважину, посмотрел на меня с неловкой улыбкой человека, за которым наблюдают при странном личном занятии, и повернул его один раз.

Щёлкнул замок.

На странице под именем появился круглый рельеф. Я стояла достаточно близко, чтобы увидеть: Леонард не касался бумаги. Кожа его рук оставалась сухой, пальцы лежали на нижнем крае переплёта. Отпечаток проступил сам, медленно, как рисунок под листом, по которому проводят тупым карандашом.

Роберт вошёл. Дверь закрылась.

Я коснулась знака. Бумага не была ни горячей, ни влажной.

— Как это сделано?

— Ты умеешь пользоваться электричеством, не объясняя движение каждого электрона.

— Я знаю достаточно, чтобы не хвататься за оголённый провод.

— Именно поэтому я называю цену.

От его уверенности хотелось спорить ещё сильнее. Я промолчала и включила секундомер.

Роберт вышел через восемь минут сорок секунд. Он выглядел совершенно обычно, только глаза покраснели. Я усадила его на стул, спросила о самочувствии и протянула воду. Он пил маленькими глотками.

— Она пустила меня на кухню, — сказал он наконец.

Леонард не спросил, кто. Я тоже поняла.

— У неё там жёлтый стол. Я его никогда не видел. Мы не разговаривали почти два года. Она чистила грушу и сказала: «Пап, ты опять пришёл чинить то, что не сломано».

Роберт засмеялся и тут же вытер щёку ладонью.

— У неё в детстве был деревянный кит. Я ему всё хвост переклеивал. Она всегда так говорила. Никому больше. Даже мать не слышала, потому что они с матерью тогда уже…

Он оборвал фразу.

Это могла быть подсказка, забытый разговор, ловко вытянутая информация. Я знала достаточно о людях, чтобы не путать искреннее потрясение с доказательством. Но Леонард не выглядел человеком, который только что прочитал мысли. Он выглядел администратором, завершившим привычную процедуру.

— Теперь надо позвонить, — сказал Роберт.

— Вам показали, что будет? — спросила я.

— Что может быть.

Он сказал это спокойно, словно напоминал и себе тоже.

— И всё равно страшно?

Роберт посмотрел на телефон в своей руке.

— А вы думаете, хороший конец делает первый звонок легче?

В десять часов он ушёл. Я видела через окно, как он остановился под фонарём, набрал номер и долго стоял, слушая. Потом повернулся к морю, прикрыл свободной рукой другое ухо и начал говорить.

Не было никакой возможности узнать, пустят ли его когда-нибудь на ту жёлтую кухню.

* * *

Симон позвонил мне сам. Свой номер я оставила ему вместе с обещанием сохранить ключ.

— Спасибо, что не отдали, — сказал он вместо приветствия.

В трубке шумел телевизор. Кто-то рядом просил пульт.

— Как вы?

— Вроде жить буду. Они оставляют меня. Анализы, кардиограмма, всё такое. Говорят, надо обследоваться. Я попросил врача с вами поговорить, если вам нужно. Завтра можно будет созвониться.

— Номер я запишу. Вы им показали фотографию?

— Показал. И паспорт. Они проверили дату. Один врач сказал: по состоянию похоже на человека старше, чем должно быть. Только вы это не называйте диагнозом. Он тоже не назвал.

Я опустилась на край кровати в нижней гостиной. На стене висел тётин акварельный пейзаж, немного криво. Поправлять его я не стала.

— Что происходило перед тем, как вам стало плохо?

Симон тяжело вздохнул.

— Я хотел увидеть работу. Другую. Думал, буду смелее, если узнаю, что не пропаду. Глупо?

— Нет.

— Мне показали мастерскую. Я делал рамы. В молодости хотел. Вы представляете: столько лет считал чужие деньги, чтобы потом заплатить за картинку, где строгаю дерево.

Я закрыла глаза. Ещё недавно я считала всё это мошенничеством. Теперь второй человек рассказывал мне о невозможной услуге. Только Роберт после неё звонил дочери, а Симон лежал в больнице.

— Вспомните всё, что сможете, — попросила я. — Не обязательно сегодня. Просто не удаляйте фотографии и сообщения.

— Не удалю. Вы тоже ничего не выбрасывайте.

Мы попрощались. Я записала время звонка, слова о возрасте и имя врача, которое Симон продиктовал. Отдельно поставила знак вопроса возле слова «причина». Мне хотелось удержать хотя бы одну границу: между тем, что я наблюдала, и тем, во что меня приглашали поверить.

В кабинете пахло тётиным кремом для рук. Я включила настольную лампу, разобрала счета, поправила застрявший ящик. В глубине лежали запасные очки, старый степлер и красный блокнот с резинкой.

Эльза никогда не писала дневников. Она делала списки: что купить, кому позвонить, какую трубу заменить до морозов. Я узнала её почерк по резко уходящей вверх букве «д» и сначала увидела именно списки. Соль. Петли. Проверить запор на кухне.

На последних страницах почерк стал теснее. Строки налезали друг на друга, некоторые были перечёркнуты так яростно, что бумага прорвалась.

Я перевернула лист.

«Не закрывай девятую дверь, пока не пересчитаешь живых».

Ни обращения, ни пояснения. Ниже — схема из четырёх коротких линий и крошечная стрелка в сторону лестницы.

Наверху было восемь гостевых номеров. Я сама пересчитала их сегодня. Вспомнила последний — восьмой — и шкаф у торцевой стены. Девятой двери там не было.

Глава 4. В два семнадцать

В половине первого я ещё могла уехать.

На вокзале работал круглосуточный зал ожидания. В городе были другие гостиницы, где гости старели с обычной скоростью, а стены не произносили человеческих фраз. Можно было взять сумку, вызвать такси и завтра разбираться с домом при свете дня.

Вместо этого я наклеила на полу второго этажа пять полосок малярной ленты.

Это выглядело как разумный компромисс. Я не собиралась входить в номера, трогать замки или вскрывать стену. Только проверить одно измерение. До лестницы было четыре шага, телефон заряжен, внизу бодрствовала Мара. Я сфотографировала каждую отметку с привязкой к дверному наличнику и отправила снимки Северу.

Он ответил не сразу: «Вижу. Не уходите с площадки».

«Вы не спите?»

«Проверяю свободный наружный проход. У боковых ворот».

Я подошла к окну. Между оградой и тёмными кустами двигался луч фонаря. С улицы гостиница должна была выглядеть сонной: пара освещённых окон внизу, свет над служебной дверью, чёрная мансарда под скатами. Только я уже знала, как мало внешний вид говорил о том, что происходило внутри.

«Здесь всё спокойно», — написала я.

Я ещё раз посмотрела на полоски ленты. Всё было на месте.

Я села на нижнюю ступень верхнего марша. Красный блокнот лежал в сумке, мой собственный синий — на коленях. Я положила красный рядом и переписала из него предупреждение. В синем ему оставила отдельную строку, ниже замеров.

Я записала размеры коридора. Подчеркнула слова «восемь дверей». Потом дописала: «Женский голос, услышан мной и, вероятно, Марой». Слово «вероятно» пришлось оставить. Мара не сказала, что слышала то же самое. Она лишь попросила меня не отвечать.

Леонард проходил здесь за полночь, пожелал мне доброй ночи и предложил грелку. Я спросила о девятой двери. Он остановился, словно прислушивался к чему-то за моей спиной.

— Эльза называла так невозможное решение, — сказал он. — Если восемь дверей закрыты, ищи девятую. Твоя тётя любила подобные выражения.

— В контексте живых людей это звучит странно.

— После её болезни многое звучало странно.

Я спросила, какой болезни. Он ответил, что в последнее время она быстро уставала. О болезни я так ничего и не узнала. Леонард уже прощался, а я не смогла окликнуть его: пришлось бы снова обсуждать, насколько разумна была тётя перед смертью.

В два часа свет в коридоре потускнел. Я посмотрела на выключатель, затем на свежую лампочку, которую Мара принесла из кладовой. Она горела, как и остальные. Но света стало меньше.

Я встала.

Дальномер показал прежнее расстояние. Красная точка лежала на торцевой стене у отодвинутого шкафа.

В два шестнадцать откуда-то снизу донёсся металлический звук. Низкий, короткий, с неприятной дрожью на конце. Не входной колокольчик: его язычок был обмотан тканью. Этот звон я почувствовала в зубах.

Луч фонаря за окном остановился.

