Kitabı oxu: «Золотая кровь»

Глава 1

Зеркало над умывальником не врало.

Кэт увидела это сразу, как только откинула со лба мокрые после сна пряди. У корней — почти на полпальца — пробивалась тёмная полоса. Своя. Настоящая.

— Чёрт.

Она замерла, прислушиваясь. За дверью — тишина.

— Дура, — сказала себе в зеркало. — Забыла настоять отвар.

Белильный состав клали раз в три дня. Сегодня как раз третий. Если наставница заметит тёмные корни до процедуры — устроит разнос. А если заметит кто-то из управленцев Кэт не знала, что хуже. Её «святость» держалась на мелочах: белые волосы, белые одежды, золотой пояс. За любое нарушение могло последовать наказание.

Пальцы уже тянулись к ракушечной пудре. Кэт растёрла её в ладонях — белая, сухая, пахнущая известью и морем, которого она никогда не видела. Вдавила в корни.

В зеркале — бледная, худощавая, сероглазая. Бельё, рубашка, лента на волосах — всё белое. Только пояс на талии блестит жёлтым, дешёвым металлом.

Она ненавидела этот пояс. Но снимать не смела.

В дверь постучали. Коротко, привычно.

— Госпожа Каталина, вы встали?

— Да.

Кэт натянула капюшон, прикрывая свежезабеленные корни. Пудра ложилась плотно, но она знала: к полудню начнёт осыпаться. До вечерней процедуры нужно продержаться.

— Войдите.

Служанка внесла поднос. Каша, хлеб, отвар. И новое платье — белое, с золотым шитьём по подолу. Девушка не поднимала глаз, но Кэт заметила, как дрожат её пальцы. Не от страха перед «святой». Что-то случилось.

— Сегодня вас ждут в малой зале, — проговорила служанка. — После обеда — выход в сад.

— Спасибо.

Дверь закрылась.

Кэт сунула хлеб в рукав — кашу есть не стала. Встала к окну. Провела пальцами по корням — пудра держалась. Пока.

Солнце разбросало первые лучи, осветив окно спальни в цитадели, и некоторые крыши домов, расположившихся за её пределами, внутри общегородских стен.

Кэт сжала подоконник. Камень был холодным, шершавым — она знала каждую трещинку. Отсюда, с третьего этажа, не разглядеть лиц. Только крыши. Только дым над трубами. Только чёрную стену леса на горизонте.

Там, внизу, жила мать.

Она взяла корзину с грязным бельём. Мать работала в прачечной северного крыла. Видеться с ней можно было только так: принести вещи, забрать чистые, обменяться парой слов под надзором стражников.

Кэт вышла в коридор. Стражник у двери — молодой, с вечно испуганными глазами — кивнул.

— Госпожа, вам положено в малую залу.

— Я занесу бельё в прачечную. Наставница разрешила.

Он не стал спорить.

Прачечная находилась в подвале. Пахло щёлоком и мылом. Мать стояла у чана, красная от пара.

— Ты зачем?

— Бельё принесла.

Кэт поставила корзину. Мать вытерла руки о передник, взяла рубашки — проверила, нет ли лишнего. Ни записки. Ни монет. Ничего, что могли бы счесть тайным сговором.

— Как ты? — спросила Кэт.

— Потихоньку, Кати-Кэт, — ответила мать, закидывая бельё в таз.

Кэт улыбнулась прозвищу. Единственная вольность, которая дозволялась матери, и та, что не дозволялась ей самой.

— А ты, Люсина? — спросила она тихо. — Ты в порядке?

Личное слово «мать» она могла произнести только про себя. Никаких личностей. Никаких вольностей. Перед ней все были равны. За этим следили.

Мать улыбнулась краем губ и ответила одними губами, без звука:

— Всё хорошо, Кати-Кэт.

Она поклонилась. Кэт склонила голову.

— Хорошего дня, Люсина.

И поспешила покинуть прачечную.

Кэт вышла в коридор. Корзина была пустой, руки дрожали — не от тяжести.

«Всё хорошо, Кати-Кэт».

Неправда. Но другого ответа не было. К вечеру мать покинет замок и вернётся в свою хибару на окраине Белгерева. Но пока её грела мысль, что та была где-то рядом. Главное — дотерпеть до конца занятий.

