Kitabı oxu: «Бунт хорошей девочки: Как перестать всем нравиться и начать жить своей жизнью»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчики: Наталья Уманская, Елена Юдина, Мария Кульнева

Редактор: Екатерина Иванкевич

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Анна Деркач

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Алина Лоскутова

Корректоры: Елена Биткова, Мария Стимбирис

Компьютерная верстка: Павел Кондратович

© Rebecca Seal, 2024

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Моим дочерям,

Айли и Корали

Предисловие

Всю свою жизнь я только и делала, что пыталась быть хорошей. Когда-то в раннем детстве мне внушили: чтобы меня любили, принимали и ценили, нужно обязательно быть хорошей – и с тех пор эта мысль красной нитью тянулась практически через все, что я делала. Чем старше я становилась, тем большим содержанием наполнялось понятие «хорошести» в моей голове. Быть доброй, вежливой и прилежной в учебе было уже недостаточно – и я пристально следила за собой, что бы ни делала, с кем бы ни общалась, переламывала себя, стремясь угодить всем и каждому, свято веря, что это единственный способ понравиться. Я подсела на погоню за успехом, хотя совершенно не представляла, как смогу понять, что достигла его. Одно-единственное замечание в мой адрес или допущенная мной ошибка могли совершенно выбить меня из колеи – и физически, и морально. Дыхание учащалось, сердце колотилось, не в силах обеспечить организм кислородом, – и это продолжалось неделями; ночами я лежала без сна, снова и снова прокручивая в голове каждую неловкость, каждую оплошность, каждый момент, когда я сделала что-то не так.

Если для того, чтобы тебя принимали, надо во всем быть хорошей, следует тщательно прятать свою «плохость».

При этом я не была дурочкой. Глядя на себя и свою жизнь со стороны, я понимала, что мое стремление быть хорошей не приносит пользы ни мне, ни другим. Это разрушало мои отношения, побуждало выбирать неподходящих партнеров и вредило моей карьере – я ни в чем не была уверена и в постоянных попытках доказать свою полезность легко позволяла садиться себе на шею. Я непрестанно тревожилась и непрестанно боролась с тревогой – то есть боролась с собственной сущностью.

Эта история – не только моя. Всеобщая жажда самосовершенствования, достигшая в наше время пика, возникла, однако, не вчера: она целенаправленно взращивалась веками. Кто-то продвигает эту идею, чтобы заработать на нас денег (продавая нам дорогую одежду, машины, дома как атрибуты «лучшей версии себя»), а кто-то – чтобы получить власть над нами или по крайней мере над нашим временем, вниманием, силами, воображением и творческим потенциалом. Пока мы озабочены длиной наших волос или тем, насколько мы нравимся окружающим, мы не представляем угрозы для текущего положения вещей.

В 2021 г. Рут Леви, моя редактор в The Guardian, попросила меня написать статью, которой предстояло выйти 1 января 2022 г. Статья, которую мы в итоге решили озаглавить «Как хорошо быть плохим», стала частью специального выпуска под названием «Новый год – прежний я», и предлагала отказаться от новогодних зароков, научившись вместо этого с улыбкой принимать свои недостатки, будь то вредные привычки или неидеальная фигура. Для этой статьи я поговорила с учеными, философами, специалистами по изменению поведения. Мы обсудили, почему многое в самых обычных людях – сердитых, грустных, неряшливых, усталых, мягких и полных – считается неправильным и как преодолеть это представление. За все 20 лет, что я пишу статьи, кулинарные колонки и книги, ни одна моя публикация не вызывала такого шквала благодарных откликов, писем и сообщений в соцсетях. Никогда прежде не бывало, чтобы среди комментариев под статьей не нашлось ни одного отрицательного (такое в принципе редкость для любого журналиста). Она стремительно расходилась в ссылках и ретвитах, набирая совершенно неожиданную – и необыкновенно отрадную для меня – популярность. Люди засыпали меня сообщениями, мы общались, и, наконец, читатели расслаблялись. Позволили себе быть собой. Больше никаких бесполезных диет. Никакой самокритики. Никакого беспощадного самобичевания в дополнение к жестоким январским морозам.

Знаете, что объединяло все эти письма? Чувство облегчения. Облегчение оттого, что ты – не ошибка природы, что многие чувствуют то же самое. Оттого, что не только ты задаешься вопросом, зачем мы тратим столько времени на стыд и слушаем тех, кто говорит, что нам следует себя стыдиться – стыдиться своего милого, прекрасного, восхитительного «я»?

Все основные религии прививают нам моральный кодекс, в основе которого лежит некое представление о хорошем. Вот хорошее, а вот плохое. Мы, люди, любим ясность, и нас тянет к историям, в которых все просто и понятно: добро против зла, герои против злодеев, хорошее против плохого.

Как вы вскоре поймете, помимо историй, которые мы рассказываем другим и слушаем сами, меня чрезвычайно волнует то, что мы видим. Независимо от нашего желания и осознания мы ежедневно потребляем до сотни, а то и больше образов, созданных маркетологами (плюс действующие лица и декорации телевизионных шоу и сериалов, не говоря уж о социальных сетях)¹. Все эти образы – по сути те же вымышленные истории о том, как должен выглядеть человек. И от них практически не скрыться, особенно если живешь в крупном городе. Они воздействуют на наше сознание – и тем сильнее, чем меньше мы над ними задумываемся и чем чаще в них повторяются одни и те же определенные темы, такие как ровные белые зубы, длинные блестящие волосы, опрятный, со вкусом обставленный просторный дом, безупречно чистая посуда, ванная, в которой нет места микробам, здоровое тело, питание и образ жизни, бросающиеся в глаза успех и благополучие. И очень часто во всех этих идиллических картинках понятия красоты, чистоты и здоровья как бы невзначай переплетаются с представлениями о хорошем и нравственном. Внешность моделей ограничена вполне определенным типажом: среди них практически нет полных (как и носителей многих других встречающихся в реальности фигур и форм) или пожилых людей, на этническое разнообразие рассчитывать также не стоит. Женские образы редко отличаются высоким статусом: если нужно показать женщину на работе, она скорее всего окажется не судьей, а оператором кол-центра. Впрочем, еще чаще мы увидим ее дома, со смехом подносящей ко рту салат или йогурт. И вполне вероятно, ее образ будет сексуализирован, причем в таком ключе, который значительно реже затрагивает мужские образы. Конечно, бывают и исключения – причем, что любопытно, относятся они чаще всего к рекламной продукции организаций, продающих что-либо иное, нежели стандартные потребительские товары. Например, на рекламных постерах компании Transport for London² использованы фото настоящих, живых жителей Лондона во всем их многообразии – но это не продажа какого-то классического товара. То есть нельзя сказать, что мы вовсе не видим маркетинговой продукции с «нормальными» людьми, однако глянцевые материалы, которые снова и снова попадают в наше поле зрения, отличаются катастрофическим однообразием.

Но ведь истории придумывают люди. Что, если какие-то из ценностей, которые нам проповедует общество, – всего лишь социальные конструкты? Что, если то «плохое», которого нас убеждают всячески избегать, не менее полезно, чем «хорошее», – или даже полезней? Что, если наши худшие стороны на самом деле не так уж и плохи? Что, если нас веками учили не тому?

Что, если злиться полезно? Что, если неорганизованность – признак творческой натуры? Что, если жалобы и недовольство помогают отстоять себя? Что, если тревожность заставляет нас двигаться именно туда, куда нам нужно? Что, если лень оздоравливает? Что, если логика нас ограничивает? А беспорядок – успокаивает? Что, если стремление держать себя в руках только вредит нашим отношениям? Что, если научные представления о размерах и массе тела не так бесспорны, как нам внушают? Что, если планка, которую мы себе ставим, всегда недостижимо высока? А честно признавая, кто мы есть и что чувствуем, мы обретем ощущение легкости и свободы, перестанем чувствовать себя загнанными в угол? Что, если для чувства собственной полноценности вовсе не обязательно постоянно что-то покупать?

Что, если можно не подгонять себя под стандарты, которые нам навязывают, а просто быть собой: милым, несовершенным, уязвимым?

Что, если отказ от стремления быть идеальными не всегда означает капитуляцию? Возможно, за ним кроется не горечь поражения, а великая радость освобождения?

Слово «плохой» в заглавии не означает, что книга учит воровать в магазинах или обманывать. Я не призываю читателей к аморальным поступкам. Я всего лишь предлагаю внимательно, без привычного страха и стыда взглянуть на то, что мы считаем своими главными недостатками, – рассеянность, неряшливость, стремление всем угождать, вспыльчивость, мрачность, эгоизм, непостоянство, склонность витать в облаках и откладывать все на потом, тревожность, внутреннего критика, недостаток любви к себе, стареющее тело – и задаться вопросом: может, на самом деле эти качества можно поставить себе на службу, а не бежать от них как от огня?

На этом пути перед вами не раз возникнут противоречия: почему я признаю пользу утренней зарядки, но против культа фитнеса и диет? Почему меня не смущает захламленность моего дома, но в то же время мне не нравится общество потребления? Как вы увидите дальше, это книга о том, что значит быть человеком, а не инструкция к тому, как им быть. Она рассказывает, как позволить себе быть тем, кто ты есть, – а не тем, кем ты должен быть. Мы слишком долго жили по этому принципу, и при обратном движении неизбежны определенные перекосы – как и в любой хорошей диалектике. Быть человеком вообще довольно сложно. В конце концов возникающие противоречия разрешатся… или нет. И это не страшно, потому что самое главное – не ответы, а вопросы. Как емко сказал Ницше: «У тебя есть свой путь. У меня есть свой путь. Что касается правильного пути, верного пути и единственного пути, то его не существует»³.

В какой-то мере этот подход применим даже к науке, которая бывает столь же предвзятой, как и политика. В этой книге при доказательстве своих тезисов я опираюсь в том числе на результаты научных исследований, однако при этом убеждена: следует критически относиться и к тому, что говорит наука, и к тем, кто использует ее в своих целях.

Разумеется, данные и экспертные заключения крайне важны в поисках истины, но в то же время не стоит делать из них священных коров. Многие области научного интереса – например, нутрициология, психология или исследования микробиоты кишечника – сравнительно молоды, и их постулаты меняются по мере поступления новой информации, как во всех академических дисциплинах.

Я обожаю данные. Но давайте подходить к ним с умом.

Эта книга – для всех. Возможно, не каждая описанная здесь черта или привычка найдет у вас отклик, но наверняка вы узнаете само стремление стать более хорошей, лучшей версией себя, жить самой яркой, полноценной жизнью. Нам пора прекратить бороться с собой и вместо этого разобраться с тем, откуда взялись наши представления о «хорошем» и «плохом». Возможно, у вас есть какие-то «плохие» черты, о которых я не упоминаю. Возможно, вы недовольны какой-то другой стороной своей личности, не описанной в этой книге. Это нормально. Предлагаю задаться главным вопросом: кто сказал, что мы должны быть другими? Кто нас этому научил? Насколько это правильная мысль?

В идеях этой книги нет ничего радикального. По сути, я говорю о сострадании – как к себе, так и к другим. Мне кажется, это не такой уж безумный или недостижимый идеал (понимаю, на первый взгляд звучит слегка наивно, но меня это не смущает).

Я приглашаю читателя в своего рода антропологическую экспедицию. Культура постоянно диктует нам, как себя вести: какие-то из этих указаний полезны, иные – прямо необходимы, но есть и те, от которых вреда больше, чем пользы. Мы так свыклись с ними, что даже не замечаем их. Я же хочу сделать привычное непривычным. Я хочу выйти за рамки принятых социальных норм и сказать: «Ого. Как мы тут оказались? Мы правда ходим жить в мире, где превыше всего ценятся недостижимо красивые, худые, счастливые и богатые люди?»

Часть того, что я собираюсь исследовать, касается изменения образа мышления. Часть – практических перемен. Некоторые из опрошенных мною 40 экспертов предлагают готовые решения. В отдельных случаях нужны не конкретные действия – важно хотя бы просто обратить внимание на определенные явления и осознать, насколько они нелепы, неэффективны или несправедливы. Это и станет первым шагом на пути к их преобразованию.

Что, если мы и так достаточно хороши? Что, если нам следует перестать бесконечно себя улучшать – и взамен понять, как хорошо быть плохими?

Кратко остановлюсь на терминах. Говоря о патриархате (а говорить о нем я буду много), я прежде всего имею в виду ту патриархальную систему, в которой я живу, созданную обладающими властью белыми мужчинами в странах «глобального Севера», также известных как «Запад» или «развитые страны» (этот термин уже практически вышел из употребления). Патриархат – слово во многом неоднозначное, и единого общепринятого определения для него нет. Однако оно часто будет встречаться вам в этой книге, поскольку очень многие «пороки», которых нас приучили стыдиться, восходят к патриархальной системе, и, если мы хотим докопаться до структурных, культурных, политических и философских истоков тех или иных представлений о самих себе, без упоминаний о патриархате не обойтись. Замечу также, что в патриархальном обществе от его установок страдают не только женщины.

На протяжении значительной части письменной истории люди почти повсеместно жили в обществах, построенных и управляемых мужчинами. Однако патриархат – вовсе не что-то неизбежное: в 2019 г. было проведено исследование, которое обнаружило и изучило 160 матрилинейных⁴ сообществ по всему миру с целью установить, какие черты их связывают и по каким причинам матрилинейность могла уступить место патрилинейности. Большинство антропологов сходятся во мнении, что сегодня не осталось обществ, построенных на матриархате. Даже там, где женщины обладают значительной властью, они делят ее с мужчинами, а не доминируют, как мужчины при патриархате⁵.