Я посмотрела на телефон. Прошло несколько секунд, и на экране стало 02:17.

Дверь шестого номера отодвинулась от меня.

Не распахнулась. Не шевельнулась вместе с тенью. Отодвинулась целиком — наличник, латунная цифра, вытертый участок ковра перед порогом. Между ней и пятой дверью возникла полоса обоев шириной с ладонь, затем ещё одна. Я видела, как рисунок на них переставал повторяться там, где должен был, и начинал новый ряд.

Я отступила к лестнице.

За спиной оказалась стена.

Я ударилась лопатками о твёрдую, прохладную поверхность и на секунду перестала понимать, в какую сторону смотрю. Слева висела знакомая гравюра корабля. Справа находилось окно, из которого я только что видела двор. Лестницы не было.

Тело отреагировало раньше мысли: я рванулась в сторону, провела ладонями по стене, нашла только обои. Неровность под пальцами, тонкий шов, старый клей. Всё было настоящим.

Телефон чуть не выпал. Я позвонила Северу.

— Ника?

— Лестница исчезла.

Собственный голос я услышала как чужой. Слишком громкий, слишком высокий.

— Где вы стоите?

— На площадке. То есть я стояла на площадке. Теперь здесь стена.

— Видите окно?

— Да.

— Подойдите к нему. Не открывайте и не перелезайте. Просто встаньте рядом.

Я сделала три шага. Хотелось прижаться к стеклу лицом, увидеть обычный двор и хотя бы вообразить, что можно оказаться снаружи. Отняв телефон от уха, я торопливо сняла стену на месте лестницы и вернулась к разговору.

Север поднял фонарь. Я увидела его куртку, запрокинутое лицо, белый прямоугольник телефона возле уха.

— Вижу вас. Оставайтесь там.

— Как вы подниметесь?

— Через пристройку. Нижняя дверь открыта, Мара внутри. Я поднимусь до заделки.

— Там нет прохода. Мы проверили.

— Проверьте свой торец. Только глазами. Где шкаф?

Я повернулась. Коридор стал короче. Шкаф стоял так близко, что я могла различить круг от чайника на пыльной полке. За ним чернела узкая щель.

— Есть проём.

— Вот к нему и двигайтесь. Медленно. Отметьте, сколько дверей проходите.

Я пошла вдоль стены, удерживая ладонь на обоях. Первая дверь, вторая. На третьей я обнаружила номер восемь, хотя он должен был находиться в самом конце. Латунь выглядела влажной.

— Восьмая не на месте, — сказала я.

— Не входите.

— Я не собиралась.

— Знаю. Мне нужно слышать ваш голос.

Я начала рассказывать о том, что видела. Узор. Плинтус. Разошедшийся стык ковра. Красная полоска ленты, приклеенная мною у шестой двери, теперь находилась на противоположной стороне. Пока я находила названия этим вещам, мне удавалось идти.

Из щели пахнуло мокрым кирпичом.

— Север, вы сверху или снизу?

— На верхней площадке. Передо мной стена, но справа есть разрыв.

— У вас справа к морю?

— Да.

Я посмотрела на окно за спиной, мысленно развернула план. Старый корпус шёл вдоль берега, пристройка примыкала под углом. Если он повернёт к морю, уйдёт вдоль стены, которая не совпадает с нашей...

— Нет. Не идите вдоль разрыва. Он выводит под скат. Вам надо налево, к внутреннему углу. Там лестничная клетка кирпичная. Проверьте фактуру, не цвет.

На линии послышался шорох.

— Есть кирпич.

— Теперь прямо. Я вижу серую стойку, за ней щель. Посветите.

Тонкая полоса белого света легла мне на ботинки.

Я сделала шаг и вдруг увидела его руку, просунутую между косяком и краем стены. Ладонь была развёрнута вверх, пальцы разведены.

— Дайте руку.

Я вцепилась в его ладонь так, что потом пришлось отдельно расслаблять пальцы.

Проём оказался шире, чем выглядел. Север повернулся боком, пропустил меня вперёд, и под подошвой вместо мягкого ковра захрустела кирпичная крошка. Я почувствовала твёрдую опору с такой благодарностью, будто её специально для меня только что построили.

Он придержал меня за локоть.

— Дышите медленнее.

— Я дышу.

— Пока часто.

Я рассмеялась одним коротким неприятным звуком. Север не улыбнулся. Он посветил на мою щёку, проверяя, не порезалась ли я, и ослабил хватку.

За его плечом, в узком окне старого корпуса, стояла женщина.

Я увидела светлое лицо, убранные волосы и тёмную рабочую куртку. Она смотрела в нашу сторону. В следующую секунду показалось, что стекло отражает кого-то за моей спиной, но сзади была только кирпичная стена.

Север обернулся.

Рука на моём локте исчезла.

— Вера.

Я едва расслышала имя. Север уже смотрел в окно, забыв про меня.

Женщина подняла ладонь. Я не услышала слов, но Север шагнул обратно к щели.

— Подождите, — сказала я.

Он не ответил.

Я встала у него на пути и положила ладонь ему на рукав.

— Посмотрите на пол. Там ковёр. Здесь кирпич. Только с этой стороны мы знаем, где находимся.

Север смотрел мимо меня. Я видела, как ходит мышца у него на щеке.

— Вы сказали, вам нужно слышать мой голос, — продолжила я. — Теперь мне нужно, чтобы вы слышали мой. Мы не знаем, что там. Я даже не знаю, кто она.

Он медленно перевёл взгляд на меня.

За стеклом уже никого не было.

Несколько секунд мы стояли так близко, что я чувствовала, как от его куртки пахнет дождём и холодным воздухом. Я всё ещё держала его за рукав. Разжала пальцы, но отойти первой не смогла.

— Вниз, — сказал он наконец.

На этот раз я не стала спорить.

* * *

На кухне Мара поставила перед нами чашки, затем ушла проверить постояльцев в нижних комнатах. Она увидела наше состояние и не спросила ни о чём. Это тоже придётся когда-нибудь объяснить, подумала я, но пока не могла удержать в голове больше одного вопроса.

Север сидел у стола, положив предплечья на край. Левый рукав задрался. Ожог оказался длиннее, чем я предполагала: от основания ладони к предплечью тянулась бледная неровная полоса.

— Болит? — спросила я.

Он посмотрел на руку, будто забыл, что она существует.

— Обычно нет.

Я подсела напротив. Сумка мешала на коленях, и я поставила её под стол, проверив прежде, на месте ли ключ шестого номера и красный блокнот. Обычное движение успокоило. Проверить предметы оказалось легче, чем собственную память о последних двадцати минутах.

— Вера была здесь во время пожара?

— Да.

— Она погибла?

Север кивнул.

Я ждала. Чайник негромко стучал крышкой. За стеной гудел холодильник, в котором, скорее всего, лежали яблоки Роберта Крейна. Мир продолжал предлагать совершенно ненужные бытовые подробности, и я цеплялась за них.

— Двенадцать лет назад, — сказал Север. — Вера была моей напарницей. С ней вошли ещё двое. Они не вышли.

— Вы думаете, увидели её?

— Я знаю её лицо.

— Я не спрашивала, узнаёте ли вы. Я спрашиваю, считаете ли вы, что это она.

Он поднял глаза. В них было столько усталой злости, что мне захотелось извиниться, но я удержалась. Вопрос был важнее моего желания понравиться.

— Нет, — сказал он после паузы. — Не считаю. Но это не означает, что легко посмотреть и уйти.

Я вспомнила тётину чашку. Если бы Эльза появилась сейчас в кухонной двери и сказала, что в кладовой снова течёт, я не стала бы первым делом проверять, совпадает ли дверь с планом.

— Понимаю.

— Не надо.

— Хорошо. Не понимаю. Но кое-что могу представить.

Он выдохнул и потер ладонью лицо.

— Простите. Я не на вас.

— Знаю.

Мы молчали, пока чай немного не остыл. Он дважды посмотрел на сахарницу, не замечая её. Я подвинула её поближе.

— Вы видели, что произошло с коридором? — спросила я.

— Я видел проход там, где днём была стена. А лестница в пристройке осталась на месте.

— Раньше такое случалось?

Он сжал ложку.

— Я долго пытался это доказать.

Он положил ложку на блюдце. Я подождала, не продолжит ли, потом достала синий блокнот и показала измерения и последовательность фотографий. Последняя, сделанная у окна, запечатлела часть стены на месте лестницы. Снимок выглядел плохо: пересвеченная штукатурка, мой рукав, смазанный угол. Но он был.