Она свернула в боковую галерею, ведущую к малой зале. Стены здесь были голыми — ни гобеленов, ни знамён. Только камень, холодный и сырой. Где-то внизу, под подошвами, гудели трубы прачечной.

Как тогда.

Ей было пять.

Площадь перед храмом, толпа, запах ладана и собственного страха. Старуха в чёрном платке полоснула её по пальцу — больно, остро. Кровь потекла по руке, капнула на ладонь проверяющего. Порез затянулся у неё на глазах.

Взрослые ахнули. Кто-то упал на колени. Мать — Люсина — стояла в стороне и плакала.

Через неделю Кэт перевели в северное крыло цитадели. Ещё через месяц Люсина перестала быть её матерью. На бумаге. Внутри — никогда. Но об этом нельзя было говорить вслух.

Кэт сжала кулак. Ногти впились в ладонь, красные полумесяцы — старые и новые — покрыли кожу. Боль помогала не разреветься. Но только её же раны золотая кровь не заживляла. Кэт была уязвима.

Малая зала встретила её запахом воска и пыли. Капюшон был снова высоко надвинут, прикрывая и волосы, и часть лба.

Наставница — в сером, костлявая, с голосом как скрип несмазанной петли — уже стояла у кафедры.

— Вовремя, — только и сказала она.

Как всегда. Только тон был недовольным, словно Кэт опоздала. Учитывая, что в зале никого, кроме них, не было, вероятно, наставнице хотелось начать пораньше.

— Садитесь.

Кэт села на своё место — единственное не за кафедрой. Капюшон она снимать не стала — наставница не запрещала, но смотрела косо. Волосы почти полностью скрыты, корни под пудрой. Продержаться бы до обеда.

Наставница раскрыла «Истории золотокровок». Кэт знала эти страницы наизусть. Истории тех, кто был до неё. Тех, кто отдал себя до капли.

Через несколько месяцев ей исполнится двадцать. Тогда от неё потребуют того же. Не замужества — на него тоже наложен запрет. Деторождение. Так говорят наставницы: «Ваше тело — сосуд. Ваша кровь — дар. Вы отдадите и то и другое». Когда ей должны были предложить пару, Кэт не знала. Она просто смотрела в окно.

— Госпожа Каталина, вы меня слушаете?

— Да, госпожа наставница.

— О чём я только что говорила?

Кэт перевела взгляд. В памяти — ни слова.

— О том, что святые отдают, не спрашивая.

Наставница поджала губы, но кивнула.

— Именно. Хорошо, что вы это помните.

Кэт провела пальцами по руке, нащупывая бугры — они зудели, когда заживали. Пока на их месте не делали новые порезы.

После обеда — выход в сад.

Сад окружала высокая стена. Кэт знала в ней каждую трещину. Дождалась, пока наставница отвернётся к розовым кустам, — и юркнула в заросли шиповника.

Шипы царапнули руку, но она не заметила, пока пробиралась через небольшую брешь между столбом и кладкой. Мужчина бы вряд ли пролез, но ей, бочком, было в самый раз. Оказавшись за пределами цитадели, где начинались поля, она просунула руку в глубокое отверстие между камнями, вытягивая изнутри сумку. Быстро начала раздеваться — никого не было, но вдруг.

Чёрная рубаха и такие же штаны, украденные с прачечной. Быстро собрала волосы и перевязала тряпкой.

Она оглянулась — по-прежнему никого. На дубе за полем качнулась ветка. Белое одеяние отправилось в сумку, когда со дна она извлекла два меча — деревянный, немного корявый, и железный, совершенно не острый, кроме кончика, что поблёскивал на солнце.

— Ты рехнулась, — раздался голос со стороны дерева. Кэт подняла глаза и вздохнула.

— Слезай, — бросила она, заметив в густой кроне чёрные одежды Анхелики. Лицо скрывала густая листва.

— Ты светила задницей, совершенно не прикрываясь, — раздался смешок, и подруга стала спускаться. — Что бы сказала твоя наставница.

— Она может поцеловать мою святую пятку, — ухмыльнулась Кэт.

Та спрыгнула с дерева рядом с ней, отряхивая руки.

— Привет, — поздоровалась Анхелика, широко улыбаясь.

— Не «привет». Патруль какой сегодня?

— Северную стену сменили полчаса назад. У южной никого.

— Откуда

— Я считала.