Мы все существуем внутри этого конструкта, и все так или иначе от него зависим. Укоренившаяся в нашем патриархате мизантропия часто заставляет нас бороться друг с другом за статус внутри системы, вместо того чтобы заметить, как несовершенна сама система, и осознать, что бороться надо именно с ней. Мы же сражаемся между собой внутри нее: группа против группы, привилегия против привилегии, неравенство против неравенства.

Патриархат, в котором мы живем, – это система контроля над всеми нами, которой подчинены и женщины, и мужчины. У него есть довольно четкие установки относительно того, кто именно из довольно ограниченного числа мужчин (и еще меньшего числа женщин) может получить доступ к власти. Он задает стандарты мужественности и женственности – и, как бы далеко ни продвинулось наше общество, тем из нас, кто не укладывается в эти стандарты, по-прежнему приходится тяжело.

Есть и другие, еще более осязаемые причины считать, что мы живем в патриархате. Одна из них – насилие над женщинами, в особенности сексуализированное. В Великобритании в 2021 г. лишь по одному из ста заявлений об изнасиловании было предъявлено обвинение, а уж о вынесении приговора и говорить не приходится. Начиная с сентября 2021 г. в течение года было зарегистрировано 70 633 изнасилования. Из жертв сексуального насилия в полицию обращаются лишь 15%, из чего можно заключить, что реальный масштаб проблемы значительно выше официальной статистики. Половина из всех пострадавших женщин были изнасилованы бывшим или текущим партнером. Треть взрослых пострадавших подверглись насилию в собственном доме (и потому советы не ходить одной по ночам женщинам не помогут, а только напугают, еще больше ограничив их свободу). Пять из шести изнасилований совершают знакомые. Среди женщин с сексуальным насилием сталкивается каждая четвертая (среди мужчин – только каждый двадцатый)⁶. И это еще не говоря об институциональной мизогинии и сексизме в определенных подразделениях полиции, из-за которых убийцы и насильники из числа полицейских годами избегали наказания и оставались на службе⁷. Правоохранительная система не может считаться справедливой, если некий вид насильственного преступления представляет повышенную угрозу для целой группы людей и при этом почти никогда не влечет за собой наказания.

В Великобритании каждые четыре дня от рук бывшего или нынешнего партнера погибает женщина – и этот показатель остается неизменным с 2009 г.⁸, когда начали отслеживать частоту этого вида преступлений. В 2020 г. ООН обнародовала данные, согласно которым каждый час в мире от рук мужчин погибает шесть женщин – как правило, их убивают бывшие или текущие партнеры⁹.

Огромное количество важнейших приспособлений, включая мотошлемы с визором и медицинские средства индивидуальной защиты, не рассчитаны на женские тела, руки и лица. Стандартные санитарные перчатки, маски, халаты и фартуки женщинам нередко оказываются велики, что ведет в лучшем случае к затруднениям в работе, а в худшем – к менее эффективной защите. То же можно сказать и о хирургических инструментах, плохо приспособленных для женских рук, и даже рассчитанных на мужской рост операционных столах, для работы у которых некоторым женщинам-хирургам приходится вставать на табуретку¹⁰. Возможно, Криадо Переc права и все это может отвращать студенток от профессии хирурга еще на стадии обучения, приводя к тому необыкновенному гендерному перекосу, который мы и наблюдаем в хирургии (86% хирургов – мужчины) и который, в свою очередь, рождает порочный круг, потому что стимулов адаптировать медицинский инвентарь для женщин становится еще меньше.

Я могла бы еще долго, очень долго продолжать список подобных примеров, настолько часто наука и медицина игнорируют различия между мужчинами и женщинами буквально во всем: от особенностей метаболизма и работы сердца до гормонального фона и размера рук.

* * *

Вы наверняка уже знаете все, о чем пойдет речь дальше, но в контексте освобождения от значительной части навязанных представлений о личной ответственности и личной ценности нельзя не обратить внимание на вопиющую несправедливость нашей политической системы. Политическое неравенство – то есть тенденция, при которой одни группы удерживают доступ к политической власти, а другие оказываются на обочине и не могут (или не хотят) участвовать в политическом процессе, – тесно связано с патриархальным устройством нашего общества. Согласно докладу Института исследований государственной политики, политическое неравенство стало «неотъемлемой частью» общественной и политической жизни в Великобритании¹¹.

Я не сомневаюсь, что среди политиков из привилегированных слоев общества встречаются те, кто способен выйти за пределы своего личного опыта и хотя бы попытаться по-настоящему понять, каково живется тем, кому в жизни повезло меньше. К сожалению, это не меняет того факта, что неравноправное представительство неизбежно отражается на принимаемых решениях правительства, таких как политика жесткой экономии, которую проводил бывший канцлер казначейства¹² Джордж Осборн, хроническое недофинансирование здравоохранения и социальных служб, особенно важных для малообеспеченной части населения, или отсутствие дружелюбной среды для иммигрантов. Люди, сидящие в правительстве, не знают, что такое бедность или жизнь на пособие, – даже среди их знакомых вряд ли есть те, кто прошел через подобное. Зато они из тех, кто, увидев на стенах центра для детей-беженцев мультяшных персонажей, приказывает их закрасить, чтобы место не выглядело «чересчур гостеприимно»¹³. Именно это в свое время проделал министр по делам иммиграции Роберт Дженрик, выпускник Вулвергемптонской платной гимназии и кембриджского колледжа Святого Иоанна, корпоративный юрист и бывший директор международного аукционного дома Christie's, а также, как недавно выяснилось, человек, который в 2008 г. бесплатно консультировал то самое правительство Руанды, которому, по совпадению, так выгодна внедряемая его министерством политика депортаций¹⁴. Настоящий человек из народа. Если считать народом кучку бессердечных зашоренных богачей.

Я всегда считала себя человеком, осознающим проблемы социальной справедливости. Однако мне понадобилось прожить больше 30 лет, чтобы понять, насколько все плохо на самом деле. Я выросла в семье из среднего класса. Мы не были богаты, однако и я, и моя сестра смогли позволить себе высшее образование. Я пользовалась привилегиями, не отдавая себе в этом отчета. Только став матерью, я начала понимать, сколько неравноправия существует в нашем обществе. Мне особенно запомнился один конкретный момент: я спорила с врачом, как собираюсь рожать второго ребенка, и оказалось, что никак не могу повлиять на то, сделают ли мне кесарево сечение, как я хотела. Как белая женщина из среднего класса, я привыкла принимать доступную мне власть как должное – и ее неожиданное отсутствие стало жестким, но полезным уроком. И только когда я начала задумываться о том, что мои отношения с собственным телом были всю жизнь пропитаны внутренней мизогинией, я поняла, насколько нездоровы мои отношения с патриархатом. А потом я начала по-настоящему, в полной мере осознавать, насколько эти отношения нездоровы для всех, не только для женщин.

Стоит хоть раз всмотреться в истинное положение вещей – и уже невозможно не видеть, насколько бесчеловечна эта система.

Пока мы не разглядим в деталях те структуры, в рамках которых нам приходится жить, мы не сможем поменять ни их самих, ни то, как они влияют на наше мышление.

Сначала я разозлилась. А затем, продвигаясь все дальше по этому пути, обнаружила, что вместе с гневом можно испытывать и радость. Сейчас, зная, сколько ограничений нас сковывает, я тем не менее чувствую себя свободнее, чем когда-либо. Звучит парадоксально, но в результате я стала счастливее – или, возможно, большую часть времени удовлетворена собой, тем, как я выгляжу, люблю и живу, хотя возмущена не меньше, чем прежде, и при этом все громче и смелее выражаю свое негодование. Потому что теперь я как никогда раньше вижу, насколько на самом деле искусственны внушенные нам правила о том, что значит быть хорошим, достойным человеком и кто имеет право так называться.

Эта книга разделена на три части. Часть «Плохо себя ведем» опровергает мифы о порочности нашего поведения. В ней рассматриваются такие черты, как лень, неряшливость и неорганизованность. Часть «Плохо выглядим» разносит в пух и прах культ красоты и предубеждение против лишнего веса, а также выясняет, действительно ли старение так ужасно, как нас заставляют думать. Наконец, в части под названием «Плохо себя чувствуем» я говорю о том, почему эмоции, которые принято считать негативными, на самом деле вовсе не таковы.

Давайте перестанем стремиться к совершенству. Пора стать свободными.

Напоследок сделаю еще одно необходимое пояснение. Я журналистка. У меня нет медицинского образования, я не психолог. В этой книге я предлагаю каждому критически отнестись ко всем установкам, которые внушает нам общество, в том числе о том, как относиться к своему телу и к своему разуму. Здесь собраны мои собственные заключения, сделанные на основе огромного количества исследований, посвященных самым разным темам – от полноты до тревожности. Мои слова, как и любые другие, не следует слепо принимать на веру, и если у вас есть какие-либо диагнозы, если вы принимаете какие-либо препараты по назначению врача – не меняйте ничего в лечении лишь на основании того, что прочтете в этой книге, не посоветовавшись с вашим доктором.

Плохо себя ведем

Лень

Многим из нас общество привило мысль, что все наши дела очень важны и непременно должны быть сделаны. Любой другой подход считается ленью, а в культуре «постоянной включенности»¹⁵ лень – это плохо. Убеждение, что лень – это нечто ужасное, тесно связано с нашей неспособностью отдыхать. Эта идея идет рука об руку с культом продуктивности, культурой суеты¹⁶ и комплексом постоянной занятости какими-то делами – всем тем, что заставляет нас стремиться выжать максимум из своей жизни и доходов и действовать по принципу «живешь только раз», все время боясь что-то упустить. Это проявляется во всем: в том, как мы проводим свободное время («Найди себе хобби! Заведи тусовку! Снимай каждый свой шаг, чтобы выложить фото и видео в интернет!»), как воспитываем детей («Математика по системе Kumon¹⁷ для дошкольников! Только деревянные игрушки! Никаких гаджетов! Будь всегда рядом! Забудь о собственных потребностях ради ребенка!»), как работаем («Ненормированный рабочий день! Но с огоньком!»), как строим романтические отношения («Будь сексуальней! И одновременно – лучшим другом!»), как относимся к своему телу («Больше тренировок! Меньше еды! Похудей! Будь стройнее! Подкачай мышцы! Ни в коем случае не толстей! Не расслабляйся!»). Исследования показывают: если мы воспринимаем отдых как пустую трату времени, он приносит нам меньше удовольствия¹⁸. Даже одежда, в который мы слоняемся по дому, превратилась из старой футболки и растянутых треников в целое направление модной индустрии под названием loungewear – «одежда для отдыха». Мы умудрились сделать товаром даже то, как выглядим, когда ничего не делаем.

В результате наш мозг в любую минуту осаждают сотни забот: чистота в доме, поддержание порядка, протереть подоконники, не сгорела ли курица в духовке, в какой цвет покрасить стены в гостиной, где и как выращены овощи, которые мы едим, физическая форма, мое здоровье, здоровье близких, мировая политика, внутренняя политика, не забивается ли гравий с дорожки перед домом в водостоки, глобальное потепление, в какую школу лучше отдать ребенка, состояние кожи, одежда, прическа, работа, все ли в порядке, как там дети, безопасность, в безопасности ли дети, не слишком ли близко наш дом к автостраде, коррупция в правительстве, размер арендной платы, какое лучше купить чистящее средство, не записать ли детей в бассейн, цветок засыхает или надо, наоборот, уменьшить полив, может ли повышение температуры означать менингит, наверное, эта сыпь появилась из-за аллергии, чем накормить гостей, не стать ли вегетарианцем, рост тарифов на электричество, стоит ли запустить еще одну стирку, ставки по ипотеке, не заняться ли волонтерством… и все они кажутся нам одинаково важными. Конечно, это выматывает, и мы (по крайней мере, я) половину времени чувствуем себя как выжатый лимон, а вторую половину думаем, что сходим с ума.

Если вы не в состоянии присесть, пока не переделаны все дела (что в принципе невозможно), или имеете привычку засиживаться допоздна, наслаждаясь блаженной тишиной, когда никто и ничто уже не вправе вас потревожить, так что можно просто залипнуть в соцсетях, или если несделанные дела тяжким грузом давят вам на плечи, эта глава для вас.

Вообще-то, если рассуждать здраво, вы и только вы имеете полное право решать, какие из этих бесчисленных дел важны для вас по-настоящему, а какие можно смело отложить (и заняться тем, чем действительно хочется, – например, отдохнуть). Я безумно устала от своего внутреннего списка дел и его нудных, неумолкающих требований шевелиться, действовать, покупать, добиваться, беспокоиться.

Чтобы заставить его умолкнуть, нужно сделать очень глубокий вдох и принять сознательное решение: меньше думать о мнении других и больше – о собственном благополучии. А для этого необходимо переосмыслить само понятие лени.

Слово «лень» часто употребляют в негативном смысле, однако его определение в Оксфордском словаре английского языка звучит вполне нейтрально: «нежелание работать или тратить силы; праздность».

Испытывать нежелание работать – изредка, время от времени и даже постоянно – совершенно нормально. И точно так же совершенно нормально нежелание тратить силы, особенно когда чувствуешь, что их у тебя не так уж много. Нет ничего дурного и в праздности (то есть бездействии). В эпоху Просвещения возможность предаваться праздности была своеобразным подтверждением высокого статуса у мужчин-аристократов – пока промышленная революция не превратила лень в порок (один из многих пережитков прошлых столетий, от которых нам было бы неплохо избавиться)¹⁹.