Север приблизил изображение.

— Пришлите оригинал. И не редактируйте.

— Я не собиралась накладывать красивый фильтр на собственную ловушку.

Он впервые за весь разговор улыбнулся. Улыбка быстро исчезла, но я успела её увидеть.

— Утром приду с коллегой. Проверим доступные помещения, ограничим заселение. С этим зданием нельзя продолжать работать как раньше.

— Люди за стеной тоже не могут ждать, пока мы подберём правильную формулировку.

— Поэтому будем искать реальный путь. Но больше никаких одиночных наблюдений.

— Я была в четырёх шагах от лестницы.

— Знаю.

Он сказал это тихо. Я помнила каждый из тех четырёх шагов. Их оказалось недостаточно, а другого довода у меня не было.

— Хорошо, — сказала я. — Вместе. Только тогда вы тоже не идёте за знакомым лицом без меня.

Север посмотрел на пустой дверной проём кухни.

— Договорились.

До рассвета мы сверяли снимки и ждали нового стука. Больше никто не позвал. Когда Север собрался уходить, окна уже посветлели. Мара принесла мне ещё одну лепёшку, хотя я сказала, что уже поела. Я проводила Севера до крыльца. Он задержался возле мотоцикла, оглянулся и дождался, пока я войду внутрь.

Я впервые подумала, что в этом доме можно бояться не только за себя.

Глава 5. Плохие спасатели не возвращаются

Я проснулась от звука, который сначала приняла за ещё один колокол. Это Мара стучала ложкой по краю кастрюли.

— Если ты умерла, скажи сейчас, — донеслось из-за двери. — Я не буду варить вторую порцию.

— Не умерла.

— Тогда каша через пять минут.

Часы показывали восемь сорок. Я спала чуть больше трёх часов, в одежде, поверх одеяла. В зеркале у двери отражалась женщина с каштановыми волосами, слипшимися у щеки, и взглядом человека, который уже проверил все очевидные объяснения и не нашёл подходящего. На щеке отпечаталась маленькая серьга-кольцо. Я сняла серьги, умылась и долго держала руки под тёплой водой.

Ожидала, что после сна гостиница снова станет обычной. Она стала только дневной.

За столом на кухне сидел незнакомый мужчина с аккуратно сложенной салфеткой на коленях. Перед ним стояла чашка, к которой он, судя по всему, ещё не притронулся. Север стоял у мойки и мыл яблоко.

— Артур Брандт, — представился мужчина, поднимаясь. — Коллега Севера. Он сказал, у вас есть фотографии и проблема с геометрией.

— Проблема с геометрией — у дома. У меня пока с объяснением.

— С объяснением разберёмся. Можно посмотреть снимки?

Мара поставила передо мной кашу.

— Сначала пусть поест.

Север положил возле тарелки чистое яблоко.

— Она права.

— Вы всегда соглашаетесь с теми, кто распоряжается чужим завтраком?

— Только когда сам уже позавтракал и могу позволить себе объективность.

Я посмотрела на него. Он переоделся: под тёмно-синей курткой была свежая светлая рубашка. Седая прядь у левого виска сильнее выделялась на ещё влажных волосах. Лицо, однако, выглядело не менее уставшим, чем моё.

— Спали?

— Немного.

— Это сколько?

— Часа два.

Артур вежливо изучал мои фотографии, делая вид, что между нами происходил обычный обмен техническими сведениями.

После каши мы поднялись наверх. Лестница была на месте. Все восемь дверей стояли в прежнем порядке, шкаф по-прежнему отодвинут, заделка выглядела нетронутой. Малярная лента оставалась там, куда я её приклеила. Это было особенно неприятно: вещи не только отказались подтвердить происходившее, но и аккуратно убрали за собой.

Мара задержалась у лестницы.

— Ночная перестановка держится до рассвета. Потом коридор опять такой, как был. Только закрытые комнаты от этого не открываются.

Я сверила метки и размеры. Дневная геометрия совпала со вчерашней до сантиметра.

Артур сравнил снимок с фактическим положением стены. Потом посмотрел время создания файла.

— Я не могу по одной фотографии написать, что лестница исчезала, — сказал он. — Но могу зафиксировать состояние сейчас, отсутствие рабочего запасного выхода и сообщение о ночном изменении проходов. Это уже основание ограничить использование этажа и провести дополнительное обследование.

— Мне нужно, чтобы сюда никто случайно не поднялся, — сказала я. — И чтобы мы могли продолжать искать человека, если голос повторится.

— Одно другому не мешает. Случайным людям сюда нельзя. Для осмотра нужен порядок доступа.

Мне стало легче. Я подготовилась защищаться от полного запирания здания, а со мной разговаривали о вещах, которые можно было устроить разумно.

Мы договорились оставить нижние обычные помещения доступными после проверки электрики и выхода. Новое заселение прекратить. Двум ночевавшим постояльцам Леонард предложит переселение в город; проживание оплатит гостиница. Верхний этаж — только для согласованных осмотров, вдвоём, с уведомлением того, кто остаётся внизу. Я сама сняла с сайта форму бронирования и написала сухое объявление о техническом перерыве.

Леонард наблюдал за этим без видимого недовольства.

— Эльза не любила оставлять гостей без крыши, — сказал он.

— Поэтому мы оплачиваем другую, — ответила я.

Он слегка склонил голову, признавая удачную реплику, и я вдруг почувствовала себя школьницей, отвечающей у доски перед доброжелательным учителем. Это ощущение раздражало сильнее открытой грубости.

Артур осмотрел проводку, аварийное освещение и нижнюю часть пристройки. Севера он не расспрашивал о ночи при нас. Но когда Север присел у почерневшего косяка, Артур на секунду положил руку ему на плечо. Север чуть кивнул, продолжая рассматривать косяк. Артур убрал руку и посветил ему.

Мне стало завидно этой простоте. А я даже чай предложить Северу стеснялась.

* * *

Врач Симона перезвонила в полдень. Мы разговаривали в кабинете, при включённой громкой связи. Симон находился рядом с ней и сам подтвердил, что разрешает обсудить со мной обстоятельства его поступления.

— Состояние стабильное, — сказала врач. — Непосредственной угрозы жизни сейчас нет. Обследование продолжается. Я не стану говорить вам, что он «постарел на десять лет за ночь»: медицина не измеряет это так. Но несоответствие между документами, воскресными фотографиями и тем, что мы видим сейчас, действительно есть.

— Могли это вызвать лекарства? — спросила я.

— Мы проверяем возможные причины. На данный момент подтверждения конкретного воздействия нет. Для вас важнее сохранить всё, что связано с его пребыванием: время, сообщения, доступ в комнату, вещи. И не делать выводов вместо обследования.

— Я понял, — вмешался Симон. — В мастерскую пока не устраиваться.

— В мастерскую можно захотеть устроиться, — ответила она. — А выписку оставьте мне.

После её ухода Симон говорил тише. Я спросила, помнит ли он ещё что-нибудь. Он ответил, что события путаются и ему нужно поспать. Я не стала продолжать.

— Я вчера назвал это глупостью, — сказал он перед прощанием. — Про мастерскую. Вы так не записали?

— Нет.

— Хорошо. А то я сегодня думаю — может, не глупость.

Когда связь прервалась, Север долго смотрел на лежащий телефон.

— Леонард вчера показал мне процедуру, — сказала я.

Я рассказала обо всём: о Роберте, вслух названной цене, собственном осмотре комнаты, белом отпечатке, восьми минутах и рассказе о дочери. Север не перебивал. Когда я закончила, он спросил:

— Вы ведь помнили, что наверху нельзя принимать посетителей?

— Я решила, что за несколько минут при мне ничего не случится.

— Запасной выход от этого не появился.

— Знаю.

Он помолчал и сдвинул стул ближе к столу.

— Он объяснил, как это проверяется?

— Нет.

— А вы?

— Я не повернула ключ. Если вы об этом.

Север посмотрел на меня. Уголок его рта едва заметно дёрнулся.

— Я хотел спросить, поверили ли вы.

— У вас вопросы подозрительно часто звучат как проверка техники безопасности.

— Профессиональная деформация.

Я вынула красный блокнот и развернула на последней записи. Он прочёл её дважды.

— Показывали управляющему?

— Спросила о девятой двери. Он сказал, метафора.