Кэт улыбнулась.

— Значит, два часа у нас есть.

Анхелика забрала меч из руки подруги. Деревянный.

— Давай, нападай.

Кэт сжала железный меч. Рукоять потёртая, ладонь скользит.

— Без обид.

— Обижаться на тебя? — Анхелика усмехнулась, вскидывая деревянный клинок. — Ты даже попасть не сможешь.

Кэт бьёт. В пустоту.

— Медленно.

Ещё удар. Снова мимо.

— Ты не на тренировке, — бросает Анхелика. — Ты боишься меня задеть.

— А ты боишься меня ударить.

— Это ты меня не знаешь.

Анхелика атакует первой — без предупреждения. Деревяшка скользит по железному лезвию, царапает плечо. Кэт шипит, но не отступает.

— А крокотты будут рвать на части. И не церемониться.

— Тогда научи меня так, чтобы я не дала им себя разорвать.

— Попробуй не уклоняться, а бить в ответ. Даже если страшно. Даже если больно.

Кэт кивает. Следующий удар она принимает на меч, не уворачивается — и сразу бьёт сама.

Деревяшка скользит по плечу Анхелики, не вылетает, но подруга отступает на шаг.

— Попала, — выдыхает Анхелика, потирая плечо. — В первый раз. Не ожидала.

— А крокотты не станут смотреть, куда ты бьёшь.

— Зараза.

Кэт опускает меч. Только сейчас она чувствует саднящую боль в предплечье — там, куда пришёлся удар деревяшкой. Кожа цела, но красная полоса уже набухает, обещая синяк.

— Чёрт, — она задирает рукав чёрной рубахи. — Белое платье, чтоб его, всё покажет.

Анхелика подходит ближе, осматривает руку.

— Не кровоточит. Но синяк будет знатный.

— Наставницы увидят. Пудра в комнате.

— Тогда не показывай. Спрячь руку в складках. Скажешь, ударилась о дверь.

Кэт кривится.

— Не поверят.

— А ты сделай вид, что веришь. Это их работа — делать вид, что они тебя контролируют. Твоя — делать вид, что подчиняешься.

Кэт смотрит на подругу. Та улыбается — не широко, скорее грустно.

— Что-то придумаю. Как и всегда.

Она села прямо на землю, под дубом, откинув голову назад, и стаскивая тряпку, чтобы волосы успели чуть подсохнуть. Она всё равно спрячет их под капюшоном, но лишнего повода давать им не хотелось. Особенно после вчерашнего.

— Они вчера комнату обыскивали, — буркнула она, закручивая тряпку в жгут.

Анхелика удивлённо посмотрела на неё, присаживаясь рядом.

— С чего?

— Сказали, что просто контроль, но мне кажется, что что-то произошло. Сегодня все какие-то нервные.

— Только в твоём присутствии или вообще?

Кэт пожала плечами.

— Вообще.

Анхелика цокнула.

— Это странно.

— Знаю.

Кэт откинула голову на ствол, закрыла глаза. Под веками — красные пятна. Вчера, когда стражники перерыли её комнату, она стояла в углу и смотрела, как они вытряхивают матрас, переворачивают стул, заглядывают под кровать. Нашли лишнюю тряпицу — не ту, что для волос, а ту, что для лица. Спросили: «Зачем?» Она ответила: «От пыли, господа стражники». Поверили? Не знает.

— Если они найдут тайник — начала Анхелика.

— Не найдут, — говорит Кэт. Но вчера, когда она проверяла тайник, ей показалось, что мешок лежит не так, как она оставила. Или просто показалось. Она не уверена.

— А если кто-то видел, как ты лезешь?

— Тогда бы меня уже не было здесь.

Анхелика замолчала. Потом тихо сказала:

— Ты слишком рисковала.

Кэт вздохнула, открывая глаза. Мир снова стал цветным.

— Это когда-нибудь закончится?

Она махнула рукой на поля, на десятиметровую стену позади. На Белгерев, который любила и ненавидела.

Она усмехнулась и ответила на свой же вопрос.

— Думаю, для меня всё кончится плохо.

Анхелика села, поджав ногу.

— Не говори так. Ты этого не знаешь.

Кэт вздохнула.