Все больше исследований показывают, что нашему мозгу полезно время от времени отвлекаться от сосредоточенной деятельности, перемежая ее периодами покоя, поскольку именно в такие моменты он переключается на пассивный режим работы, напрямую связанный с творчеством и решением проблем. Это система, которая продолжает работать, даже когда мы, казалось бы, просто сидим, уставившись в стену. Как отмечает Алекс Сучжон-Ким Пан в своей книге «Отдых: Почему мы успеваем больше, работая меньше» (Rest: Why You Get More Done When You Work Less), перерывы – то есть периоды праздности – как ни странно, повышают продуктивность, благотворно влияют на способность принимать решения, а также снижают уровень стресса и риск выгорания²⁰. Подход к жизни в стиле Илона Маска: «Выкладывайся по полной или бросай работу» (и можешь к ней больше не возвращаться) – глубоко ошибочен. Конечно, если вы миллиардер-технократ, в подчинении которого – нескончаемый конвейер молодых инженеров, которых он может загонять до выгорания и набирать новых, такой принцип, возможно, вам подойдет. Однако для всех остальных навязчивая идея «никогда не останавливаться» чрезвычайно вредна.

Кендра Адачи, ведущая подкаста The Lazy Genius («Ленивый гений») и автор книг «Ленивая гениальная мама»²¹ и «Кухня ленивой гениальной мамы» (The Lazy Genius Kitchen), – необычный эксперт по эффективности, поскольку она не рассказывает о том, как стать продуктивней. Вместо этого она помогает разобраться, какие из ежедневных дел по-настоящему важны для нас самих (а не кого-то другого), как уделить внимание и силы именно им – и как разумно лениться в отношении всего остального, будь то стирка, утренние дела или готовка. «В конце концов, мы все просто хотим спокойной и осознанной жизни, – говорит она, – но не знаем, как при этом еще и все успевать».

«У каждого из нас есть своя история о том, почему мы выбрали именно такой способ оптимизации, – продолжает она. – Например, я – выздоравливающий перфекционист: я выросла в атмосфере домашнего насилия и думала, что, если буду действовать по правилам, все наладится. Часть работы над собой заключается не столько в том, чтобы отделить правильное от неправильного, сколько в необходимости определить, что из этого коренится в нашей личности. Заниматься этим можно всю жизнь – лучше с психотерапевтом – и простых решений тут нет».

Тем не менее мы точно можем начать строить свою жизнь, опираясь исключительно на то, что важно для нас, а не для наших родителей, коллег, друзей или соседей. И исключить из нее то, что для нас не важно, но делается, потому что так принято. Для Адачи одним из первых шагов к «ленивой гениальности» стало принятие мысли, что она не будет мамой, постоянно участвующей в школьной жизни своих детей. «Я живу на американском Юге, – рассказывает она, – а здесь существуют очень четкие представления о роли женщины в семье, которая, среди прочего, подразумевает детей и обязательную вовлеченность во все, что касается их жизни. И одной из первых областей, в которой я решила придерживаться разумной лени, было как раз участие в школьных делах. Не из легкомыслия, а потому, что с моим характером и полным рабочим днем я просто не смогу быть мамой, которая постоянно участвует в делах родительского комитета. Не смогу быть мамой, которая собирает подарочные наборы каждому ребенку для рождественского праздника в детском саду, мамой, которая вызывается помогать в организации каждого мероприятия у пятиклассников». Это не значит, что она не делала совсем ничего, – она делала то, что позволяли ее характер, образ жизни и возможности. «Я могу покупать для класса канцелярские принадлежности по мере необходимости. Могу жертвовать деньги на школьные сборы. Могу даже помочь с праздником в детском саду – принести тарелочки и салфетки. Могу взять на себя что-то совсем простое. Родители, которые обеспечивают класс карандашами, нужны школе не меньше, чем те, кто может прийти и заточить эти карандаши для малышей. Раньше мне казалось, что равняться надо на тех, кто непосредственно, физически участвует в школьной жизни, и раз я так не делаю, то не дотягиваю до них. Но теперь я понимаю, что это не так. Помогая школе финансово, я веду себя как хорошая мать, точно так же, как другие помогают физически. И то и другое по-своему ценно».

Главная мысль Адачи: вместо того чтобы пытаться успеть все и сразу, нужно определить, что действительно важно, – причем это касается не только родителей. А в делах, которые для нас неважны или неподъемны, можно позволять себе «лениться». «Можно быть гением в том, что для вас важно, и лентяем в том, что менее значимо, – говорит она. – Допустим, вы хотите, чтобы на столе всегда была вкусная еда. Для этого можно стать первоклассным поваром и готовить все самостоятельно. А можно положиться на тех, кто уже проделал этот путь за вас, и использовать полуфабрикаты. И в том и в другом случае вы достигнете нужного результата: накормите всех вкусной едой. Однако к одной и той же цели можно идти разными путями. Проблема в том, что нам внушают, будто этот путь единственный».

КейСи Дэвис – создательница Struggle Care, онлайн-платформы психологической помощи тем, кому сложно заботиться о себе и своем доме из-за особенностей психики, автор книги «Ненавижу уборку: Как поддерживать порядок в доме, когда на уборку нет никаких сил»²², а также ведущая аккаунта @domesticblisters в TikTok с аудиторией в 1,7 млн подписчиков. У КейСи СДВГ, и большую часть своей жизни она провела в борьбе со своей прирожденной неорганизованностью, которую долго считала моральным изъяном. Менее неряшливой Дэвис не стала, зато разработала различные приемы и методы, которые не дают беспорядку выйти из-под контроля, – ими она и делится в своих видео и книге. Если вам трудно справляться с базовыми бытовыми задачами – от уборки до личной гигиены (а не стоит забывать, что этим навыкам учат не во всякой семье и не всякий мозг легко им обучается), – у КейСи найдутся для вас понятные и при этом тактичные советы.

В результате ей удалось отделить домашние дела и их выполнение (или невыполнение) от моральных оценок и начать воспринимать их совершенно нейтрально. В отличие от меня и Адачи, она не стремится реабилитировать лень. «Никакой лени не существует. В хорошем смысле лень – это просто отдых, и ничего больше», – говорит она, и я чувствую, как гора падает у меня с плеч. «Мы привыкли думать, что тот, кому трудно готовить, убираться, ухаживать за собой, стирать, мыть посуду и в принципе все успевать, – ленивый, безответственный и незрелый человек. Но это не так. Все эти трудности, как правило, связаны с нашим окружением, а точнее, нехваткой поддержки. Человек с хроническим заболеванием не может быть таким же энергичным, как здоровый двадцатилетний. В сутках многодетной матери, которая трудится на двух работах, совсем не те же 24 часа, что у Ким Кардашьян с ее армией личных помощников. А еще существуют проблемы с психическим здоровьем: депрессия, тревожность, исполнительная дисфункция, не говоря уж об эмоциональной перегрузке и стрессе из-за смерти близкого, увольнения, переезда или пандемии».

Поведение, которое мы привыкли называть ленью, на самом деле не имеет с ней ничего общего: если мы что-то делали и остановились – значит, либо у нас кончились силы, либо мы так захотели. Обе причины вполне уважительны. «Очень важно осознать, что лени на самом деле не существует – есть отдых, приоритеты, личные границы. Которые нам жизненно необходимы».

Дэвис считает, что мы используем понятие «лень», чтобы обвинять и угнетать других. «Словами о лени оправдывается угнетение низшего класса. Как с талонами на еду для малоимущих: "Да они просто ленятся: работали бы больше, могли бы и сами себя прокормить… Да зачем нам всеобщее здравоохранение – кто не ленится, тот и так заработает на страховку… Что значит справедливое жилье и контроль арендной платы? Если бы люди не ленились и усердней работали, у них было бы больше денег". Мы упорно продолжаем поддерживать миф о том, что успех человека целиком зависит от него самого. "Лень" – это инструмент, который позволяет нам чувствовать себя лучше других и оправдывать безразличие к чужим трудностям. Нельзя же просто сказать: "Не хочу я этому человеку помогать, не хочу, чтобы меня заставляли с ним делиться". Нам нужен способ убедить себя, что в своем несчастье каждый виноват сам».

У этого есть два серьезных последствия. Во-первых, общество становится менее гуманным, а во-вторых, лень превращается в нечто пугающее, в то, чего всеми силами необходимо избегать. Если вы убеждены, что место человека в обществе зависит исключительно от его собственных стараний или же их нехватки, ваше собственное положение будет вам казаться таким же шатким и вы начнете еще больше суетиться и меньше отдыхать, а если вдруг все-таки решаетесь сделать перерыв – тут же называете это ленью и стыдитесь своей слабости.

Поведенческий психолог, профессор Лондонской школы экономики и политических наук (ЛШЭ) Пол Долан исследует этот вопрос в своей книге «Счастливы когда-нибудь: Почему не надо верить мифам об идеальной жизни»²³. Он указывает на множество случайностей, которые влияют на нашу жизнь не меньше (а часто даже больше), чем любые наши усилия или их отсутствие. В его книге приводятся результаты самых разных исследований: как на успеваемость влияет месяц рождения ребенка и почему дети, рожденные летом, хуже учатся в школах, где учебный год начинается в сентябре; как нехватка денег сказывается на когнитивных способностях – человеку, чей ум постоянно занят тревогой о завтрашнем дне, становится сложнее и принимать решения в целом; как стечение обстоятельств определяет, насколько здоровое тело достанется вам от природы и к какому классу – рабочему, среднему или высшему – будет принадлежать ваша семья. Все эти факторы играют решающую роль в нашей жизни, просто нам в силу своей человеческой натуры приятнее верить, что мы находимся в центре событий и все контролируем²⁴. Как говорит сам Долан: «Ваше место в обществе почти всегда определено за вас и отнюдь не вами. У меня то же самое. Никто из нас не должен забывать об этом, когда мы превозносим тех, кто добивается успеха, и презираем тех, кто этого не делает»²⁵.

Влияние этих случайных факторов Долан испытал на себе: он вырос в Хакни, исторически рабочем районе Восточного Лондона, о чем до сих пор свидетельствует его говор. Весь его образ: речь, одежда, внешний вид – а Долан, среди прочего, серьезно увлекается бодибилдингом – никак не вяжется со стереотипным представлением об университетском профессоре. Порой разрушение предвзятых ожиданий приносит ему удовольствие: например, один из аспирантов выбрал Долана научным руководителем, восхитившись сочетанием научных терминов с простонародным акцентом в его речи. Однако бывают и менее приятные ситуации: «Я часто сталкиваюсь с предвзятостью – например, если приходится иметь дело с системой здравоохранения. Когда я вхожу в кабинет в бейсболке, с открытыми татуировками и со своим акцентом, со мной сразу все начинают разговаривать как с пятилетним дурачком. Приходится упоминать, как бы ненароком, что вообще-то я профессор ЛШЭ. В этот момент на их лицах отражается когнитивный диссонанс. И только после этого со мной начинают вести разговор как со взрослым».

КейСи Дэвис впервые поделилась в сети своими приемами борьбы с беспорядком во время пандемии. «В начале пандемии у меня как раз родился второй ребенок. Я всю жизнь была неряхой, и в то время у меня еще не диагностировали СДВГ. И я оказалась заперта в четырех стенах с двумя детьми – один грудничок, а другому еще двух лет не исполнилось – круглосуточно, семь дней в неделю, месяц за месяцем. Мне было просто не о чем думать, кроме своего дома, о том, какой он грязный и захламленный. Когда я стала выкладывать видео про свой быт в TikTok, я получила кучу откликов вроде: "Как же здорово увидеть дом, который выглядит как мой. А то я всегда думала, что со мной что-то не так, и ужасно этого стыдилась". И тогда я задумалась: почему мы испытываем стыд за беспорядок, если именно так и выглядят дома у подавляющего большинства людей? Особенно если они сталкиваются с теми или иными жизненными трудностями».

«Чем больше я рассуждала о том, как мы справляемся с повседневными делами, тем яснее понимала, что мы имеем дело со своего рода эпидемией – эпидемией стыда. Очень многие из нас надрываются, пытаясь все успеть: заниматься спортом, правильно питаться, хорошо воспитывать детей, содержать дом в чистоте, делать карьеру, не превышать запланированных расходов и заботиться об экологии. Но вся эта гонка – на самом деле просто один большой спектакль, в котором мы демонстрируем свою ценность и приемлемость. Он выматывает нас, порождает чувство стыда, разрушает самооценку и уверенность в себе и делает нашу жизнь крайне зависимой от внешнего одобрения. Здоровье и способность держать свою жизнь под контролем превратились в предмет моральной оценки. Именно они делают человека достойным, полезным членом общества, а любое отклонение от этих стандартов считается моральным провалом».

Адачи с этим согласна. «Культура продуктивности и современный бизнес требуют, чтобы все можно было измерить». Этот подход проникает и в другие сферы нашей жизни. «Мы зациклены на внешних подтверждениях нашей продуктивности, организованности, заботы о собственном теле. Ведь если окружающие не могут увидеть осязаемые, поддающиеся измерению показатели нашей жизни, то зачем вообще что-то измерять? Беда в том, что измеряем мы совсем не то, что нужно. Мы оцениваем моральную составляющую еды, организованности, порядка, тайм-менеджмента. Когда мы излишне сосредоточены на том, как выглядим, на том, как лучше преподнести миру наши достижения, эти достижения теряют смысл – получается, что мы тратим силы ради чужого одобрения, а не ради того, чтобы просто быть личностью».