— Удобная.

— Вы подозреваете Леонарда?

Север откинулся на спинку стула.

— Я подозреваю устройство, которого не понимаю, и людей, которые понимают больше, чем говорят. Включая вашу тётю.

Я закрыла блокнот.

Он заметил движение и не смягчил последнюю фразу.

— Она умерла, — сказала я.

— Знаю.

— И теперь очень легко решить, что она отвечала за всё.

— Поэтому я не решаю. Я читаю её собственную запись.

Я встала и подошла к окну. За стеклом дворник тянул к воротам ветку, сорванную ночным ветром. Нужно было оплатить переселение гостей. Купить лампочки. Я перебирала в уме дела, за которые знала, как взяться.

— Эльза присылала мне деньги на первый компьютер, — сказала я. — Потом на чертёжный планшет. Она ни разу не сказала, что я должна приехать и работать здесь. Просто помогла.

— Я не предлагаю вычеркнуть это.

— Но предлагаете посмотреть на неё по-другому.

— Хочу понять, зачем она искала девятую дверь. Давайте хотя бы дочитаем.

Я повернулась. Север сидел, сложив руки на столе. Рядом с красным блокнотом лежало его удостоверение. Я всё ещё сердилась на него, хотя он только предложил прочесть тётины записи.

— Вы умеете так со своими людьми? — спросила я.

Он помолчал.

— Плохо.

От этого короткого признания мне стало легче, хотя проблема никуда не исчезла. Я снова открыла блокнот и придвинула его к нам обоим.

* * *

Дневной путь к лишнему пространству мы начали искать снаружи.

Я обошла дом, считая оконные оси. Север держал второй конец рулетки, обходил кусты и дважды останавливал меня прежде, чем я вступала на подмытый край дорожки. На третий раз я предупредила сама:

— Здесь грунт ушёл, не наступайте.

— Спасибо.

Он послушно отступил, и я неожиданно обрадовалась тому, что хоть раз успела первой его предупредить.

Морская стена была слепой, за исключением узкого окна под мансардой. Внизу тянулись старые водоотводные трубы. На штукатурке проступал прямоугольник кладки иного цвета, но определить, был ли там когда-то проём, без расчистки не получалось.

— Два метра семьдесят, — сказала я, сверяясь с записью. — Если учесть наружную стену и наши размеры изнутри, остаётся вот столько. На всю глубину корпуса не знаю, но возле восьмой комнаты пустота есть.

— Вы уверены во внутреннем измерении?

— Во вчерашнем дневном — да. В ночном я вообще ни в чём не уверена.

Север посмотрел на окна.

— Значит, начинаем с того, чему можно верить.

Служебная пристройка отличалась и кладкой, и фундаментом. Кирпич был тёмный, хорошо обожжённый, швы глубоко утоплены. Между новым объёмом и старым корпусом сохранялся деформационный шов. Я провела по нему пальцем.

— Их не перевязывали. Это отдельная конструкция.

— Поэтому лестница осталась на месте?

— Может быть. Пока гипотеза.

— Запишите.

Я улыбнулась.

— Уже.

Внутри мы поднялись до заделанного проёма. Север уведомил Артура, который оставался в городе на связи, и Мару внизу. Я поставила на ступенях фонарь. Даже днём узкое пространство сохраняло подвальную сырость.

С обратной стороны дверной заделки шёл тонкий медный провод. Я наклонилась, чтобы проследить его до стены. Провод нырял под старый металлический кожух, закреплённый новыми винтами.

— Недавно открывали, — сказала я.

— Или меняли крепёж.

— Да. Снимем после проверки напряжения. Пока не трогаю.

Север кивнул и посветил выше. На стене, где утром я видела только штукатурку, темнела вертикальная линия.

Мы оба замерли.

— Вы её видели? — спросил он.

— Сейчас вижу.

Линия расширилась ровно настолько, чтобы напомнить щель неплотно закрытой двери. Изнутри донёсся лёгкий сухой кашель.

Я шагнула ближе.

— Вы нас слышите?

Север встал сбоку, держа фонарь так, чтобы луч не бил мне в глаза. Свободной рукой он опёрся о стену над кожухом. Подойдя ближе, я задела его плечом, но взгляда от щели не отвела.

— Мара? — спросила женщина.

— Я Ника. Мара внизу. Как вас зовут?

Тишина.

— Сколько вас там? Вы можете подойти к голосу?

Я включила запись и поднесла телефон к щели. Где-то внутри звякнуло стекло.

— Скажите ей, я не ушла.

Север коротко позвал Мару. Снизу послышались шаги.

Щель начала сужаться.

Я успела поднести к ней край пластиковой линейки из сумки. Север сразу перехватил мою кисть.

— Не пальцы.

— Не пальцы. Смотрите на край.

Мы оба смотрели, как щель сужается до тёмной линии. Край линейки упёрся в сплошную стену там, где только что был просвет. Прозрачный пластик остался целым.

К моменту, когда Мара поднялась на площадку, перед нами снова находился обычный тупик.

— Что? — спросила она.

Я повернула к ней экран и включила запись. Голос звучал тихо, с помехами, но фразу можно было разобрать.

Мара обеими руками взялась за перила.

— Мара, кто это? — спросила я.

Она покачала головой и пошла вниз. Я двинулась было следом, но Север негромко произнёс моё имя.

Я обернулась.

Он посмотрел на стену и попросил у меня план. Провёл пальцем по отметке морской стены.

— Здесь есть помещение, — сказал он. — Вы были правы.

Где-то в двух метрах от нас оставался человек, который не мог выйти. Я смотрела на свою отметку на плане и не могла согреться.

Север словно понял это по моему лицу.

— Найдём путь, — сказал он.

Я придержала план, который тянуло сквозняком. Север достал карандаш. Мы начали с того места, где только что слышали голос.

Глава 6. Ключ без номера

Мара искала в моей сумке, когда я вернулась за зарядкой.

Она стояла ко мне спиной у кровати. Сумка была открыта, красный блокнот лежал на покрывале. В её правой руке блеснула латунь.

Я остановилась в дверях.

— Положите.

Она не вздрогнула. Только плечи немного опустились, словно случилось то, чего она давно ожидала.

— Ника…

— Ключ. На кровать.

Мара медленно положила ключ шестого номера рядом с блокнотом. Потом закрыла сумку, поправила ручки и повернулась.

Я ждала оправданий: хотела убрать, боялась, что потеряешь, Леонард просил. Вместо этого она сказала:

— Он вышел. Может, дело в ключе.

У меня за спиной гудел старый холодильник в нише коридора. Обычный звук, к которому я уже начинала испытывать почти нежность.

— Кто она, Мара?

— Моя сестра.

Я закрыла дверь. Ключ на покрывале лежал бородкой ко мне. Я убрала его в карман и только потом снова посмотрела на Мару.

— Сядьте.

— Я и стоя могу.

— Я нет.

Я села на единственный стул. Маре достался край кровати. Она держала руки на коленях, большие пальцы плотно прижаты друг к другу.

— Ирис, — сказала она. — Ей шестьдесят три. Учительницей работала. Преподавала язык и литературу. У неё любая записка на холодильнике была как приказ по школе, только без ошибок.

Мара улыбнулась, и мне стало страшно: так улыбались на тётиных похоронах, вспоминая её привычки. А Ирис ещё можно было найти.

— Когда она пропала?

— Чуть больше месяца назад. Приехала после больницы. Хотела увидеть, что дальше будет не одна больница.

— Она знала цену?

Мара кивнула.

— Одни сутки. Сказала, за спокойную голову не жалко. Я была против. Она ответила, что я и так всю жизнь лучше неё знаю, чего ей жалко.

Я нащупала ключ в кармане. Вчера совершенно незнакомый Роберт почти теми же словами попросил меня не решать за него.

— Что было потом?

— Леонард сказал, она уехала утром. Решила побыть одна у знакомой. Вещи забрала, номер закрыли. Она иногда так делала — пропадала на несколько дней после трудного разговора. Но телефон остался здесь.

— Где?

— В бельевой корзине. Я нашла на следующий день. Он говорил, забыла. Потом пришли сообщения с другого номера. Что всё нормально, не надо искать.

— Вы сохранили?

— Всё сохранила.

— В полицию обращались?

Мара отвернулась.

Я уже знала, что не услышу простого ответа.