— Знаешь, в этой тупой книжке есть всё — как исцеляли предыдущие святые. Записи о рождённых ими детях — о потенциально новых ветках золотой крови. Но там не описано, как жили девушки, как они умирали. Почему золотокровые рождаются не только в прямых линиях. — Она вздохнула. — Книга, наполненная такой чушью.

Анхелика молчала. Потом тихо спросила:

— А ты хотела бы знать правду?

Кэт сорвала травинку и крутила её в пальцах.

— Не знаю. Но я просто хочу

Пронзительный звук раздался со стороны лесополосы на краю поля.

Кэт пробрало до мурашек.

— Это?

— Да, — ответила Анхелика. — Слышу.

Крокот.

Звук повторился — выше, тоньше. Не вой, не крик. Что-то между ржанием и предсмертным хрипом.

— Сколько их? — спросила Кэт, уже поднимаясь.

— Не знаю. Но одного точно слышу. Возможно, стаю.

— Сколько времени? — тихо спросила Кэт.

— Не знаю, может, четыре.

— Мать живёт у самой лесополосы, — Кэт уже поднялась на ноги. — Если крокотты там

— Кэт, нет. Тебе нужно вернуться.

— Мать уже дома.

— Кэт

— Я иду.

— Если тебя увидят — тебе конец.

— Меня не узнают. — Она затянула тряпку на волосах. — Без белых тряпок я никто.

Кэт сунула ноги в сапоги, подхватила железный меч. Деревянный оставила Анхелике — лучше так, чем с голыми руками.

— Ты идиотка, — сказала подруга, но пошла следом.

Глава 2

Она ожидала увидеть одного.

Всё поле перед ней двигалось. Деревня, которую она видела только издали, теперь дышала в лицо гарью и криками. Дома — серые пятна на карте — пылали.

Их было слишком много.

Они текли по улицам — серо-зелёная масса, лохматая, рваная. Не бежали, не шли — перемещались. Рывками, толчками, как куклы, у которых оборвали половину верёвок. Некоторые передвигались на четвереньках, волоча за собой ноги. Другие стояли почти прямо, но головы их были неестественно вывернуты, подбородки смотрели в небо. Третьи ползли по стенам, цепляясь обломанными ногтями за щели между брёвнами.

Кэт замерла.

Она держала меч. И не помнила, зачем.

— Сюда! — Анхелика схватила её за плечо, дёрнула в переулок.

Они прижались к стене. Рядом, в паре шагов, крокотт разрывал кого-то — Кэт не смотрела, не могла, но звуки впивались в уши: мокрый хруст, чавканье, всхлипы. Пахло железом, гнилью и чем-то сладким, от чего выворачивало наизнанку.

— Смотри, — Анхелика ткнула пальцем.

Из переулка вылетел крокотт. Прямо на них.

Кэт увидела лицо. Не морду — лицо. Провалившийся нос, клочья седой бороды, человеческий глаз, который ещё не до конца побелел. Сквозь рваную рану на шее виднелись позвонки. Он уже не дышал — он просто двигался. Память тела. Не живая, не мёртвая. Что-то посередине.

Он пробежал мимо, даже не глядя в их сторону. Ему было плевать.

— Их гонят, — прошептала Анхелика. — Кто-то гонит стаю. Прямо на деревню.

— Кто?

В ответ — только крики. И топот копыт.

Кэт выглянула.

По улице неслись всадники. Чёрные плащи, серебряная вышивка. Не их стража — слишком богатые доспехи, слишком хорошие кони. Солдаты лорда Лигермана. Управителя всех земель Вереста. Они рубили крокоттов, не глядя, не считая. Им было плевать, что рядом — дома. Что люди не успели спрятаться.

— Им не до нас, — сказала Анхелика. — Их дело — гнать стаю. Остальное — не их забота.

Кэт хотела что-то сказать. Не успела.

— Смотри на меня, — Анхелика схватила её за подбородок, повернула к себе. — Не смотри туда. Смотри на меня.

Кэт смотрела. И видела на лице подруги чужую кровь — тёплую, ещё не успевшую застыть, полосой через щёку, через губу. Анхелика не замечала.

— Нужно убираться.

— Мать

— Её здесь нет. Посмотри вокруг!

Кэт посмотрела.

Из переулка напротив вылетел крокотт — прямо на них. Кэт отшатнулась, прижалась к стене, зажмурилась. Он пробежал мимо, даже не взглянув. Мелькнуло лицо. Не морда — лицо. Человеческое. Провалившийся нос, седая щетина, глаза — мутные, бельмённые, но живые. Живые? Не живые. Что-то между.