Взамен Дэвис предлагает взрастить в себе «глубокую убежденность в том, что я – человек, который имеет право на полноценную жизнь и ощущение себя частью человеческого сообщества; что я отношусь к людям с уважением, потому что ценю уважительное отношение к себе; что по вечерам мне не стыдно смотреть на себя в зеркало, поскольку в течение дня я сделала все от меня зависящее, чтобы никому не навредить; что я знаю – у этого мира есть огромная потребность в добрых делах, однако не в человеческих силах творить добро без перерыва. Думаю, это хорошая отправная точка, потому что так мы возвращаем себе человечность. Я просто человек. И это важнее, чем быть правым или неправым, хорошим или плохим».

Основополагающий принцип метода Дэвис заключается в том, что любая работа по уходу за собой и своим пространством нейтральна с точки зрения морали – так же как и беспорядок, чистота, ухоженность и даже грязь. Она говорит: «То, насколько успешно вы справляетесь с бытовыми задачами, не имеет отношения к тому, хороший ли вы человек, родитель, мужчина, женщина, муж, жена, друг. Совершенно никакого отношения. Неспособность все вовремя перестирать не делает вас неудачником. Стирка морально нейтральна». Во время нашего разговора она отмечает, что стирка так утомительна, несмотря на наличие стиральных машин, потому что у современного человека очень много одежды. «Раньше людям приходилось стирать в реке, но у них было лишь две–три вещи, да и те стирались редко». Теперь же наши шкафы ломятся от одежды, а времени на уход за ней, наоборот, стало меньше, поскольку доля семей, где все взрослые работают и не могут посвящать все свое время домашним обязанностям, только растет²⁶.

Не менее полезна и еще одна пятерка принципов, которую предлагает Дэвис: «Отдых – это право, а не награда; каждый достоин доброго отношения независимо от успеха в делах; невозможно спасти тропические леса, если ты в депрессии; стыд – главный враг любого дела; "достаточно хорошего" результата вполне достаточно».

Меня поражает, как многое из того, что мы обсуждаем с Дэвис, – уход за кожей (она редко умывается, вчерашний макияж обычно стирает на следующее утро и очень веселится, когда постоянно слышит комплименты своей коже), чистка зубов, мытье посуды – относится к сугубо личному. Посторонние в наши спальни, как правило, не заглядывают. Никто не видит, как мы умываемся или чистим зубы; комнату моего ребенка, чаще всего похожую на поле боя, видят разве что другие дети, которые приходят в гости и устраивают еще больший разгром. Все эти интимные дела и привычки не имеют никакого значения ни в глобальном смысле, ни на уровне микросоциума. Посудите сами: большинство из нас, в отличие от бесстрашной Дэвис, не выкладывает видео своей грязной кухни в интернет, так что это мы сами казним себя за разбросанные вещи, бардак в шкафу или немытую посуду. Если это не про вас – отлично, но, как говорит Дэвис, «конечно, многие оставили комментарии о том, какая я ужасная мать и хозяйка, однако ответов в духе "О, слава Богу, нормальный человек, значит, я тоже нормальный" было гораздо больше».

Как же нам из этого выбраться? Как избавиться от убеждения, что мы обязаны всё успевать, и разрешить себе лень или отдых (как бы мы это ни называли)? По мнению Адачи, нужно спросить себя: «Что для меня действительно важно – не в эгоистичном смысле и не в ущерб близким, а с точки зрения тех внутренних ценностей, которые определяют меня как личность?»

Это нелегко. «Наша культура упорно и на разные голоса твердит нам, что к каждой цели ведет лишь один путь, что есть лишь один способ ее достичь. Сойти с проторенной колеи и заявить, что на самом деле для вас важнее нечто другое, – рискованный шаг, который может вызвать социальное неодобрение. И этот новый, неизведанный путь к себе придется, скорее всего, прокладывать самостоятельно, не имея готовых ориентиров».

Конечно, это тяжело, но постоянно разрываться на тысячу частей, чтобы всюду поспеть и все на свете сделать, уж точно не легче. Большинство живших на земле людей даже не пытались этого делать. И нам не стоит. Гонка за идеалом только ломает нас. Отказ от стремления успевать все – не безумие, а здравый смысл. А лень, если она вообще существует, не порок.

Захламление

«Я очень люблю собирать разные вещи», – говорит приверженка максимализма, дизайнер одежды и интерьеров Бетан Лаура Вуд, которая создает невероятно яркую мебель, одежду и произведения искусства. Ее квартира в одном из районов Восточного Лондона оформлена в стиле ар-деко. Это небольшое жилище никак не назовешь минималистичным: в прихожей вас встречает коллекция сумочек на крючках из муранского стекла, с потолка свисают огромные мобили и абажуры, над кроватью красуются гобелены, а все остальное пространство заполнено винтажной мебелью и разнообразными арт-объектами (многие из них получены в процессе обмена с другими художниками или найдены на блошиных рынках в разных странах мира) – и все эти бесчисленные предметы каким-то непостижимым образом объединены в единый ансамбль пастельными тонами стен и деревянной отделкой. Обыкновенный облик Вуд – это коротко подстриженные волосы пастельного цвета, разноцветная шляпа или какой-то причудливый головной убор, осветленные брови, подведенные черным глаза, по одной яркой точке на каждой щеке и немного голубой или бирюзовой помады в самой середине губ. Она просто неотразима. «Кому-то мой дом может показаться тесным из-за такого количества вещей. А мне, наоборот, неуютно, когда вещей слишком мало, так что здесь главное – что радует именно вас».

Конечно, существуют веские причины сократить потребление, но это вовсе не значит, что надо непременно избавиться от всего, что у нас уже есть, как бы ни убеждали нас в этом Мари Кондо и легионы гуру расхламления из интернета с мусорными пакетами наперевес. На самом деле в накопительстве нет ничего плохого. Конечно, максималистский стиль жизни иногда бывает связан с консюмеризмом и чрезмерным потреблением – именно такое, потребительское, видение максимализма внушают нам журналы, соблазняя нас скупать декоративные коврики всех расцветок, лампы в каждый угол и все вазочки, которые мы можем унести. Мне же интереснее то, что максимализм говорит о склонности к накопительству и о так называемом хорошем вкусе в оформлении интерьера. Максималистский дизайн – это, разумеется, противоположность минимализма. Его эстетический принцип: «Чем больше, тем лучше» – то есть множество вещей, разнообразие красок и ярких узоров, сочетания которых приверженцам более «классического» дизайна могут показаться аляповатыми. Цель при этом не в том, чтобы впихнуть в заданное пространство как можно больше предметов, а в том, чтобы окружить себя теми вещами, которые вам нравятся. «Важно получать удовольствие от тех вещей, которые у вас есть, а не от их количества, – говорит Вуд. – Многие думают, что максимализм – это первый шаг к патологическому накопительству, но на самом деле речь о совсем иных отношениях с вещами. Если их наличие приносит вам радость – значит, вы максималист. Ну и замечательно. Не стоит относиться к этому слишком серьезно».

В последние десятилетия наши дома захватил перфекционизм (воистину, нигде нам от него не спрятаться). Поколение моих родителей и представить не могло, что в домашнюю обстановку можно вкладывать столько сил, – у них просто не было доступа к тому огромному выбору мебели, домашнего текстиля, красок и обоев, который есть у нас. В то время еще не было ни IKEA (первый магазин в Великобритании открылся в 1987 г., в США – в 1986 г.), ни Dwell (открыт в 2003 г.), ни Loaf (2008 г.), ни онлайн-магазина made.com (был основан в 2010 г., а в 2022 г., не пережив пандемии, был выкуплен компанией Next). Мебель стоила дорого и приобреталась надолго: у моих родителей за всю мою жизнь было всего три дивана, причем один из них, как недавно рассказал папа, был куплен на распродаже списанной армейской мебели. Я же в течение последних 15 лет успела сменить уже пять. Родители до сих пор спят на кровати, которую отец когда-то смастерил по чертежу из сборника «Сделай сам» от Reader's Digest 1965 г. выпуска. То же самое касалось и посуды – даже Habitat, основанный в 60-х с целью сделать обустройство дома доступнее для простых покупателей, считался довольно дорогим магазином. Мало кто менял посуду или перекрашивал кухню каждые пару лет – и уж точно нельзя было в любой момент заскочить в H&M за набором вышитых прихваток и кашпо в технике макраме (зато у моих родителей есть книжка с описанием, как их сделать своими руками).

Решая, как будет выглядеть дом, ориентировались в основном на интерьеры друзей и соседей, а также – от противного – на вкусы прежних поколений (никаких кружевных салфеточек, которые обожала моя бабушка, родители не хотели даже видеть). Как говорит мой папа, «тогда нас еще не донимали этой чертовой идеальностью». Конечно, это не значит, что дом никогда не обновлялся и не ремонтировался, – у нашей семьи было множество планов по обустройству, но в основном они сводились к реставрации окон или модернизации отопления.

В соцсетях фотографии ремонта «до и после» создают впечатление сказочной легкости – на них мы не видим, как мастера везут в травмпункт, потому что ему на голову свалился кусок потолка, как в течение трех недель приходится готовить еду на туристической горелке и, глотая слезы, мыть посуду в тазике, как расходы оказываются выше запланированных, и последние £30 000 приходится тратить с кредитных карт, о чем вся семья еще долго будет вспоминать с содроганием. Мы и сами, делая фото, стараемся, чтобы в кадр не попали висящие на сушилке трусы или уголок кухонной столешницы с открошившимся покрытием. Как бы нам ни хотелось быть честными, на самом деле мы все равно невольно редактируем свою жизнь для соцсетей. Подобно моим родителям, которые не заполняли альбомы фотографиями своей борьбы с древоточцем или загоревшейся стиральной машины, мы инстинктивно делимся только хорошим, оставляя за кадром неприглядные детали, хлопоты, тревоги – и, конечно же, хлам.

Но даже если вы не пользуетесь соцсетями, на ваши вкусы все равно влияют телешоу, причем не только тематические, посвященные роскошным домам, ремонту и дизайну интерьеров. Взять, к примеру, недавно вышедший сериал Джеза Баттеруорта «Млекопитающие», интерьеры в котором до смешного далеки от реальности. По сюжету в одной из двух центральных пар жена работает в сфере маркетинговых исследований – по всей видимости, менеджером по продукту (реальная средняя зарплата на такой должности составляет £35 000–40 000)²⁷, а муж открывает свой первый ресторан – довольно разорительная затея (средняя зарплата менее £37 000)²⁸. При этом они живут в престижном районе Лондона в трехэтажном доме стоимостью как минимум £2 млн с огромной кухней, оборудованной по последнему слову техники. В другой семье муж читает лекции по ветеринарии в качестве приглашенного профессора (реальная зарплата – £55 000–70 000), причем последние четыре года он писал книгу по неврологии животных, из всего тиража которой продано пока лишь 62 экземпляра, а жена работает в благотворительном магазине. Они, в свою очередь, проживают в загородном доме с огромным участком земли – настоящем райском уголке – и ездят на «Лендровере». Всем нам, конечно, нравится любоваться на красивую жизнь, но это уже просто абсурд. Снимать сериалы в обыкновенных, тесных и невзрачных домах технически не очень удобно и потому не принято, если только создатели не преследуют цели показать мрачную изнанку жизни. Однако в результате эти идеализированные образы якобы обыденной жизни постоянно подпитывают наши ожидания и стремления – исподволь, так, что мы этого даже не замечаем.

Как сказала мне КейСи Дэвис: «Мы даже не понимаем, что не с живыми людьми себя сравниваем. Посты в соцсетях, фото в журналах, реалити-шоу про ремонт, декорации сериала "Американская семейка" (Modern Family) – вот откуда все наши идеи о том, как должен выглядеть дом. Мы черпаем их из рекламы, из тщательно продуманного контента, из глянца, – и все это не имеет никакого отношения к тому, как на самом деле живет большинство людей. В итоге у нас в голове создается искаженное представление о норме». Именно поэтому видеоблог Дэвис так популярен и так важен. «Просматривая мои видео, люди с облегчением видят, как выглядит обычный дом. И понимают, что, судя по всему, с ними все в порядке».

Картинки идеального дома, которые рисуют СМИ, совершенно бесполезны, а то и вредны тем из нас (а таких 99%), кто ходит на обычную работу, получает обычную зарплату, живет в обычном доме или квартире. Тем, кто снимает жилье и не может даже стены перекрасить или картину повесить. Тем, кто, присев на диван, видит трещины в штукатурке, гору неглаженого белья и переполненное мусорное ведро. Мечтать, конечно, неплохо, но социальное сравнение²⁹ может привести к неприятным последствиям, и уж точно оно нам ни к чему в минуты отдыха, когда хочется просто позависать в соцсетях, почитать воскресную газету или полистать журнал, принимая ванну.

В 2014 г. на сцену вышла Мари Кондо – тогда ее книгу «Магическая уборка»³⁰ перевели с японского на английский. С тех пор это руководство стало мировым бестселлером с миллионными тиражами, вышло в формате телешоу, а его создательница вошла в список 100 самых влиятельных людей 2015 г. по версии журнала Time. На самом деле проблема не в Кондо. Как отмечает в разговоре со мной журналистка Пандора Сайкс, «не совсем понятно, почему многие так остро реагируют на Мари Кондо. А она всего лишь говорит, что не стоит хранить вещь, которая не приносит радости. По сути, это просто современная интерпретация слов Уильяма Морриса, который еще в 1880 г. предлагал не держать в доме ничего, в чем нет красоты либо пользы. То есть все, что нас окружает, должно быть или нужным, или красивым». Кстати, многие максималисты живут именно по этому принципу.

К тому же критика Кондо часто носила расистский оттенок – западные комментаторы скорее подчеркивали ее чуждость, чем пытались понять культурные и религиозные истоки ее идей. Некоторые из них позже извинились за это.