— Сперва звонила знакомым, — сказала она. — Потом начала слышать её. Эльза сказала: не шуми, я разберусь. Ей было плохо, но она ходила наверх по ночам. А после…

Мара замолчала. Она не произнесла «после смерти», и я не заставила.

— Вы решили, что посторонние сделают хуже?

— Мне сказали, если нарушить работу дома, она останется там.

— Кто сказал?

— Не заставляй меня сразу всё.

Я упёрлась локтями в колени. Мне хотелось резко ответить, что у Ирис нет времени на удобный темп признаний. Но я вспомнила, как вчера Симон держал паспорт дрожащими руками. Тогда важнее было помочь ему, чем получить ответы на все вопросы.

— Хорошо. Тогда сейчас то, что поможет её найти. Телефон, сообщения, фотографии, дата приезда. И больше не трогайте мои вещи.

Мара посмотрела на меня.

— Не трону.

— Если вам нужен ключ, спросите. Я могу отказать. Но это лучше, чем тайком повернуть что-нибудь и исчезнуть вслед за ней.

— Я не собиралась поворачивать.

— Я тоже прошлой ночью не собиралась оказаться без лестницы.

Она опустила голову. Я села рядом, оставив сумку на стуле. Ключ так и держала в кармане.

— Там был ещё один, — сказала Мара.

— Кто?

— Мужчина. Обычный гость, не из тех, кто заранее договаривался. Я носила ему завтрак, а к вечеру Леонард сказал, что он съехал. Чемодан остался в кладовой. Я тогда не связала. Чемоданы забывают. Люди не возвращаются. Я ведь не каждого знала.

— В журнале имя есть?

— Должно быть. Я посмотрю.

Она поднялась и полезла в карман платья. Достала маленький тёмный ключ, без номера, на простой нитке.

— Этот я нашла после Эльзы. Под шкафчиком, где полотенца. Не знаю, от чего. Она держала его отдельно от остальных.

Ключ оказался обычным, с короткой бородкой, потемневшим от рук. Ничего общего с тяжёлой латунью гостевых номеров.

— Почему не отдали раньше?

— Потому что ты приехала продавать дом.

Я хотела возразить. Не смогла. Именно за этим я и приехала.

— А теперь?

Мара посмотрела на мою сумку, затем на меня.

— Теперь ты застала меня у своей сумки.

Она вышла. Я осталась с ключом в руке. Мара могла попросить меня ещё вчера, но предпочла залезть в сумку.

* * *

Север выслушал меня на кухне, пока я пыталась зарядить телефон от розетки, в которой вилка держалась только под определённым углом. Он молча принёс удлинитель, подключил его к исправной розетке, переключил зарядку и сел.

— О пропаже нужно заявить, — сказал он.

— Да. Мара собирает данные. Я пойду с ней или вместо неё, если сейчас не сможет. Но телефон и сообщения принесём.

— Вместо неё вы можете сообщить обстоятельства. Её показания всё равно понадобятся.

— Я понимаю.

Север повертел в пальцах маленький ключ.

— Похоже на ключ от мебели или технического отсека. Не от номера.

— В лестничной пристройке есть металлический кожух. Возможно, такой.

— Посмотрим. Только сначала разберёмся, что он открывает.

— Вы думаете, я после вчерашнего хочу открыть платный счёт всему зданию?

— До прошлой ночи мы не знали, что лестница может исчезнуть. Здесь тоже сначала проверим всё доступное.

Мне пришлось признать, что это попадание было точным.

Мы предупредили Мару и поднялись в пристройку. В щитке наверху напряжения не было — Север проверил прибором и ещё раз проследил кабель до отключённой линии. Кожух, который мы заметили днём, оказался защитной пластиной на винтах. Ниже находился узкий технический шкафчик с отдельным замком.

Ключ вошёл с первой попытки.

Я повернула его, задержав дыхание, хотя перед нами был обычный маленький замок. Дверца открылась. Ничего не прозвенело.

— Неприятно, — призналась я, — когда начинаешь подозревать даже мебель.

— У меня однажды был шкаф, который сам закрывался на человека. Перекосило петли.

— И как вы его обезвредили?

— Подложил картонку.

Я засмеялась так неожиданно, что ударилась лбом о верхний край дверцы.

— Вот поэтому я не рассказываю истории во время работы, — сказал Север.

Он потянулся ко мне, остановился.

— Можно посмотреть?

— Можно. Только не составляйте акт о нарушении правил пользования лбом.

Он осторожно убрал волосы у меня над бровью. Пальцы были прохладными. Прикосновение длилось секунду, и за эту секунду я успела забыть, какое именно объяснение мы искали в шкафу.

— Кожа целая. Ударились с краю.

— Архитектор сохранил несущую способность.

— Это хорошо. Мне ещё нужен второй специалист.

В шкафу проходили трубы, старые толстые и новые тонкие. На задней стенке крепилась латунная пластина с двумя продолговатыми отверстиями. Слева шёл аккуратно уложенный кабель в свежей оплётке. На одном винте краска была содрана, другой блестел новым металлом.

Я присела, направляя свет между трубами.

— Поможете удержать дверцу?

Север устроился рядом. Места не хватало обоим. Его колено перекрыло мне доступ к нижнему креплению, мой локоть упирался ему в бок. Мы несколько секунд молча перестраивались, словно неудачно подобранная мебель.

— Если вы уберёте левую ногу…

— Уберу. Куда?

— В идеале — за пределы нашего совместного проекта.

— Тогда придётся встать. Секунду.

Я снова засмеялась. Он выбирался из-за трубы, придерживая фонарь подбородком, и тоже улыбался. Мне хотелось продлить эту нелепую возню.

Мы договорились: он держит дверцу и фонарь, я фотографирую. Я просунулась боком между коробом и трубой, опёрлась плечом на стенку и тут же почувствовала, как пиджак зацепился за выступ.

— Не двигайтесь, — сказал Север.

— Я и так сейчас изображаю уплотнитель.

Он освободил ткань. На рукаве осталась широкая полоса чёрной смазки.

Этот пиджак я купила для встречи с человеком, обещавшим инвестировать в моё бюро. Встреча закончилась предложением перейти к нему на работу и забыть об авторской части проектов. Я отказалась, затем долго считала, сколько стоил мне каждый вежливо сказанный отказ.

Север посмотрел на пятно.

— Простите.

— Вы тут ни при чём. Теперь у вещи наконец появилась полезная биография.

Я сделала снимок и приблизила его. За трубой проходила новая металлическая тяга, закреплённая поверх старой системы. На прежней пластине отпечатался контур другой детали — более узкой, с одним входом. Теперь входов было два.

— Видите след? — спросила я.

— Да.

— Это не ремонт в прежних границах. Сюда добавили узел.

— Недавно.

Мы не знали, для чего нужен этот узел и связан ли он с исчезновением гостей. Зато могли сфотографировать его, измерить, сравнить с исходной схемой. Я проверила резкость снимка: оба отверстия были видны.

Север сфотографировал крепления со своей стороны.

— Ничего не отсоединяем. Сначала поймём, куда идут тяги.

— И кто их ставил.

— Да.

Из-за нижнего поворота донеслось вежливое покашливание.

Леонард стоял на ступенях, держа коробку с лампочками.

— Вы могли попросить меня открыть. Здесь тесно и грязно.

— Уже заметили, — ответила я, выбираясь из шкафа.

Север подал руку, помог подняться и отпустил, как только я встала устойчиво.

— Что это за узел? — спросила я Леонарда.

Он посмотрел поверх моего плеча.

— Старая механика. Эльза берегла то, что давно следовало заменить. Мы несколько раз вызывали мастера.

— Какого?

— Найду записи. Не всё делалось через фирмы.

— Найдите. И счета, если есть.

— Разумеется. Только не оставляйте шкаф открытым. Мара проходит здесь с бельём, может зацепиться.

Он поставил коробку на ступень и посмотрел на маленький ключ у меня в руке.

— А вот это хорошо, что нашлось. Я полагал, Эльза потеряла его.

— Где у него место?

— На связке в кабинете.

Я убрала ключ в отдельный карман сумки.

— Пока будет у меня. Как и шестой.

Леонард не протянул руку. От этого стало только неприятнее.

— Береги их, — сказал он. — В старом доме вещи иногда оказываются важнее, чем кажется.

* * *

Перед выходом Мара принесла телефон Ирис, распечатку сообщений и фотографию двух женщин на дачной веранде. Сестра была выше её, с длинным лицом и ясным взглядом; на снимке она чуть склонила голову. Мара держала за ошейник смешную лохматую собаку. Обе смеялись.