На пальцах — ногти, не когти. Слишком человеческие. И остатки рубахи — синей, в клетку, как у лесорубов.

Кэт не могла дышать. Воздух не входил в лёгкие, будто грудную клетку сдавило невидимой рукой.

— Кэт! — Анхелика трясла её. — Кэт, мать твою!

Она не слышала. Она смотрела на крокотта, который сидел на корточках у стены и царапал камни. Не рвал, не кусал. Царапал. Медленно, методично, будто пытался откопать что-то, лежащее под землёй. И издавал звук — не рык, не вой. Тонкое, высокое, похожее на скулёж.

Кэт почувствовала, как ноги подкашиваются. И ещё что-то. Тёплое, по бедру. Стыд обжёг лицо — она поняла, что это, но не могла остановить.

— Вставай! — Анхелика подхватила её под мышки, поставила на ноги. — Вставай, сейчас не до этого!

Она не помнила, как они выбрались из того переулка. Мир превратился в лоскуты: чья-то рука, тянущаяся из-под досок; лицо, прижатое к земле, но не мёртвое — дышащее, с открытым ртом, с глазами, которые смотрели сквозь неё, не видя; запах жжёного мяса и чего-то сладкого, от чего выворачивало наизнанку.

Они выбежали на пустырь. Деревня осталась за спиной — горела, кричала, умирала. Лесополоса чернела впереди.

— Туда? — крикнула Кэт.

— Туда!

И тут она увидела ребёнка.

Мальчик лет пяти, босиком, в разодранной рубахе, стоял на коленях посреди пустыря. Один. Совсем один. Не бежал. Не плакал. Просто сидел, обхватив голову руками, и раскачивался.

Сзади надвигалась тьма. Тени прыгали с крыши на крышу, приближались, перекликались. Их крокотание — не рык, не крик, а что-то среднее между смехом и плачем — разносилось по округе, множилось, отражалось от стен.

— Стой! — крикнула Анхелика. — Кэт, стой!

Кэт не слушала. Она побежала к мальчику. Не думая. Не выбирая.

Она успела схватить его за руку, дёрнуть на себя, прижать к груди.

И тут же — удар в спину.

Кэт не увидела, кто это сделал. Только почувствовала, как земля уходит из-под ног, как она летит, прижимая к себе чужого ребёнка, как боль взрывается в плече, в боку, в голове.

Они упали. Мальчик выкатился из рук, закричал. Крокотт навис над ней — серо-зелёный, разлагающийся, с открытым ртом, из которого текла чёрная жижа. Пахло протухшим мясом и болотом.

Кэт ударила его мечом — не глядя, не целясь. Лезвие вошло во что-то мягкое. Крокотт взвизгнул, отшатнулся — и в ту же секунду Анхелика обрушила на него коромысло. Тварь дёрнулась, но не упала.

— Беги! — заорала Анхелика.

Кэт вскочила, схватила мальчика за шкирку, побежала.

Куда — не знала. Прочь. Подальше. Там, где не пахнет гнилью.

Лесополоса приближалась. Дома остались позади. Где-то справа — и, кажется, дальше, чем нужно, — дорога к цитадели. Слева — лес. Сзади — деревня, которая догорала.

Она бежала, спотыкаясь, прижимая к себе ребёнка, не чувствуя ног. Плечо горело. По руке текла кровь — горячая, липкая. Она не помнила, когда успела пораниться.

Впереди — лес. Темнота. Позади — ад.

Она выбрала лес.

Влетела в лесополосу — и сразу стало темно. Кроны сомкнулись над головой, скрыв небо. Крики стихли — не потому, что деревню спасли, а потому что лес съел звуки. Осталось только её дыхание, хриплое, рваное, и всхлипы мальчика, и собственное сердце, которое колотилось где-то в горле.

Она бежала, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, по рукам. Корни норовили подставить подножку.

— Помогите, — прошептала она. — Кто-нибудь.

Никто не ответил.

Из кустов вылетела тень.

Кэт не успела ни поднять меч, ни вскрикнуть. Крокотт сбил её с ног, приложил о землю так, что из лёгких вышибло воздух. Мальчик выпал, покатился в сторону, закричал.