Все это не значит, что к Кондо нет вопросов. Для начала она не объясняет, что делать с вещами, от которых вы решите избавиться в процессе расхламления по ее методу. А главное, этот метод никак не касается корня проблемы: у нас слишком много вещей, потому что мы слишком много покупаем, ведь нам с пеленок вбили в голову мысль, что приобретение материальных благ поможет нам преодолеть все трудности и сделает нас счастливыми. Дело не в том, что мы все помешались на рождественских украшениях. Проблема не в самих вещах, а в обществе, которое построено вокруг их купли-продажи.

К сожалению, идея Кондо, восходящая корнями к синтоистскому принципу уважения к неодушевленным предметам, была искажена и превратилась в культурный нарратив, придавший чистоте и порядку некое моральное измерение, – и это произошло как раз в тот момент, когда нас приучили воспринимать собственный дом как актив и способ продемонстрировать всем свою состоятельность и безупречный вкус. С тех пор у Мари родилось трое детей, и она признается, что пересмотрела собственные представления о порядке: «Я была профессиональным экспертом по порядку, поэтому старалась, чтобы дома все было идеально, – говорит она. – Но сейчас я от этого отказалась – и не жалею. Теперь мне гораздо важнее проводить больше времени с детьми»³¹. Это вызывает у меня смешанные эмоции. Во-первых, я рада, что она честна с собой и поняла, что́ для нее лучше. А во-вторых: ну ничего себе! Сначала, значит, внушила всем, что порядок в доме – залог нашей ценности, а как испытала на себе хлопоты простых смертных, так сразу же пошла на попятную!

Конечно, вины Кондо в этом нет, но как только ее идеи проникли в общественное сознание и соединились со всем тем, что за последние пару десятилетий вдолбили нам в голову телешоу про дизайн и ремонт, дом превратился в еще одну сферу жизни, в которой у вас все либо идеально, либо никуда не годится. Кому-то, вероятно, и хватило характера не поддаться идее «безупречного дома», но многие решили, что их дом в любой момент времени должен быть чисто убран и изысканно украшен, что его надо регулярно обновлять и приводить в соответствие с новейшими трендами интерьерной моды. И тут уже не так важно, занимаетесь ли вы всем этим на самом деле (хотя, судя по тому, что в 2022 г. 70% британских покупателей приобретали товары для дома онлайн, а 64% – в обычных магазинах, многие так и делают)³².

Важно, что вы при этом чувствуете. Дом должен быть местом, куда мы приходим отдохнуть, восстановить силы, встретиться с семьей, посидеть иногда с друзьями, пространством, по которому можно просто бродить в тапочках. Никогда раньше он не был витриной для демонстрации нашего безупречного вкуса, способности поддерживать образцовый порядок, грамотно распоряжаться деньгами, подбирать цветовую гамму, достойную Pinterest, и ухаживать за растениями. До недавних пор такой заботы о внешнем великолепии дома ждали только от аристократов – и у них для этого были деньги, время и уйма помощников. Не сомневаюсь, что жизнь высшего сословия в ХIХ в. имела свои минусы, однако полагаю, что хозяину какого-нибудь поместья вроде Чатсуорт-хаус³³ собрать историческую коллекцию произведений искусства было куда проще, чем нам – обставить собственный дом по всем канонам современного дизайна: герцогу Девонширскому не приходилось лично ходить в магазин за недельным запасом продуктов, совмещать удаленную работу с уходом за детьми или гадать, потянет ли он ипотеку после очередного повышения ставки.

Хлам – дело интимное. Наши вещи и места, где мы храним их, наполнены для нас глубоким смыслом, воспоминаниями и эмоциями – для кого-то больше, для кого-то меньше. Я, например, до сих пор храню красное платье с выпускного бала, а мой муж недавно избавился от пары свитеров, которые я подарила ему когда-то на наше первое Рождество. Мне трудно не обижаться на это, но что поделать, такие уж разные мы люди. Он без колебаний выбрасывает все, что уже свое отслужило, – и идет дальше, а у меня стоят две коробки с детскими вещами дочерей, и по доброй воле я с ними, похоже, не расстанусь. И ни одна из этих позиций не лучше другой с моральной точки зрения.

В психологии даже появилось целое направление, которое изучает связь между нашими вещами, личностью и чувством дома. «Наше имущество может иметь для нас субъективную ценность, намного превосходящую его практическую пользу, – говорит психолог, кандидат когнитивных наук Кристиан Джарретт, автор книги «Будь тем, кем хочешь: Наука о том, как изменить себя»³⁴. – Мы наделяем наши вещи личными смыслами. Они становятся продолжением нас самих или тех, кому принадлежали раньше, таким образом связывая нас с прошлым или близкими людьми. Было бы неразумно считать, что вы можете выбросить такой предмет, не понеся эмоциональных затрат». Проще говоря, не надо стыдиться привязанности к любимым старым вещам и нежелания расставаться с ними. Любопытно, что для большинства из нас самые ценные предметы – отнюдь не обычные потребительские товары: домотканый плед нам дороже, чем магазинный, а семейное фото хранит больше душевного тепла, чем кухонный комбайн (но именно комбайн нас обычно убеждают купить).

Вуд убеждена, что выбрасывать что-то стоит только тогда, когда вы искренне этого хотите. «Не корите себя, если вы хотели расчистить полочку, а в итоге просто все протерли и поставили назад. Подумайте лучше, какая радость для всякого гостя – возможность увидеть сочетание ценных и случайных предметов, рассказывающих историю жизни хозяев». Ей не нравится, что минимализм стал в массовом сознании не то самым правильным, не то и вообще единственно возможным образом жизни лишь потому, что сейчас он в моде и восхваляется на каждом углу. Между тем в научной литературе все чаще высказывается мнение, что определенная доля хаоса способствует творчеству, – в противовес другим исследованиям, утверждающим, что беспорядок мешает нам ясно мыслить. Глядя на свой захламленный письменный стол, за которым написала уже 13 книг, я скорее согласна с первым из этих тезисов³⁵.

«Выбирая минимализм своим базовым стилем только потому, что не уверены в своем умении сочетать разные вещи, вы себя в каком-то смысле ограничиваете, – говорит Вуд. – Если ваш дом оформлен в бежевых тонах, потому что вам нравится этот цвет, – прекрасно. Но, на мой взгляд, мы не рискуем привносить свою индивидуальность в наше жилое пространство, потому что не знаем, как это повлияет на рыночную стоимость дома. Мы стали бояться экспериментировать с нашими интерьерами».

Даже такой идеолог минимализма, как Джошуа Беккер, автор книги «Меньше значит больше: Минимализм как путь к осознанной и счастливой жизни»³⁶, вовсе не стремится избавиться от всех своих вещей. «Моя цель заключается не в том, чтобы иметь как можно меньше, – говорит он мне. – Моя цель – иметь ровно столько, сколько нужно именно мне. Свою первую книгу я хотел назвать "Оптимум"³⁷, но издателям этот вариант не понравился. Смысл именно в необходимом количестве вещей. Я не хочу страдать ни от их избытка, ни от их недостатка. Для каждого человека оптимальное количество вещей будет своим – все зависит от семьи, места жительства, карьеры, увлечений. Ведь все мы уникальны и имеем разные потребности».

«Если господствующий сегодня стиль слишком навязчив, если мы говорим, что вещи должны выглядеть определенным образом, – это тоже может навредить, – продолжает Вуд. – Подлинный вкус всегда субъективен. У разных людей – разные представления о красоте». Она права. Мы любим повторять, что вкус субъективен – и это действительно так, – но на деле нередко называем хорошим вкусом всего лишь умение следовать выученным правилам визуального языка в определенной сфере жизни, будь то дизайн интерьера, кулинария, мода, музыка или театр. Главным показателем вкуса стало простое знание правил игры, так что подбор диванных подушек может и не отражать истинные предпочтения человека. И это создает определенный дискомфорт для окружающих. Моя подруга Кэти однажды рассказала, что одна из ее приятельниц попросила не делать уборку, приглашая ее в гости: «Пожалуйста, не наводи порядок ради нас. Мне приятнее приходить в нормальный человеческий дом».

«Мы тратим столько сил – физических и душевных, – начищая дом перед приходом гостей, – говорит Кэти, – а в результате они могут почувствовать себя неуютно. Мне и самой, когда я иду в гости, приятнее войти в живой, радушный дом, а не в стерильную операционную».

Все упирается в личные предпочтения – а иначе и быть не может, ведь дом – это наше самое что ни на есть личное пространство, где мы вправе делать практически все, что хотим. Сайкс, например, терпеть не может захламленность. «Нет ничего плохого в стремлении разложить все по полочкам, – говорит она. – В сложные моменты я использую проверенное средство, чтобы прийти в себя, – разбираю специи или навожу порядок в кладовке под лестницей». Писательница Кейтлин Моран тоже сторонница чистоты и организованности, причем стала ей потому, что выросла в полном хаосе.

«Восемь детей в доме с тремя спальнями, – рассказывает она, – мыши, крысы, все валяется где попало – в общем, полный бардак, Чтобы что-нибудь найти, приходилось каждый раз рыться в груде барахла на полу – именно так у нас хранилось большинство вещей. В 18 лет переехала в Лондон и привезла домашние привычки с собой: в моем доме тоже завелись грызуны, CD-диски я не убирала в футляры, одежду швыряла на пол. У меня была собака, которая сильно линяла, но я даже не пылесосила. В общем, кошмар, а не дом. А потом я переехала к мужу, который оказался очень организованным человеком. Мое приданое состояло из большого мусорного пакета с одеждой – и сверху полная пепельница. Поначалу его аккуратность меня ужасала, потому что казалась чем-то занудным, обывательским. Но когда у меня появились дети и я стала много работать, так что на быт оставались буквально считаные минуты, меня начало раздражать, что из-за беспорядка я ничего не успеваю. Хочу пропылесосить гостиную, а пылесос завален каким-то барахлом, фильтр забит и запасных нет, потому что никто вовремя не озаботился их покупкой, – и все, пылесосить нельзя, уборка откладывается как минимум на день. И я поняла: если у меня получится упорядочить свою жизнь, я перестану терять время даром. Появится свободная минутка – сделаю что-нибудь полезное и пойду дальше, а не буду злиться из-за того, что не могу найти нужные вещи».

«А кому-то нравится жить в окружении вещей, разбросанных как попало. Им так удобней, не стоит к ним цепляться, – продолжает она. – Нужно отдать должное любителям хаоса. Не всем нужен идеальный порядок в доме: кто-то предпочитает плавать среди своего барахла словно рыба в коралловых рифах, время от времени восклицая: "А-а, так вот где оно лежало!"»

Согласно книге «Эффективный беспорядок»³⁸, «порядок и чистота могут обходиться неоправданно дорого». В полном хаосе жить невозможно, утверждают ее авторы Дэвид Фридман и Эрик Абрахамсон, однако неупорядоченные системы часто оказываются более устойчивыми и гибкими. Они считают, что стремление к безукоризненному порядку может обернуться пустой тратой времени и денег, – и не раз демонстрируют это на страницах книги. По их мнению, «люди, организации и системы, допускающие в своей деятельности разумную долю неорганизованности, часто оказываются более эффективными, устойчивыми, креативными и производительными, чем высокоорганизованные». Нас приучили видеть в упорядоченности безусловное благо, и мы даже не задаемся вопросом, так ли это на самом деле.

Ори Брафман – заслуженный преподаватель Школы бизнеса Хааса Калифорнийского университета в Беркли и автор нескольких книг, среди которых «Принцип хаоса: Случайности и сбои как ключ к инновациям, эффективности и успеху» (Chaos Imperative: How Chance and Disruption Increase Innovation, Effectiveness, and Success). Он размышляет о беспорядке организационном и психологическом не меньше, чем о физическом. «На мой взгляд, приходится выбирать – либо предсказуемость, либо что-то действительно интересное. Совместить их невозможно», – говорит он.

У Брафмана есть неожиданное для серьезного ученого увлечение: он преданный поклонник Burning Man – ежегодного музыкального и арт-фестиваля в пустыне Блэк-Рок, где ничего не покупается и не продается, а инфраструктура и удобства вроде еды и воды сведены к возможному минимуму. «Самое потрясающее в Burning Man – это свобода от всех социальных и экономических систем, ты оказываешься посреди пустыни, без начальников и правил, и никто не говорит тебе, куда идти и что делать. И вот этот хаос, отсутствие привычных структур приводят тебя в особое состояние психики, которое очень трудно объяснить тем, кто на фестивале никогда не бывал. Мой брат-психолог недоумевает: "То есть ты платишь бешеные деньги, чтобы пользоваться биотуалетами посреди пустыни? И охота тебе так над собой издеваться?" Но вот ты приезжаешь туда и думаешь: "А как бы выглядел мир без торговли? Что, если бы все строилось на обмене?" Да, люди тратят немалые деньги ради того, чтобы меняться безделушками в пустыне. Но эти особые условия открывают в людях невероятное, небывалое в обычной жизни великодушие. И оттого, насколько это невероятно, ты еще больше проникаешься теплом к людям вокруг и начинаешь воспринимать себя и других совсем не так, как в обычной жизни, когда действуешь автоматически. Мы ведь живем на автопилоте, нам нужны такие встряски, чтобы взять штурвал в свои руки. На протяжении долгого времени самые богатые участники фестиваля нанимали людей, которые ставили им палатки и носили воду. Такой подход портил всю атмосферу, так что организаторы в конце концов его запретили. Суть в том, что в хаос надо погрузиться всем вместе. Я не большой специалист по паломничествам, но именно такое сравнение мне приходит на ум».