— Пёс мой, — сказала она. — Живёт сейчас у соседки. Кусает только тех, кому я заранее сказала, что не кусается.

Я посмотрела на Мару. До этого момента она существовала для меня преимущественно в гостинице: кухня, полотенца, ключи. Оказалось, у неё был дом, собака и сестра, с которой они смеялись не для гостей.

— Сегодня передадим всё следователю, — сказала я. — Север поможет объяснить, что проверили по зданию. Но вам придётся самой рассказать о последних разговорах.

— Расскажу.

— И о том, кто велел молчать.

Мара провела пальцем по краю фотографии.

— Расскажу то, что знаю.

Она оставила телефон на столе и ушла без него. Я положила рядом распечатку сообщений. Фотографию Мара забрала с собой.

Север задержался у кухонной двери.

— Сейчас ещё успеем в архив. В электронной копии пристройка показана без подробностей. Я знаю мастерскую, где могли сохранить исходный чертёж.

— Вы знаете весь город?

— Нет. Просто достаточно долго живу здесь, чтобы перестать этому радоваться.

— Покажете хотя бы ту часть, где нет заделанных выходов?

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Постараюсь.

Пятно на моём рукаве засохло. Маленький ключ лежал в кармане отдельно от шестого. Впервые за два дня у меня появился план, который включал выход из гостиницы и человека, рядом с которым хотелось не только спасаться.

Глава 7. Город, который смотрел в другую сторону

Снаружи была жизнь.

У остановки подростки спорили о пропущенном трамвае. Женщина в рабочем комбинезоне несла длинный багет, отломив верхушку, и ела его на ходу. По мокрой мостовой скользило солнце. Я остановилась у ворот гостиницы с нелепым ощущением, что попала на улицу без разрешения.

Север заметил.

— Что?

— Ничего. Забыла, что люди покупают хлеб и не выясняют предварительно устройство мироздания.

— Большинство как раз начинает с хлеба.

Он повёл меня к остановке, а не к мотоциклу.

— В архив на трамвае? — спросила я.

— Там негде парковаться. И пассажиром вам пока лучше ко мне не садиться.

— Он плохо относится к незнакомым?

— Особенно если они требуют, чтобы всё заводилось с первой попытки.

Трамвай подошёл почти пустой. Мы сели рядом: я у окна, Север у прохода. Он поставил сумку с документами на колени. Гостиница исчезла за поворотом, и я наконец распрямила плечи.

Город помнился другим. Не потому, что сильно изменился: те же каменные ограды, лестницы к воде, аптека с зелёной вывеской. Просто в детстве расстояния измерялись временем до мороженого, а теперь я видела подпорные стенки и неправильно устроенные водостоки.

— Вы отсюда никуда не уезжали? — спросила я.

— Уезжал учиться. Потом вернулся.

— Хотели?

— Тогда — да.

— А сейчас?

Север посмотрел в окно. На повороте солнце осветило его лицо, смягчив складку возле рта.

— Пока не решил. Последние годы в основном о гостинице думал.

Я повернулась к окну. Хотелось спросить, что могло бы его здесь удержать, но для такого вопроса мы слишком недолго знали друг друга.

В муниципальном архиве пахло бумагой и дешёвым кофе. Сотрудница в круглых очках долго искала наш адрес в электронной базе, потом спросила прежнее название улицы. Север назвал его сразу. Я почувствовала себя человеком, который унаследовал дом, не зная даже его старого адреса.

Нам выдали копию технического паспорта и разрешили сделать снимки. Поздняя пристройка значилась в документах, но исходного чертежа действительно не было. На месте размеров стояла ссылка на мастерскую, занимавшуюся укреплением морского торца.

— Юсты, — сказала архивистка. — Старший давно умер. Дочь, кажется, ещё держит помещение. Она инженер, но сейчас реставрирует всякую мелочь. Чертежи отца не выбрасывает, из-за этого помещение и не продаёт.

Север поблагодарил её по имени.

Когда мы вышли, я спросила:

— Вы знали, что пошлют к Юстам?

— Предполагал. Но хотел получить ссылку на конкретную работу, а не попросить перерыть весь семейный архив.

На следующем перекрёстке я сама взяла его под локоть, пока мы пропускали машину. Отпустила уже на другой стороне. Север посмотрел на меня, но разговор продолжил про чертёж.

* * *

Мастерская находилась в бывшем гараже, между прачечной и магазином рыболовных снастей. На двери висела табличка: «Не дёргать. Позвонить. Если не открывают — ещё раз не поможет».

Север позвонил один раз.

Нам открыла женщина лет шестидесяти с короткими волосами и лупой на шнурке. Она узнала Севера, затем посмотрела на меня.

— Ещё один аварийный объект?

— Наследственный, — ответила я.

— Это хуже. Проходите.

Клара Юст работала за столом, уставленным разобранными настенными часами. Вдоль стены стояли тубусы, ящики, полки с образцами кирпича. Я сразу увидела, что порядок здесь был точным, просто не предназначенным для посторонних.

Она выслушала нашу просьбу, посмотрела архивную ссылку и сняла с верхней полки зелёный короб.

— Морская стена, «Белый прилив». Отец занимался осадкой фундамента в девяностые. Он использовал ранний план пристройки. Подлинник не отдам, копируйте сколько нужно.

Мы расправили чертёж на свободном участке стола. Мне захотелось улыбнуться: тонкие линии, ясные размеры, честно подписанные необследованные участки. По такому чертежу можно было работать.

Поздняя лестница действительно стояла отдельно. Кирпичный коридор шёл вдоль торца, затем делал короткий поворот к служебному проёму возле восьмой комнаты. Между ним и старой стеной оставался технологический промежуток, позднее закрытый дополнительной перегородкой.

— Вот почему днём там тупик, — сказала я. — Они зашили не только дверь. Продолжение коридора отрезано за этой перегородкой.

Север придвинулся, чтобы видеть отметку.

— Можно пройти со стороны нижнего пролёта?

— Теоретически. Но надо проверить, чем заделано. И на что опирается перемычка. Чертёж старый, после него могли добавить нагрузку.

Клара посмотрела на меня одобрительно.

— Хоть кто-то произнёс «проверить», прежде чем «сломать».

В коробе оказались и фотографии. Клара перебирала их, пока я снимала план. На одном снимке стояли тётя Эльза, высокий седой мужчина с рулоном и Леонард. За ними — наш служебный вход, только без кустов и с ещё светлыми швами кладки.

Я взяла фотографию за края.

— Можно?

— Конечно. Это открытие после ремонта. На обороте дата.

Девяносто восьмой год. Мне было четыре. Тёте тогда было чуть за сорок: короткая стрижка, широкий плащ, лицо без привычной мне усталости. Леонард держал ножницы с перерезанной лентой. Аккуратная бородка, густые брови, уголки глаз. Почти тот же человек, который сегодня обещал мне найти счета.

— А этот мужчина тогда сколько лет работал? — спросила я, показывая на управляющего.

— Ранн? Давно. Ещё при прежних хозяевах помогал. Возраст не скажу. Я тогда вообще всех старше сорока считала одинаково взрослыми.

Она усмехнулась и вернулась к часам.

Я показала фотографию Северу. Он не изменился в лице, но взял её и вгляделся.

— Хорошо сохранился, — сказал он.

— Очень.

Север вернул фотографию, и я сняла обе стороны, записала, где находится оригинал. Старый снимок мог обманывать, но после Симона я уже не могла отмахнуться от сходства.

Клара не спросила, зачем.

У двери она задержала меня.

— Эльза в последнее время тоже искала планы. Не этот короб, другой. Спрашивала про старую мастерскую внутри гостиницы. Там прежде был рабочий стол смотрителя, потом она сама чинила рамки и мебель.

— Она забирала что-нибудь?

— Копию общего плана. Сказала, кое-что неправильно понимает в собственном доме. Я ответила: это бывает. Мы с моим домом до сих пор спорим о крыше.

Мне захотелось спросить о тёте ещё: как выглядела, что говорила, была ли напугана. Но Клара уже держала дверь открытой, а Север ждал снаружи. Я поблагодарила и вышла. Значит, Эльза искала планы и делала записи совсем недавно. Что помешало ей закончить?