Крокотт навалился сверху, царапал, рвал, кусал. Кэт не видела — только чувствовала. Ногти — слишком человеческие, сломанные, чёрные — впивались в плечи, в грудь, в живот. Пахло гнилью и её собственной кровью.

Она ударила. Мечом? Нет, меч выпал. Рукой. Кулаком. Попала в висок. Крокотт даже не пошатнулся. Только закрокотал во всё разодранное горло.

Она лежала, и всё тело было одной болью.

А потом крокотт просто исчез. Не убежал — его снесло. Солдат врезался в него, насаживая на свой меч и утаскивая прочь.

Другой крокотт пронёсся мимо. И ещё один. А за ними — солдаты. Чёрные плащи, серебряная вышивка.

Стаю перегоняли.

Кэт лежала на земле. Кто-то пробежал мимо, споткнулся о её ноги, выругался и побежал дальше.

Её никто не поднял. Ей не подали руки. Её просто не заметили.

Впервые в её святой жизни.

Всё стихло.

Слёзы полились из глаз. Тело словно не подчинялось — изо рта вырвался всхлип, горький, неконтролируемый. Она лежала в грязи, в собственной крови, в том, что когда-то было людьми, и никто не смотрел в её сторону. Святая. Золотокровая. Избранная.

Никому не было до неё дела.

Она оттолкнулась от земли, опираясь на локоть. Плечо заныло, по руке снова потекла кровь. Мальчик был жив — сидел в трёх шагах, обхватив голову руками, и раскачивался. Не плакал. Просто раскачивался.

Добраться до него.

Ползти. Не бежать. Не вставать. Просто — добраться.

Она сделала первый шаг на четвереньках. Колени увязли в чём-то мягком — она не смотрела. Второй — рука скользнула по камню, мокрому, липкому. Третий — её вырвало. Кислым, горьким, прямо на землю. Долго.

Сжимая кулаки, опираясь на них, она взяла себя под контроль. Вытерла рот тыльной стороной ладони и поползла дальше.

— Иди сюда, — позвала она. Голос сорвался, превратился в хрип. — Иди сюда, маленький.

Мальчик поднял голову. Глаза — пустые, невидящие, щёки красные, заплаканные. На руке зияла жуткая рана, заливая всё кровью.

— Я тебе помогу. — Она поднесла свою руку, с которой капала алая кровь. Её собственная. Та самая, из-за которой у неё уже никогда не могло быть нормальной жизни. — Это облегчит боль.

Кэт завела руку прямо над его раной. Пара красных капель упала в неё, затем потекла дальше, смешиваясь с грязью и кровью.

Но этого хватило.

— Всё будет хорошо, — сказала Кэт. — Обещаю.

Мальчик замер. Перестал раскачиваться. Посмотрел на свою руку. Края раны начали стягиваться, словно их тянули невидимыми нитями. Кожа становилась розовой, потом бледной — и вот уже от глубокой раны остался только тонкий белый шрам.

Лицо, искажённое болью, чуть расслабилось. Страх она исцелить, увы, не могла.

Кэт выдавила улыбку, глядя в его удивлённые глаза. Голова кружилась. Темнота наступала с краёв зрения, сужая мир до маленького пятна света — его лица. Она успела подумать, что сейчас упадёт в обморок и оставит его одного. Нельзя.

А затем в спину последовал удар.

Не когтями — ногой. Сапогом. Кэт рухнула лицом в землю, не успев даже вскрикнуть.

— Тут двое, — раздалось сзади.

— Зачистить всю территорию, — донёсся голос откуда-то издалека.

Над Кэт навис солдат. Чёрный плащ, серебряная вышивка, лицо скрыто шлемом. Меч занесён для удара.

Она даже не успела испугаться по-новому. Не успела зажмуриться. Не успела подумать о матери, об Анхелике, о своей глупой святой жизни, которая заканчивается здесь, в грязи, под ногами у чужого солдата.

Но он замер.

— Человек, — его взгляд переместился на мальчика. — Тут двое людей, — отчитался он.

Из-за дерева вышел мужчина.

Не солдат. Другой. Чёрная ряса, капюшон низко надвинут, лицо скрыто маской. Не как у рыцарей — с забралом. А литая, глухая. Такие маски носят в усыпальницах, только с прорезями для глаз и щелью для рта.