В свободе от жестких рамок Брафман находит и радость, и вдохновение. Однако дома свою любовь к хаосу ему приходится сдерживать. «Я от природы большой неряха, а живу как в музее: жена обожает чистоту. И я стараюсь обуздать свой бардак, чтобы его островки в доме становились все меньше и меньше. Не хочется без нужды навязывать жене свою неаккуратность. Мне кажется, в браке лучше ориентироваться на стандарты более организованного супруга: я, например, не против жить в чистом доме, а вот жена бы с ума сошла от бардака, который мне вполне комфортен». Как человек, живущий с гораздо более аккуратным партнером, могу только согласиться. Как и Брафман, я ограничила свой личный хаос определенными шкафами. Я помню, как нелегко пришлось моему мужу, когда у нас был один длинный рабочий стол на двоих, – моя половина была завалена бумагами, книгами, проводами и лампами, а его сторона выглядела настолько безупречно, словно за ней работал монах-аскет. «Когда я заселяюсь в гостиницу, мой чемодан будто взрывается, и все лежит там, куда упало, я ничего не убираю. Меня это вполне устраивает; больше скажу – мои самые плодотворные творческие периоды прошли в полнейшем бардаке, а лучшие тексты родились из самых небрежных, неразборчивых черновиков».

Поскольку я работаю одна, мои дни часто бывают хаотичными и неорганизованными, но при этом творческими и продуктивными. (Только, пожалуйста, не советуйте мне Trello³⁹. У меня все в порядке. Я написала 13 книг в своем режиме. Как-нибудь справлюсь и дальше.) Я часто начинаю день, не имея ни малейшего понятия, чем буду заниматься, особенно когда нахожусь в процессе написания книги. Я привыкла работать спонтанно, порой мне даже кажется, что я почти не контролирую процесс – особенно если я еще не создала значительного объема текста. Но я знаю, что для меня этот подход идеален, и никогда не сомневаюсь, что в конце концов все сложится. Именно так мне особенно легко (и увлекательно!) удается сочинять тексты и решать нестандартные задачи. В большинстве компаний такую нестабильную манеру работы не потерпели бы – и это вполне понятно; она, собственно, и подходит не всем. Но меня всерьез интересует: почему мы настолько привержены жестким правилам? Нам очень хочется и определенности, и неординарных результатов. Но усидеть на двух стульях нельзя: творчество не дружит с предсказуемостью. Мы мечтаем получить опыт участия в Burning Man, но при этом не хотим, чтобы в глаза попал песок.

Фридман и Абрахамсон отмечают, что рабочий стол Альберта Эйнштейна – как и столы многих других гениев – всегда пребывал в поразительном беспорядке. Так что в следующий раз, когда кто-то вышестоящий велит вам убраться на рабочем месте (или в ящике с носками), смело отвечайте, что величайшим умам человечества удавалось успешно работать в обстановке полного хаоса, – так что, вполне вероятно, это получится и у вас.

Вместо того чтобы подгонять свою жизнь под стандарт, который мы не выбирали, нужно просто дать себе время понять, как мы сами хотели бы жить. Нравятся нам наши вещи или они для нас обуза? Нужно избавиться от лишних или достаточно привести их в порядок? Возможно, неловкость, вина и даже стыд за состояние собственного дома на самом деле навязаны нам извне? Это вовсе не то же самое, что реальный дискомфорт от беспорядка. Корректно ли вообще называть наше жилье захламленным, учитывая, что несправедливая экономическая система вынуждает многих из нас ютиться в крошечных квартирках или домах?

Кому-то, например Сайкс, расхламление действительно помогает. А у кого-то, как у меня, вещей всегда как будто чуточку больше, чем надо. Но я же не провалила экзамен на взрослую жизнь лишь потому, что из моего шкафа периодически вываливается куча пижам. Мне нравятся огромные пыльные кипы разных книг и журналов под кроватью и на столе – я живу так с тех самых пор, как научилась читать, и не намерена ничего менять. У меня много старых (и даже сломанных) украшений, которые я никогда уже не надену, – но и избавляться от них не хочу. Стала бы моя жизнь заметно легче, если бы я не таскала с собой немного больше, чем вмещает моя сумочка? Возможно. Предпочла бы я, чтобы из-за моего дивана не торчали принадлежности для йоги, коробка с игрушечной гоночной трассой и детский мольберт? Несомненно. Но бросает ли моя манера обращаться с вещами тень на мой моральный облик? Следует ли считать меня (или кого угодно еще) плохой из-за того, что дверцы моего шкафа не закрываются до конца и я до сих пор не могу расстаться с устаревшими учебниками по специальности, которую получила 23 года назад? Однозначно нет.

Усталость

Два момента по поводу сна. Во-первых, в прессе часто встречаются пугающие статьи на эту тему, но на самом деле не стоит бояться ни самого сна, ни его нехватки. В ваших привычках нет ничего плохого – вопреки громким заголовкам, не существует идеального для всех режима сна (кому еще случалось не спать в три часа ночи, переживая, что уже три часа ночи, а вы не спите?). Во-вторых, распорядок дня, который нам навязывает общество, часто не совпадает с нашим естественным ритмом сна и бодрствования, что, вероятно, и служит одной из причин постоянной усталости.

Я – сова. Будь моя воля, я бы ложилась около часа ночи и вставала примерно в половине девятого утра. В молодости, когда мне было чуть за 20, я работала менеджером бара и вполне могла себе позволить такой режим. К сожалению, мир в основном подстраивается под жаворонков, которые ложатся спать, как раз когда вечер становится интересным, а встают в такую рань, когда нормальный человек просто не может бодрствовать. За одним из таких я замужем. Он любит проснуться в шесть утра и затемно пойти в спортзал. Пару раз я пыталась последовать его примеру, и каждый раз меня мутило оттого, что я заставляю себя вставать в такое время без веской причины. Для меня раннее пробуждение возможно лишь в том случае, когда оно сдобрено порядочной дозой адреналина, – например, когда нужно успеть на самолет или выступить в прямом эфире на телевидении.

Несколько месяцев назад я написала для The Guardian заметку о так называемой прокрастинации в ущерб сну (она же «прокрастинация из мести»). Речь о ситуации, в которой мы, желая выкроить немного времени для себя после тяжелого дня, засиживаемся допоздна и за это благословенное ночное уединения платим еще большей усталостью. Это явление появилось в Китае в среде работников, вынужденных трудиться по чудовищному расписанию «9–9–6» (то есть с девяти утра до девяти вечера шесть дней в неделю). Термин быстро распространился на Запад, пусть и в несколько неуклюжем переводе, точно описывая привычку многих из нас: красть часы у собственного сна, чтобы тем самым возместить время, потраченное днем на бесконечные хлопоты.

В той статье я перечисляла возможные способы борьбы с этой напастью: больше солнечного света днем, меньше яркого искусственного освещения вечером, чтобы вовремя запустить выработку гормонов сна; отказ от телевизора, смартфона и компьютера перед сном; различные уловки, помогающие настроить себя на отход ко сну, – например, пораньше переодеться в пижаму. В тот момент я не сомневалась, что сама окончательно распрощалась с этим видом прокрастинации, о чем и заявила гордо в статье, но не прошло и месяца, как я вернулась к прежним привычкам – а с ними вновь пришло чувство вины за то, что я лишаю себя сна непонятно зачем.

Но недавно, очередной (поздней) ночью, мне вдруг подумалось: а что, если прокрастинация в ущерб сну – системная проблема, как и многие другие? Что, если такие, как я (преимущественно женщины, но не только), сталкиваются с невыполнимой задачей? Что, если в сутках, расписанных по всем правилам культа продуктивности, культуры суеты и перфекционизма, мы просто не можем вести себя иначе? Откладывая отход ко сну, я отвоевываю себе время, когда меня никто не беспокоит, ничего от меня не требует и я просто могу побыть собой – развалиться на диване, не пытаясь втянуть живот. Никто на меня не смотрит, никому нет дела до того, чем я занята. Это единственный момент за день, когда я свободна от всякого давления.

В той статье я приводила совет специалистов: если вы хотите засиживаться по ночам, выделите время для себя в течение дня. Я была в восторге: «Точно! Вот оно!» – и где-то неделю пыталась следовать этому совету. Но найти свободное время в течение дня оказалось невозможно – все уже было занято: в светлое суток я не могу побыть наедине с собой и при этом зарабатывать, а также выполнять все те обязанности, которые возложены на меня рабочими проектами, карьерой, детьми и семьей, не говоря уже о поддержании собственного физического и психического здоровья, например физкультуре. Потому что днем бодрствуют те, кто чего-нибудь от меня хочет, нуждается во мне или платит мне за работу.

Это не значит, что я неудачница, мало работаю над собой в терапии или недостаточно борюсь с привычкой всем угождать.

Ничего подобного. Истоки проблемы лежат в самом устройстве нашего общества и тех непомерных требованиях, которые оно предъявляет к каждому взрослому своему члену. Беда не в том, что я постоянно стараюсь всем угодить (хотя это так), и не в том, что я перфекционистка (хотя это тоже так), а в том, что от меня – как и от каждого из нас – ждут того, что противоречит нашей природе. Людям (в особенности женщинам, но, повторюсь, не только им) навязывают неестественные для них модели поведения, при этом вручив им смартфоны, лишающие возможности «оставить работу в офисе». Неудивительно, что в результате мы спасаемся «прокрастинацией из мести» – попыткой выкроить из суток час-другой, чтобы побыть наедине со своими мыслями. И эту проблему не решить, предложив выделить себе полчаса днем, – ведь как раз днем те, кому что-то от тебя нужно, бодрствуют. В результате кто-то постоянно тебе пишет, заваливает сообщениями в корпоративном чате, кто-то забыл физкультурную форму, а кто-то не может найти ту квитанцию и интересуется, почему не работает отопление. Кому-то нужно выставить счет, сдвинуть дедлайн и внести изменения в ТЗ, кому-то – найти рецепт на лекарство, кому-то – приготовить чего-нибудь вкусненького, и так до бесконечности.

Потому-то люди вроде меня и не ложатся до глубокой ночи: ведь только тогда наступает счастливая пора, когда никто тебя не дергает, ни о чем не просит и ничего от тебя не хочет. Потребность в таких моментах абсолютно нормальна, что и делает проблему неразрешимой. Но не полезно ли иногда признать, что не все наши проблемы имеют решение? Не корить себя за недостаточное усердие в его поисках, а честно сказать: решения нет? Потому что корень проблемы – в системе, в том, что мы требуем от людей, а не в самих людях.

Рассел Фостер – профессор сна и циркадной нейробиологии, директор Наффилдской офтальмологической лаборатории в Оксфордском университете, а также автор книги «Время жизни: Что говорят последние научные открытия о наших внутренних часах и как использовать эти знания на благо своего сна и здоровья» (Life Time: The New Science of the Body Clock, and How It Can Revolutionize Your Sleep and Health). Наука о сне еще очень молода, но все, что нам известно, известно и Фостеру – как и то, какой тревогой окружена тема сна в современном мире. «Появился даже своего рода невроз, при котором люди начинают слишком зацикливаться на том, чтобы вовремя лечь и проспать нужное количество времени, – говорит он мне из своего кабинета в Оксфорде. – А СМИ, как и эти ужасные приложения для отслеживания сна, только усугубляют ситуацию».

Фостер, что вполне понятно, недоволен тем, как сон и усталость преподносят в СМИ, в особенности тем, что определенные типы сна и его продолжительность возводят в абсолют. Он рад, что мы стали больше задумываться и узнавать об этой области жизни, которая стала предметом серьезных исследований всего около четверти века назад, но ему вовсе не по душе то, какой стресс вызывают у нас все эти книги, статьи и приложения. Нас все время пытаются убедить, что мы спим неправильно, прямо-таки ужасно, но это ложь.

«Незадолго до пандемии у меня спросили – серьезно, я не шучу: "Мне не удается спать по восемь часов каждую ночь – это значит, что я умру?" На что я ответил: "Когда-нибудь, конечно, умрете. Но точно не оттого, что спали меньше восьми часов в сутки". Другой человек пожаловался на то, что, согласно специальному приложению, у него была слишком короткая фаза глубокого сна. Выяснив, что глубокий сон должен приходиться на первую половину ночи (что правда), он ставил будильник на три часа, чтобы встать и посмотреть результат в приложении. Вот до чего мы докатились».

Есть ли вообще толк от приложений для сна? «Они могут приблизительно определить, когда вы легли и проснулись, а также просыпались ли вы ночью. Во всем остальном они крайне ненадежны, так что их сообщения про качество вашего сна можно просто игнорировать». Скромные исследования, на которые ссылаются, пытаясь подтвердить полезность этих приложений, Фостер также оценивает невысоко: «Ни одно из этих приложений не одобрено Администрацией по контролю за продуктами питания и лекарствами. Ни одно не рекомендуется официальными сомнологическими сообществами». Фостер полагает, что рынку такого рода продуктов свойственна большая текучесть: на нем все время появляются новые покупатели, но большинство из них вскоре прекращает пользоваться приложением. «Но есть и те, кто всерьез увлекается этими приложениями и становится буквально одержим режимом своего сна. Отчасти это неплохо – для нашего здоровья важно обеспечить себе качественный ночной отдых. Но не следует при этом впадать в фанатизм и излишнюю тревогу, ведь характеристики сна сильно различаются у разных людей и меняются на протяжении жизни». Например, в возрасте около 10 лет наш организм начинает все сильнее сдвигать время отхода ко сну на более поздние часы. Этот процесс продолжается у подростков и молодых людей, достигая своего пика в период от 20 до 30 лет, а к 50–60 годам наш цикл обычно смещается в обратную сторону – мы начинаем раньше ложиться и раньше вставать по утрам.