* * *

До встречи со следователем оставалось сорок минут. Мы сели в маленькой закусочной на набережной. Север заказал суп и хлеб, я — пирог с рыбой и чай. Потом увидела, что пирог размером с блюдце, и добавила второй.

— Комментариев не будет, — предупредила я.

— Я как раз собирался попросить половину.

Я подвинула ему тарелку. Он разделил пирог ножом так аккуратно, словно мы продолжали совместное обследование конструкций.

— Вам обязательно всё делать ровно?

Север посмотрел на мою руку. Я только что поправила сахарницу относительно края салфетки.

— Вы правда хотите обсудить это со мной?

Я рассмеялась. Снаружи прошла женщина с собакой в нелепом жёлтом дождевике. Кто-то у соседнего столика жаловался на цены. Мне вдруг остро захотелось, чтобы этот обед не был промежутком между двумя страшными делами. Чтобы у нас оставалось полчаса, час, целый вечер, который ничем не нужно оправдывать.

— Вы живёте один? — спросила я.

Он поднял глаза от тарелки.

— Да.

— Я спросила слишком прямо?

— Нет. Просто хотел понять, спрашиваете вы как собственник объекта или нет.

— Собственнику объекта не положено интересоваться вашим холодильником?

— Если только там нет нарушения температурного режима.

— Есть?

— Там обычно нечему нарушать.

Мы улыбнулись друг другу, и улыбка задержалась. Я опустила взгляд на тарелку. Половина пирога ещё лежала передо мной, а я совершенно забыла про еду.

Я рассказала, что живу в съёмной квартире возле нынешней работы, а вещи закрытого бюро распределены между квартирой, складом знакомого и багажником моего отца. Север не спросил, почему бюро закрылось. Я была благодарна и немного разочарована: мне хотелось рассказать, но не настолько, чтобы самой начать с самого больного.

— Хотите снова открыть? — спросил он.

— Да. Только в следующий раз помещение будет маленьким. Без красивой переговорной, которую надо оплачивать, даже когда никто не приходит.

— Звучит как план.

— Я просто пытаюсь назвать поражение опытом.

Север отложил ложку.

— Вещи ведь сохранили. Значит, совсем закрывать для себя не решили.

Я не ответила. За стеклом блестело море, и в этот момент мне было легче смотреть на него.

Следователь Лидия Моран приняла нас в небольшом кабинете с окном во двор. Мару она уже расспросила по телефону; теперь нужно было зафиксировать заявление, забрать материалы и согласовать следующий разговор. Лидии было немногим больше тридцати. Она внимательно слушала и задавала вопросы, от которых рассказ становился менее удобным, зато более точным.

— Вы видели Ирис после даты предполагаемого отъезда?

— Нет. Я слышала женский голос, обращавшийся к Маре.

— Узнать голос Ирис сами можете?

— Нет.

— Тогда так и запишем. Запись у вас в оригинале?

Я передала файл. Лидия отдельно отметила обращение в службу, данные пострадавшего гостя и сообщения, найденные Марой. Про белый журнал я рассказала без попытки убедить её в магии. Она выслушала и спросила, кто имеет к нему доступ.

— Управляющий. И я как хозяйка.

— Сохраните книгу. Не вырывайте листы, не дописывайте объяснений на полях. Если обнаружите новые вещи или помещение, сразу сообщите. И не подвергайте себя опасности ради доказательств.

Север чуть повернул голову в мою сторону.

— Я услышала с первого раза, — сказала я обоим.

Лидия почти улыбнулась.

— Отлично. Это редкое качество.

Она не пообещала, что к вечеру найдёт Ирис. Но назвала конкретные действия: проверка сообщений, сведения о последнем местонахождении, осмотр доступных помещений и разговор с управляющим. Я записала, какие сведения ещё должна принести, и впервые за разговор разжала пальцы на ремне сумки.

К гостинице мы вернулись, когда солнце опустилось за крыши. Север нёс тубус с копиями, я — пакет с хлебом и пирогом для Мары. Дверь кухни была приоткрыта. Изнутри пахло дымом.

Леонард стоял перед маленькой старой печью, которую Мара использовала для лепёшек. В топке догорал лист бумаги.

— Что вы делаете? — спросила я.

Он обернулся не сразу.

— Разбираю старые бумаги. Здесь накопилось столько ненужного…

Север поставил тубус у стены. Я увидела на краю листа знакомый угол чертежа и шагнула к печи.

— Не рукой, — сказал он.

Он подал мне длинные кухонные щипцы. Я захватила край бумаги и вытянула на металлический поднос. Пламя погасло, оставив тонкую сетку светящегося пепла.

Леонард смотрел на нас с прежним терпеливым выражением.

— Это копия, Ника.

— Тогда найдёте другую.

На уцелевшем углу сохранилась половина строки. Фамилию можно было прочесть.

Вейл.

Ниже чернели два слова: «живой свидетель».

Я подняла глаза на управляющего. Его рука лежала на дверце печи, и впервые мне показалось, что он не знает, какую именно любезность выбрать следующей.

Глава 8. Лестница для тех, кто останется

Обгоревший угол оказался слишком хрупким, чтобы взять его в руки. Я сфотографировала поднос, затем подложила под бумагу плотный лист и перенесла её на стол. Север стоял рядом с печью, не давая Леонарду закрыть дверцу прежде, чем мы посмотрим, осталось ли что-нибудь внутри.

Остался пепел.

— Я уже сказал, это копия, — повторил управляющий.

— Чего? — спросила я.

— Старого плана. Эльза делала пометки где придётся. Я пытался привести кабинет в порядок.

— Почему вы сжигаете бумаги после того, как я попросила сохранить всё, связанное с гостиницей?

— Ты просила счета на работы. Это не счёт.

Я посмотрела на него. До сих пор его уклончивость можно было принять за привычку старого служащего защищать собственный порядок. Теперь он цеплялся за слова, чтобы оправдать сожжённый лист.

— Тогда сформулирую шире. С сегодняшнего момента ничего не уничтожайте и не выносите без моего согласия. Ни счета, ни планы, ни тётины пометки. Если не знаете, относится ли вещь к делу, считайте, что относится.

Леонард разгладил манжету.

— Как пожелаешь.

Он сказал это с такой вежливостью, что я едва не извинилась. Уже открыла рот — и опомнилась. За что?

Когда он ушёл, Север спросил:

— Снимок отправили Лидии?

— Сейчас отправлю.

Я передала фотографию с объяснением, что сохранилось от листа и кто присутствовал. Сам угол остался на столе под перевёрнутой коробкой, чтобы его не подняло сквозняком.

На обороте уцелела часть оттиска. Название мастерской было неразборчивым, но карандашная стрелка вела к прямоугольнику у нижнего края. «Стол. Мастерская». Возле фамилии Вейл стоял инициал Э.

Я раскрыла красный блокнот. Маленькая схема под предупреждением о девятой двери совпадала с частью лестницы на новом плане. До сегодняшнего визита к Кларе я принимала короткую линию за обычный угол стены. Теперь стало видно: она обозначала отдельный кирпичный объём.

— Тётя смотрела не на верхнюю дверь, — сказала я. — Она искала, как попасть к ней снизу.

Север наклонился к листам.

— Через мастерскую?

— Или там найдётся продолжение схемы. Клара говорила, там был стол смотрителя. Мара обещала показать.

Мара как раз вошла с пачкой чистых наволочек. Увидела поднос и остановилась.

— Он сжёг?

— Часть листа. Где мастерская?

Она поставила бельё на стул.

— Пойдёмте.

* * *

Мастерская находилась за кухонной кладовой. Дверь я видела несколько раз, но принимала за вход в маленький шкаф: она была узкой, окрашенной в тот же зелёный цвет, что и стена, с вентиляционной решёткой внизу. Мара достала обычную связку из кармана и отперла её.

Внутри оказалось длинное помещение с низким потолком и единственным окном на север. Снаружи стекло закрывали кусты. Пахло пылью, столярным клеем и чем-то ещё, что я узнала не сразу: тётя сушила здесь апельсиновые корки для шкафа с бельём.

На верстаке стояла рамка без стекла. В углу лежали снятые дверные ручки, подписанные бумажными ярлыками. Вдоль стены тянулись полки с банками крепежа. Из раскрытой банки у края верстака высыпались мелкие гвозди. Я собрала их, прежде чем положить план.

За банками виднелась ещё одна недоделанная рамка.