Он не торопился. Шаг — и земля под его ногами будто замирала. Ещё шаг — и Кэт почувствовала, как воздух становится тяжелее.

Он остановился в двух шагах. Слегка присел. Посмотрел на неё. На мальчика. На их руки, перепачканные кровью.

Сквозь прорези было видно только тёмно-синие глаза, которые исследовали её, заостряя внимание

Кэт опустила рукава — или то, что от них осталось, — смазывая кровь и пряча ровные порезы поперёк запястий и выше, идущие почти к самому плечу. Одной ладонью она накрыла нетронутую рубцами кожу на запястье, где был вытатуирован красный круг с каплей внутри. Она постаралась сделать это незаметно.

Но глаза в прорезях чуть расширились.

— Ребёнка вернуть в деревню, — произнёс он, резко поднимаясь. — Девушка поедет с нами.

Кэт отшатнулась.

Бессердечный. Железномасковый монах. Это были не просто пустые слова.

Кэт сразу поняла, перед кем оказалась. Предводитель войска лорда Лигермана, лорда всего Вереста, не только Белгеревского удела.

И у Кэт больше не было сомнений — он знал, кто она такая. Иначе забирать её не было никакого смысла.

Волна ужаса вновь накрыла её с головой.

Глава 3

— Вставай.

Она даже не сразу услышала приказ сквозь шум крови в ушах. Голос глухой, без выражения. Из-под железной маски. Чуждый, механический. Так говорят вещи. Не люди.

Кэт не пошевелилась. Лежала на земле, прижимая к себе мальчика, и смотрела в прорези. Глаза — тёмное-синие, безжизненные. Она не могла понять, смотрит он на неё или сквозь неё.

— Я сказал: вставай.

Он не протянул руку. Просто стоял и ждал. Ряса чёрная, без единой пылинки. Коса — длинная, тёмная, почти до пояса — выбилась из-под капюшона. Монах. Или убийца в рясе. Или и то и другое.

Кэт попыталась встать. Ноги не слушались. Плечо горело, левая рука висела плетью, кровь всё ещё сочилась из царапин. Она опёрлась на здоровую руку, толкнула себя вверх — и упала обратно. Боль ударила в висок, размазала мир.

Он даже не моргнул.

— Тащите её.

Солдат наклонился над ней, протягивая закованные в кольчугу руки. Кэт вся сжалась.

— Не трогайте меня.

Солдат рывком поставил её на ноги. Ноги у девушки держали не крепко — она тут же потянулась к мальчику.

— Ребёнок...

— Ребёнка вернут родным. Если они ещё остались. — Железномасковый посмотрел на Кэт. — А ты поедешь с нами.

Она смотрела с ужасом. Он увидел. Она знала, что он увидел руку. Но всё равно. Мало ли что это могло значить.

— Вы не имеете права! — крикнула она. — Я никуда не поеду! Я ничего плохого не сделала!

Он даже не повернулся. Пошёл к лошади, не сбавляя шага.

— Я гражданка Белгерева! Я...

Солдат пихнул её в спину, подталкивая вперёд. Она едва не полетела на землю.

— Пустите меня! — она дёрнулась, попыталась вырваться. — Я нужна деревне! Там раненые! Я могу им помочь!

Мужчина обернулся, уже готовясь закинуть ногу в стремя. Но даже не посмотрел на неё. На своих солдат.

— Разделяемся. Четверо — с девушкой. Я с вами. Остальные — прочёсывают лес. Встречаемся у восточной развилки.

Солдаты переглянулись.

— Но, сэр, если мы разделимся...

Он просто повернул голову. Посмотрел на солдата. Тот замолчал на полуслове, будто язык прилип к нёбу. Кивнул и отошёл.

Кэт смотрела на это. На то, как один взгляд останавливает взрослого мужчину в доспехах. Потом перевела взгляд на него. И сглотнула.

Возможно, они испытывали перед ним такой же ужас, какой сейчас она. На секунду она даже забыла, что до этого сопротивлялась изо всех сил. А обернувшись к дереву назад — ребёнка уже уводили.

— Пожалуйста, позаботьтесь о нём, — вскрикнула она.

— Позаботятся, — буркнул солдат рядом.

Десять или больше солдат уже отступали в лес по приказу. Кэт потащили к лошади. Она вырывалась. И решилась даже на отчаянный шаг — броситься к Железномасковому, раз уж он всем заправляет.