Как говорит Фостер: «Сон – как размер обуви: не существует единого стандарта для всех. Это динамический процесс, подобный сознанию. Мало кто знает, что естественный цикл вовсе не предполагает целую ночь сна без пробуждений. Существуют прекрасные исследования, показывающие, что исторически сон был двухфазным или многофазным – вы засыпаете, ненадолго просыпаетесь, снова засыпаете, снова ненадолго просыпаетесь». Не зная, что это совершенно нормально, мы часто паникуем, проснувшись глубокой ночью.

Коллеги Фостера проводили эксперименты, воссоздающие условия жизни до искусственного освещения: сутки для испытуемых состояли из 12 часов света и 12 часов темноты, оставляя таким образом больше времени для сна. «В таких условиях большинство людей естественным образом переключаются на многофазный или двухфазный сон – но сегодня об этом почти не говорят». Незнание этого механизма, как считает Фостер, со многими сыграло злую шутку в начале пандемии COVID, когда у многих исчезла необходимость рано вставать и появилось больше возможностей для сна. «Они тоже непроизвольно переходили в режим двухфазного или многофазного сна – но, просыпаясь среди ночи, пугались и не могли снова заснуть. Одной причиной была, безусловно, тревога, связанная с пандемией, а второй – мысль, что заснуть теперь все равно не удастся, поэтому лучше выпить кофе и проверить почту».

Мои дети не давали мне нормально выспаться добрых семь с половиной лет с того дня, как я впервые стала мамой: каждый из них просыпался за ночь хотя бы раз, а то и по два–три раза, и нередко бодрствовали час, а то и дольше. Само собой, меня беспокоили мысли о том, как это может отразиться на здоровье моего мозга и остального организма – как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. Прежде всего, говорит Фостер, нам пора перестать судить родителей так строго. Норма, согласно которой большинство родителей воспитывают детей сами, без посторонней помощи, окончательно установилась только к середине XX в. «Мне кажется, об этом очень важно говорить, – замечает он. – Наша культура отказалась от модели расширенной семьи, в которой множество людей жили под одной крышей или по соседству, так что рядом с молодой матерью всегда были какие-то родственницы. Теперь мы перешли к нуклеарной семье, в которой ответственность за заботу о детях целиком ложится на плечи родителей».

Я сама не раз задумывалась об этом, особенно во время локдауна из-за пандемии. И мои родители, и родители моего мужа прекрасно ладят с внуками и могли бы за ними присматривать. Но они живут в двух–трех часах езды от нас, так что во время изоляции никакой поддержки от них мы получить не могли. Сейчас мы можем попросить их приехать и помочь (и делаем это), но ночной уход за детьми с самого их рождения целиком и полностью лежал только на нас, и большинство знакомых мне родителей оказались в той же ситуации. Словами не описать, насколько это выматывает (писательница Хелен Расселл, описывая мне похожий опыт, говорила об «усталости, вызывавшей измененное состояние сознания» – по-моему, очень точно). Доходило до того, что я не могла вспомнить названия самых обычных предметов. Однажды я настолько переутомилась, что отключилась за рулем и чуть не врезалась в другую машину. Около 20% аварий со смертельным исходом связаны с тем, что водитель уснул за рулем, причем в ранние утренние часы этот риск повышается⁴⁰; алкогольное опьянение, для сравнения, приводит к 31% всех смертельных аварий⁴¹. В британском правительстве обсуждается идея ввести правовую ответственность за вождение в состоянии повышенной усталости, что, как у них обычно бывает, переворачивает проблему с ног на голову. Дело же не в том, что водитель садится за руль уставшим, а в причинах, которые его к этому привели, – будь то работа в ночную смену, проблемы с физическим или ментальным здоровьем, переработки, необходимость совмещать несколько работ или же непомерный груз домашних обязанностей. Почти никто не садится за руль обессиленным, если может позволить себе этого не делать⁴².

Я выла и рыдала от усталости. Мне казалось, что я живу под водой, с трудом двигаясь сквозь тяжелую, преломляющую очертания предметов толщу. Порой я думала, что от детей, рождения которых я так ждала, нет и не может быть никакой радости. Усталость обостряет чувство голода и притупляет гормональные сигналы о насыщении. Но даже будь это не так, я все равно подсела бы на сахар, кофе и шоколадные батончики, лишь бы пережить то время, хотя ни моему мозгу, ни телу в результате лучше не стало (в частности, после кофе мне всегда тяжелее засыпать). Переутомление отразилось и на моей памяти: целые куски того жизненного периода из нее просто выпали, а другие, напротив, сохранились настолько осязаемо реальными, что я стараюсь о них не вспоминать. Даже сейчас, услышав тявканье лисы в ночном саду или плач какого-то ребенка за окном, я невольно вздрагиваю всем телом – оно слишком хорошо запомнило, как я вскакивала по ночам на детский плач, прежде чем осознавала, что проснулась.

«В природе приматы заботятся о детенышах сообща: семейной, дружеской или иной группой, – говорит Фостер. – Этот груз не ложится целиком на родителей – а точнее, матерей, – как это почти всегда происходит <в человеческих семьях>». Родители XXI в. еще не вполне осознали, что планка, которую поставило им общество, практически недостижима. «Отсюда и то тяжкое чувство вины, которое иногда испытывают молодые матери. Их преследует ощущение, что они не справляются, – но это и правда невозможно, мы как вид не приспособлены растить детей в одиночку. Это слишком тяжело. Просить о помощи или привлекать к заботе о ребенке других людей – не признак слабости».

Вместо этого многие родители упрекают себя в том, чего совершенно не следует стыдиться: в том, что у них не получается приучить ребенка ко сну и вообще стать идеальными чуткими, бережными, добрыми и веселыми мамами и папами, как им бы хотелось. Между нами говоря, большинство – если не всех – детей вообще невозможно «приучить ко сну». Всякий, кто утверждает обратное, или заблуждается, или врет. Лучшее, на что может рассчитывать семья с маленьким ребенком, – это пережить каждую ночь с наименьшим ущербом для всех участников процесса. А еще мы стыдимся, что не наслаждаемся этими «драгоценными мгновениями». Говоря откровенно, всякого, кто начинал увещевать меня, как важно «радоваться каждому моменту», ведь «они пролетят так быстро», мне хотелось хорошенько треснуть. Я не видела в этих моментах особой радости. Среди них было слишком много трудных, часто невыносимых, а порой даже пугающих. И не так уж быстро они пролетели.

А вот о чем не стоит беспокоиться, так это о том, как скажутся ночные бдения – вне зависимости от их причины – на нашем мозге в отдаленном будущем. Есть веские причины, по которым сном без необходимости не следует жертвовать, но если ваш недосып не длится десятилетиями, беспокоиться не о чем. Просто повседневная жизнь станет немного паршивей. «Известно, что в краткосрочной перспективе недостаток сна вреден, но этот вред обратим», – говорит Фостер. Работа в ночную смену – совсем другое дело: доказано, что она может приводить к долгосрочному ущербу для здоровья, – однако, как отмечает Фостер, его можно уменьшить при помощи полезных привычек, например физических упражнений. «Работа по ночам в течение двадцати лет или более повышает риск ишемической болезни сердца, рака и других заболеваний. Но эти риски начинают проявляться только спустя пять, десять, а то и пятнадцать лет. Те относительно кратковременные нарушения сна, с которыми сталкиваются родители младенцев, не наносят долгосрочного вреда – это просто сиюминутные неприятности».

Длительная нехватка сна вредна потому, что она заставляет работать ось стресса. «Стресс чем-то похож на первую передачу в автомобиле, – объясняет Фостер. – Он дает отличное ускорение, но если все время ехать на первой передаче, двигатель не выдержит и развалится. В этом и заключается главная опасность хронических и продолжительных нарушений сна и циркадных ритмов. Борясь с естественными позывами ко сну, вы активируете ось стресса. Кровь накачивается глюкозой, повышается артериальное давление – короче, принудительно включаете все те механизмы, которые нужны нашему телу, чтобы в случае опасности заставить вас драться или бежать. Если это происходит в течение длительного времени, в организме возникает все больше и больше неполадок».

Причина, по которой некоторые мои воспоминания стерлись, а другие причиняют боль, заключается в том, что «уставший мозг запоминает негативные переживания, а положительные забывает», говорит Фостер. А туман в голове и отупение объясняются тем, что «усталость мешает мозгу усваивать информацию и находить нестандартные решения перед лицом сложных проблем». Исследования в сфере решения проблем доказали, что во время сна наш мозг не просто отдыхает, а обрабатывает информацию. Если бы мы лучше понимали, сколько невероятного потенциала скрыто во сне, как он в действительности питает наши силы и продуктивность, креативность, чувство юмора, эмпатию, самообладание, – тогда, возможно, мы уделяли бы ему немного больше внимания. Если мы не высыпаемся, то все, что делает нас замечательными личностями, отходит на второй план. Именно поэтому мы чувствуем себя не в своей тарелке после пары бессонных ночей. «Сном нельзя пренебрегать. Говорю это не для того, чтобы вас напугать, просто предлагаю расставить приоритеты. Если такая цена вас устраивает – пожалуйста. Это ваш выбор».

Пытаясь разобраться в проблеме усталости, мы должны найти ответ на два ключевых вопроса: правда ли, что мы стали спать меньше, и сколько, собственно, мы должны спать? В статье «Нет, мы не страдаем от эпидемии бессонницы», опубликованной в 2016 г. в журнале New York Magazine, отмечалось, что журналисты бьют тревогу по поводу повального недосыпа по крайней мере с 1957 г.⁴³ Мы с тоской вспоминаем золотые времена до электрического освещения, телевизоров и смартфонов, когда якобы все поголовно спали по восемь-девять часов в сутки и горя не знали. Но правда ли это? Нельзя сказать точно: люди прежних эпох переживали из-за режима куда меньше, чем мы, так что никто не утруждал себя фиксацией данных об особенностях сна на уровне популяции. При этом исследования, охватывающие период в последние 50–60 лет, в основном показывают, что спать мы стали больше, а доля систематически недосыпающих людей (то есть тех, чей сон длится меньше шести часов в сутки) уменьшается. Вообще похоже, что в среднем большинство людей спали (и спят сейчас) в среднем по семь часов в сутки – если сделать скидку на то, что дневники сна, как и дневники питания, не могут быть полностью надежны. Люди помнят то, что хотят помнить, а еще мы, будем откровенны, любим привирать – сознательно или нет. Похоже, это в равной степени относится как к охотникам-собирателям древнего мира, так и к жителям современных мегаполисов. Исследование, проведенное в 2022 г. в Кембриджском университете нейропсихологом Барбарой Саакян, показало, что семь часов – нормальное количество сна по меньшей мере для людей среднего и старшего возраста (с оговоркой, что речь идет о среднем значении, которое может отличаться от индивидуальных потребностей индивидов), так как существенное отклонение в меньшую или большую сторону может приводить к ухудшению когнитивных функций⁴⁴.

Для некоторых из нас проблемы со сном связаны с самой структурой общества или условиями жизни. И для многих – например, родителей маленьких детей, опекунов, ухаживающих за больными или немощными близкими, да и просто всех, кто по какой-то причине живет в постоянном стрессе, – легких решений зачастую нет, и им крайне неприятны советы в духе «просто попробуйте раньше ложиться». Тем не менее к замечаниям Рассела Фостера стоит прислушаться. Сон – это очень важная вещь, и все мы только выиграем, сделав для его улучшения то, что в наших силах. Давайте только покончим с чувством вины и тревожностью, перестанем мучительно подгонять свой сон под несуществующие стандарты.

«Чтобы понять, достаточно ли вы спите, – говорит Фостер, – ответьте на несколько вопросов: тяжело ли вам справляться с повседневными делами? Нужно ли вам заводить будильник, чтобы проснуться? Много ли времени вам нужно, чтобы встать? Ощущаете ли вы с утра разбитость, сонливость? Пьете ли вы напитки с содержанием кофеина, чтобы взбодриться? Испытываете ли вы потребность отоспаться в выходные? Если хотя бы на часть вопросов вы ответили положительно, значит, имеет смысл что-то с этим сделать».

Если вы сова, то прирожденный хронотип, к сожалению, изменить не удастся, однако сдвинуть свои внутренние часы на более ранее время вам может помочь яркий свет по утрам. «Заведите будильник на то время, когда вы хотите встать, а утром, проснувшись, либо сразу выйдите на солнечный свет, либо посидите немного перед специальной лампой для светотерапии. Научно доказано, что воздействие света в начале дня сдвигает биологические часы вперед, помогая вам просыпаться раньше, а яркий свет по вечерам, наоборот, заставляет вас ложиться позже, – говорит Фостер. – Разумеется, существуют и другие факторы, например генетика или возраст. Однако свет – один из эффективных и, к сожалению, недооцененных способов корректировки хронотипа».

Он также подчеркивает принципиальное различие между сонливостью и утомляемостью. «Первая снимается обычным сном, а вторая сопровождается апатией и притуплением эмоциональных реакций. Повышенная утомляемость, как правило, сигнализирует о физиологических проблемах, не связанных с расстройствами сна». Иными словами, если вас преследует необъяснимое чувство усталости, стоит пройти обследование. Я, например, месяцами (если не годами) страдала от хронической усталости, и недавно у меня обнаружили дефицит витамина D, который ведет к позднему засыпанию, ухудшению сна, повышенной утомляемости, снижению настроения, болям в мышцах и суставах и множеству других симптомов. Теперь я принимаю добавки и очень надеюсь, что через несколько месяцев моя жизнь – и во сне, и наяву – наконец-то придет в норму.