Я взяла молоток с деревянной рукояткой, потемневшей от рук. Тётя была левшой. Я вспомнила, как она учила меня забивать гвоздь: сначала давала потренироваться на большой шляпке в ненужной доске.

Север ничего не спрашивал. Он проверил розетку, отодвинул от прохода ящик и поставил фонарь так, чтобы свет падал на стол. Я положила молоток на прежнее место.

— Мне нужно десять секунд, — сказала я.

— Хорошо.

Он отвернулся к плану. Я постояла у верстака, глядя на потемневшую рукоятку.

Мара показала заднюю стену.

— Там раньше тоже была дверь. Я помню ещё до ремонта. Потом поставили шкаф с инструментами.

Шкаф оказался тяжёлым, хотя в ящиках ничего не было. Мы втроём сняли ящики, убедились, что он не прикручен, и отодвинули его на полметра. За ним проступил контур низкого прохода. Но вместо двери находилась кирпичная кладка и обрамлявшая её старая металлическая рама.

— Не здесь ломать, — сказала я, остановив Мару, которая уже потянулась за зубилом. — Сначала поймём, что сверху.

На плане Клары над проёмом шёл короткий участок балки. После позднего ремонта нагрузка на него могла возрасти. Я подняла фонарь и увидела косую трещину, уходившую от угла кладки к потолку.

— Возможно, кладка уже держит балку. Быстро открыть не получится.

Мара стиснула зубило.

— Там моя сестра.

— Именно поэтому нам нельзя уронить на неё часть дома.

Я произнесла это спокойно и ещё раз направила свет на трещину. Она доходила до потолка. Мара тоже подняла глаза.

Север протянул руку за зубилом. Мара помедлила и отдала.

— Мы нашли направление, — сказал он. — Это уже больше, чем было утром.

Она кивнула и ушла на кухню. Я слышала, как там с силой закрыли шкафчик.

Над верстаком висела застеклённая рама, прикрытая куском выцветшей ткани. Я решила, что под ней ещё один рисунок тёти. Под тканью оказался технический чертёж — пожелтевшая печатная схема, закреплённая на тонком деревянном щите. Я сняла раму и положила её на верстак.

Слова «Аварийный вывод» читались отчётливо.

— Север.

Он подошёл. На схеме были обозначены старый корпус, кирпичная пристройка, белый прямоугольник с надписью «журнал» и круг, соединённый линией с девятым помещением. Круг напоминал колокол в разрезе.

Нижняя часть листа отсутствовала. Не оторвана случайно: обрезана ровно, вдоль линии, где начинались подробные условия.

Сохранились две фразы. «Живой свидетель находится вне дополнительных счетов». И ниже: «Расчётная неделя определяется записью открытия».

— Это не план эвакуации, — сказала я.

— Но проход на нём реальный.

Я сверила размеры. Он был прав. Там, где на схеме аварийного вывода обозначался нижний подход, на чертеже Юста находилось продолжение служебной лестницы. Кирпичную границу выделяли двойной линией.

— Прошлой ночью коридор двигался только до неё, — сказала я. — Пристройка не связана со старым фундаментом. Если схема верная, она вообще не участвует в этом.

Я замолчала, потому что слово «магия» всё ещё застревало у меня в горле. Север произнёс вместо него:

— В изменении проходов.

— Да. Мы можем найти неподвижный путь через пристройку. Тогда перестановки в коридоре нам не помешают.

Север придвинул схему к свету, указал пальцем место стыка и посмотрел на меня. Я ещё не закончила объяснение, а карандаш уже был у меня в руке.

— Покажите, — сказал он.

Я начала чертить поверх копии. Старый контур. Деформационный шов. Подпорка здесь, обследование перемычки здесь. Он задавал короткие вопросы, иногда не соглашался, и от этого разговор становился яснее. Я почти забыла, что ещё утром боялась подходить к стенам.

Потом решила вынуть схему из рамы, чтобы сфотографировать без бликов.

Стекло треснуло у края, под деревянной планкой. Я не заметила трещину, надавила и почувствовала короткое жжение в левой ладони.

— Чёрт.

Кровь выступила тонкой полоской под большим пальцем.

Север сразу взял у меня раму и поставил на верстак стеклом к стене.

— На кухню.

— Небольшой порез.

— Поэтому на кухню, а не в больницу. Посмотрим при нормальном свете.

Я позволила ему открыть дверь и пошла первой, прижимая к ладони чистый край салфетки. Позади в мастерской остался свет фонаря и схема прохода, который ещё предстояло сделать настоящим.

* * *

Мара принесла аптечку и ушла за ужином. Север промыл небольшую ранку, убедился, что в ней не осталось стекла, и закрыл её повязкой. Действовал молча, без суеты. Я смотрела, как он закрепляет край пластыря, и слишком хорошо ощущала, что ладонь лежит в его руке.

— Вы всем своим знакомым делаете перевязки? — спросила я.

— Только тем, кто знакомится со мной через пожарный акт.

— Значит, я не первая.

— Вы первая, кто после акта предложил новый маршрут через стену.

Он отпустил руку, а я не сразу убрала её со стола.

— Я не хочу, чтобы вы отвечали за каждый мой шаг, — сказала я.

— Я тоже.

— Но иногда вы смотрите так, будто уже мысленно выбираете способ меня откуда-нибудь вынести.

Север сел напротив.

— Потому что знаю, сколько времени это может занять.

— А я знаю, что иногда человек лучше понимает собственное положение, чем тот, кто собирается его спасать.

Он провёл ладонью по столу, собирая невидимую крошку.

— Прошлой ночью вы остановили меня у окна.

Я молчала.

— Я это помню, — продолжил он. — И не считаю, что вы должны были уйти вниз и предоставить мне самому разобраться.

— Но считаете, что со мной так можно?

— Я потянулся за рамой, когда увидел кровь. Что тут ещё объяснять?

— С рамой всё ясно. А у стены вы иногда останавливаете меня прежде, чем я успеваю сказать, что увидела.

Он посмотрел на повязку. Я согнула пальцы; кожа немного тянула.

— Бывает, — сказал он.

— Тогда объясняйте, когда есть время, — сказала я. — А я постараюсь говорить до того, как полезу между трубами.

— Постарайтесь.

— Не очень торжественный договор.

— Для начала хватит.

Я улыбнулась. Он ответил, и несколько секунд мы просто смотрели друг на друга через стол.

Мара принесла тушёные овощи, хлеб и две тарелки. Мы поели над планами, стараясь не капнуть на копии. Север переложил документы подальше от моей чашки раньше, чем я успела это сделать, и я впервые не восприняла его предусмотрительность как покушение на самостоятельность.

После еды мы вернулись в мастерскую. Север повернул раму к свету, и я сфотографировала схему через стекло. Вынимать его больше не пытались. Я перенесла доступные размеры в синий блокнот. Красный оставила рядом с собой на верстаке — теперь тётины короткие линии перестали выглядеть бессмысленными.

Леонард появился у двери, когда мы собирались заканчивать.

— Есть хорошая новость, — сказал он.

У меня сразу свело плечи.

— Какая?

— Покупатель. Эльза обсуждала продажу ещё до твоего приезда. Человек готов приобрести гостиницу целиком, с оборудованием. Я сообщил, что хозяйка теперь ты. Он не возражает против быстрой сделки, если мы завершим расчёты к воскресенью.

— Я ничего не согласовывала.

— Разумеется. Решение твоё. Но предложение щедрое, а сроки для него важны.

— Пришлите документы и контакты. Я проверю сама.

Леонард посмотрел на схемы.

— Не позволяй старым страхам убедить тебя, что ты обязана оставаться здесь навсегда. Эльза слишком долго не могла отпустить дом. Не стоит повторять её ошибку.

Он говорил именно то, что я сама сказала бы себе до приезда. Продать, восстановить бюро, вернуть обычную жизнь. Уехать из места, где я ничего не понимала.

— А оборудование — это что? — спросила я.

— Всё, что делает «Белый прилив» особенным.

Север поднял глаза от плана. Леонард уже улыбался ему, как человеку, слишком далеко зашедшему в чужих делах.

— До воскресенья осталось немного, — добавил управляющий. — Потом расчёт будет закрыт.

Он ушёл. Я смотрела на опустевший дверной проём мастерской, держа левую руку чуть выше, чтобы не задеть повязку.

Север тихо спросил:

— Вы всё ещё хотите продать?

Я ответила не сразу.

— Да. Но теперь хочу понимать, что именно продаю. И кто ещё находится внутри.