— Пожалуйста! Отпустите!

Её дёрнули назад за плечо, когда она даже не достигла расстояния в два шага до него. Он нехотя посмотрел на неё.

— Я вам не нужна, — взмолилась она. — Почему мне нельзя вернуться домой? У меня там семья. Я хочу знать, что они живы.

Она едва не плакала, но слёз почему-то не было. Глаза под маской не изменились. Будто её слова ничего не значили.

— Семьи у тебя нет, — сказал он. — У таких, как ты, её не бывает.

И вскочил на лошадь. Он и так был выше её больше чем на голову, но теперь, с высоты лошади, казался для Кэт просто монументом. Огромным и устрашающим.

— Таким... как я? — выдохнула она.

— Аган, — сказал он солдату рядом, не взглянув на неё. — Ты везёшь святую. Будь бдителен.

Мир качнулся. Кэт закрыла глаза. Она понимала — он знал. Это не было догадкой. Не подозрением. Он знал.

— Я не святая, — выдохнула она, открывая глаза. — Вы ошибаетесь.

Он посмотрел на неё, и в голосе не было ни торжества, ни злорадства — только констатация.

— Святая или нет, кровь твоя особенная. Судя по знаку, — она неосознанно прикрыла запястье, — и по тому, что ты сделала с мальчиком. Только это и важно.

Он потянул за поводья лошади.

— Поехали.

Кэт не успела отреагировать — её закинули на лошадь, словно она ничего не весила. Рёбра больно ударились о бока пахучей лошади. Солдат сел позади, помогая усесться.

— Будешь вырываться — я тебя свяжу, — сказал он. — Заорёшь — вставлю кляп, святая.

Лошадь рванула с места, и Кэт едва не вылетела из седла, но солдат позади — Аган — резко дёрнул её за пояс, удерживая.

— Не дёргайся, — бросил он.

— Я и не дёргаюсь, — проскулила она.

Она не плакала. Уже не могла. Слёзы закончились каких-то десять минут назад. Там, в подлеске, где она лежала в грязи, собственной моче, крови — своей, крокотта, мальчика — и не знала, сможет ли вообще подняться.

Она помнила крики. Помнила, как её односельчан разрывали на части. Помнила собственное оцепенение, ужас, от которого подкашивались ноги и мутнело в глазах. Она не сумела сделать ничего. И теперь слёз больше не осталось. Осталась только дрожь. Мелкая, унизительная, от которой стучали зубы и сводило челюсть.

Лесополоса давно сменилась настоящим лесом. Густым, сырым, почти чёрным. Здесь было заметно холоднее. Ветки хлестали по лицу и цеплялись за волосы. Кэт перестала считать время. Час. Два. Больше. Она лишь вцепилась в луку седла и старалась не свалиться вниз.

Плечо горело. Левая рука почти онемела.

Впереди ехал Железномасковый. Чёрная ряса развевалась за его спиной, капюшон вздувался от ветра, словно вот-вот сорвётся, но оставался на месте. Он не оборачивался. Не сбавлял шаг. Просто двигался вперёд, а лошадь под ним шла ровно, будто чувствовала волю всадника раньше, чем поводья касались её шеи.

Кэт смотрела на его спину. На руку, уверенно сжимавшую поводья. Он казался ей не человеком. Слишком неподвижный. Слишком прямой. Слишком уверенный в том, что имеет право распоряжаться чужими судьбами.

Они везут её к лорду Лигерману. Другого объяснения не было. Но зачем? Лорд Вереста никогда не приезжал в Белгерев. Никогда не интересовался ею. Возможно, не верил в её святость. Возможно, она была для него всего лишь очередной деревенской легендой. Почему тогда сейчас? Почему именно теперь, когда ей нужно домой? Потому что Золотокровые принадлежали людям. Кэт принадлежала Белгереву. Люди нуждались в ней. Она не могла оказаться за сотню лиг от дома. Просто не могла.

Но лес был настоящим. Боль в плече — настоящей. И человек впереди — тоже был настоящим.

Они скакали до позднего вечера. Солнце давно скрылось за кронами, и серый свет сменился густой, почти осязаемой темнотой. Лошади устали, дышали тяжело, с хрипом. Аган, сидевший позади Кэт, первым подал голос.