«В большинстве случаев у людей проблемы не со сном, а с тревогой или стрессом», – продолжает Фостер. Поэтому главная задача – борьба со стрессом, связан он с утомлением или нет. «Стресс – злейший враг сна».

Парадокс как раз в том, что довольно трудно убедить себя не волноваться, когда ты ни с того ни с сего проснулся среди ночи. «Нужно просто знать, что в этом нет ничего необычного, что это происходит со всеми, вы не один такой. Понимание, что это нормально, помогает подойти к ситуации более рационально, и тогда справиться с ней будет легче». Фостер недавно открыл для себя техники осознанности в качестве средства для борьбы с ночной тревожностью (подробный их разбор можно найти далее, в главе «Неосознанность»). «Раньше я не воспринимал эти техники, ставил их в один ряд с энергией кристаллов и прочей эзотерикой; я был настроен излишне скептически – и, как выяснилось, сильно ошибался. Изучив вопрос повнимательней, я понял, что это прекрасный способ расслабиться. Эти техники работают». А если осознанность не подходит? «Значит, надо искать то, что подойдет именно вам, – главное, чтоб это был не виски». Седативный эффект алкоголя помогает заснуть, но затем полностью разрушает процесс сна, и не только из-за мочегонного эффекта: он резко запускает метаболизм и сокращает циклы сна, через которые мы проходим в течение ночи⁴⁵. Так вот почему я столько раз просыпалась наутро совершенно разбитой после, казалось бы, безобидной порции спиртного. Оказывается, и пары бокалов достаточно, чтобы испортить себе всю ночь (да, это неприятная новость для тех, кто привык снимать стресс небольшой дозой алкоголя, и да, мне явно следует поискать для этого другие способы).

Еще один источник тревоги, который смело можно отбросить, – кошмары и другие яркие сновидения. «Многие считают, что сны предсказывают будущее, и очень из-за них переживают, – говорит Фостер. – Но бояться тут нечего. Сновидения – это всего лишь следствие нормальной работы мозга. Мы пока еще не до конца понимаем, что они означают, но похоже, что во время фазы быстрого сна, когда мы видим самые яркие сны, происходит некая переработка эмоций. Так мозг пытается справиться с тревогой. Если бы сны сообщали нам что-то важное, мы бы запоминали их гораздо чаще. Будь у них практический смысл, мы чисто физически воспринимали бы их иначе. А на самом деле мозг просто собирает разрозненные впечатления в единую картину мира, пытаясь разобраться в этой головоломке».

Хотя этот совет из категории «проще сказать, чем сделать», для улучшения сна Фостер также советует не наедаться на ночь. «Мы биологически так устроены, что в первой половине дня наш организм сжигает калории, а во второй – накапливает неизрасходованное. Мы же часто пропускаем завтрак, потому что спешим на работу, а вместо обеда перекусываем бутербродами прямо на рабочем месте. В итоге основной прием пищи у нас происходит в самом конце дня, когда мы возвращаемся с работы. Наш распорядок дня сильно изменился с 1950-х гг., когда многие работники уходили домой на обед. Теперь многие работают далеко от места, где живут, так что дорога может занимать до двух часов, – неудивительно, что мы получаем основную долю калорий в конце дня, а не в начале. Хорошим выходом в таких обстоятельствах был бы более сытный обед и легкий ужин».

Полностью изменить сложившийся распорядок дня, конечно, очень сложно, однако надо заметить, что привычная нам трехразовая схема питания появилась не так давно. В Средневековье состоятельные люди завтракали очень рано, устраивали подобие обеда уже в девять или десять часов утра и успевали поужинать до заката. Сведения о режиме питания в эпоху Возрождения довольно разнообразны, но по крайней мере в некоторых регионах Европы первая, самая плотная трапеза приходилась на утро и еще одна основательная – на время около шести часов вечера. В начале Нового времени есть было принято два раза в день: в полдень и вечером, причем обед был сытнее ужина, а завтрака либо не было вовсе, либо он был очень легким. Только в XIX в. в Англии вошли в моду плотные завтраки и полдники⁴⁶. Разумеется, эти исторические свидетельства редко описывали пищевые привычки низших сословий, которые, вероятно, завтракали перед тем, как приступить к работе, то есть очень рано, обедали примерно в полдень, а вечером пили чай или ужинали. Исследования о том, как время приема пищи влияет на сжигание или накопление калорий, как часто бывает в этой области, довольно сложны и неоднозначны. Некоторые из них такой связи вообще не выявляют⁴⁷, согласно другим, чувствительность к инсулину колеблется в течение дня, третьи же утверждают, что поздний ужин – скажем, после восьми вечера – однозначно приводит к накоплению калорий⁴⁸.

Если вы интересуетесь этой темой, то наверняка натыкались на статьи, призывающие избегать яркого света и гаджетов перед сном (признаюсь, я и сама парочку таких написала). Фостер сомневается в полезности этого совета. «В часто цитируемом гарвардском исследовании участники пять дней подряд по четыре часа перед сном читали электронную книгу на самой высокой яркости, что, как писали СМИ, вызывает нарушение циркадных ритмов. На самом же деле момент засыпания сместился лишь на 10 минут – статистически это, быть может, и значимо, но с точки зрения биологии абсолютно ни на что не влияет. Гаджеты, особенно смартфоны, стимулируют мозговую активность и тем самым откладывают момент засыпания». Мне, как и Фостеру, трудно оторваться от смартфона – даже ночью. «Мы одержимы гаджетами. И проблема исключительно в эффекте возбуждения, который они оказывают на наш мозг, а вовсе не в самом свете».

Он также указывает на противоречие: с одной стороны, людям советуют для перестройки внутренних часов подвергаться по утрам получасовому воздействию света в 10 000 люкс (единица измерения освещенности), который можно получить, только выйдя на солнце или поставив перед собой специальную лампу для светотерапии, а с другой – говорят, что «экраны смартфонов, которые производят 30, 50, максимум 100 люкс, могут серьезно повлиять на биологические часы. Это не так. Даже если они вызовут незначительный сбой, яркий солнечный свет легко его скомпенсирует на следующее же утро. Я согласен, что воздействие света перед сном лучше минимизировать, но не из-за угрозы для циркадных ритмов, а потому, что он отвлекает и мешает расслабиться».

Гораздо важнее то, что вы видите на экране. Если перед сном проверять рабочую почту, смотреть (или читать) триллер – конечно, психика будет взбудоражена, и это помешает быстро заснуть.

Мне по душе и другие советы Фостера. Купите хорошую подушку. Не работайте в спальне (своим аспирантам он советует работать в библиотеке). Если партнер храпит или мешает вам, по возможности спите в разных комнатах. «Это не приговор отношениям, а залог более радостной совместной жизни во время бодрствования». Тяжелые разговоры заводите пораньше, не дожидаясь позднего вечера. «Для многих пар момент, когда они готовятся ко сну или уже лежат в постели, – единственное время, когда спокойно можно что-то обсудить. Но не стоит тратить его на дискуссии о семейном бюджете или ипотеке – этим вы помешаете себе нормально заснуть». Да и для интимной близости перед сном эти темы не полезны. Ничто не убивает страсть быстрее, как беседы о процентных ставках.

Фостер, как и я, сова, но он сумел до некоторой степени перестроиться, используя вышеописанные методы. По его словам, исследования, к счастью, показывают, что из совы и жаворонка, как правило, получаются хорошие пары, – так что для нас с моим жаворонком еще не все потеряно. «Циник объяснил бы это тем, что они редко видятся. Я предпочитаю считать, что раз уж каждый из вас смог приспособиться к режиму сна своего партнера, значит, в этих отношениях вы достигли достаточной гибкости и чуткости, так что никакие невзгоды вам теперь не страшны».

Сон – еще одна сфера нашей жизни, в которой нас учат непременно стремиться к идеалу, но на самом деле все обстоит именно так, как говорит Фостер: никакого единого стандарта не существует, и то, как вы спите, может меняться на протяжении вашей жизни. Как и в случае с другими важными для нас вещами, для хорошего сна вовсе не требуется, чтобы мы постоянно его контролировали и беспокоились о нем.

Отдых

Мне очень трудно найти время для отдыха (как я писала в предыдущей главе, я спасаюсь тем, что засиживаюсь допоздна, когда все остальные уже спят). И мне очень, очень трудно не забывать о собственной потребности в расслаблении. В моей жизни регулярно наступает момент осознания, что вот уже несколько дней или даже недель прошли в бесперебойном режиме «работа-дети-работа-дети» и я не выкроила даже пары часов для себя или встречи с друзьями. Я постепенно пытаюсь прийти к тому, чтобы отдыхать больше и лучше, но мне довольно сложно провести какое-то время, ничего не делая: как только я сажусь на диван, так тут же замечаю что-то, требующее моего внимания, и снова вскакиваю. Если лучшее – враг хорошего, то хорошее (то есть сделанное хорошо) – враг отдыха. Нас будто программируют не останавливаться, пока все не будет сделано хорошо… хотя мы прекрасно знаем, что этот процесс бесконечен.

Я не всегда была такой. В юности и ранней молодости у меня было море свободного времени – целые выходные, в которые я могла пойти с друзьями на пикник или день напролет просидеть перед телевизором. Иногда мне становилось одиноко, и я задумывалась, куда движется моя жизнь, – зато у меня всегда было время на передышку. Теперь же, если я захочу выбраться на пикник, мне придется как-то втиснуть его между другими делами – то нужно спешить на очередное мероприятие, то укладывать детей спать. Но я не думаю, что причина только в том, что я стала старше и родила дочек, хотя сейчас у меня, конечно, обязанностей больше, чем в юности. Думаю, времена изменились. С тех пор как мне исполнился 21 год, прошло уже два десятилетия. Тогда не было ни сегодняшней культуры суеты, ни этой гонки, когда ты обязан все время быть в тонусе, чего-то добиваться, действовать, совершенствоваться и демонстрировать это миру, – по крайней мере точно не в такой степени. Да, я прилагала усилия, чтобы поступить в хороший университет, и да, учеба тоже отнимала у меня немало сил, но я также помню, как часто мы с друзьями сидели в пижамах за кухонным столом в доме (ужасно грязном), который вместе снимали, и ели бейглы со сливочным сыром.

В отличие от других тем, которые я затрагиваю в этой книге, отдых не считается чем-то безусловно плохим. Но стоит нам сбавить обороты, взять тайм-аут или отказаться от бесконечной гонки за результатами – и мы сталкиваемся с неодобрением, пусть не напрямую, а более тонко и незаметно. Мы живем в культуре, которая не ценит отдых. Она превозносит деятельность, а потому и досуг, согласно ее установкам, должен быть продуктивным и конструктивным, включающим активные действия и финансовые затраты – например, массаж. А решение поваляться на диване в спортивном костюме, глядя в потолок, или послеобеденная дрема достойным отдыхом уже не считаются. В этом легко убедиться, полистав соцсети (тоже, кстати, не самое расслабляющее занятие в наши дни). Если задать поиск по хештегам типа #релакс или #отдых, то в топе выдачи будут в основном фото и видео, в которых конвенционально привлекательные люди занимаются йогой, или посещают спа, или позируют в джакузи на фоне моря в изящных бикини, а вовсе не те, в которых кто-то в старой футболке, усыпанной крошками от печенья, листает журнал. Конечно, можно сказать, что эти идеализированные образы получают больше лайков потому, что людям просто нравится все красивое; но как бы то ни было, именно они становятся для нас образцом, одновременно отражая и формируя выбор рекламодателей и маркетологов. И вот уже отдых становится еще одной частью нашей жизни, которая может – и должна – выглядеть хорошо.

Клодия Хэммонд, автор книги «Искусство отдыха»⁴⁹, также выступает с лекциями по психологии и ведет передачу «Все внутри нас» (All in the Mind) на BBC Radio 4. Ужасно, что мы живем в мире, где это нужно повторять вслух и нужно, как Хэммонд, писать целые книги, чтобы об этом напомнить, но, цитируя ее: «Отдых полезен для нашей психики и тела», – утверждает она. Казалось бы, этот факт не требует доказательств, и не нужна целая книга, напоминающая нам об очевидном, однако многие из нас совершенно не умеют отдыхать и еще хуже справляются с пониманием того, что отдых необходим. «Это проблема на уровне культуры, – говорит мне Хэммонд. – В школе нас учат не рисовать в тетрадях и не глазеть в окно, а во взрослой жизни занятость превращается в признак статуса».

Согласно гарвардскому исследованию 2017 г., отсутствие свободного времени и в самом деле превратилось в своеобразный статусный символ. Было обнаружено, что авторов вымышленных постов в соцсетях, говорящих о высоком уровне загруженности, читатели воспринимали как более высокостатусных и состоятельных, чем тех, чьи выдуманные публикации были посвящены в основном отдыху. Более того, «занятых» считали более востребованными среди работодателей. Как говорит автор исследования, Анат Кейнан, «в традиционном понимании демонстративное, или статусное, потребление направлено вовне и связано с накоплением разнообразных редких и дорогих ресурсов: ювелирных украшений, автомобилей, денег. Новое же демонстративное потребление ставит целью объявить самого себя редким ресурсом, обладающим исключительной ценностью»⁵⁰. Изображая постоянную занятость, мы тем самым повышаем наш социальный статус в глазах окружающих⁵¹, ⁵².

В связи с этим дискуссии об отдыхе, которые в последнее время ведутся в книгах, СМИ и интернете, сосредоточились на отдыхе как на способе повышения продуктивности. Одно за другим появляются исследования о том, что сон помогает мозгу решать задачи, что переработки негативно влияют на продуктивность⁵³, что мы чаще ошибаемся, если проводим на работе слишком много времени, и что мы, по сути, успеваем сделать больше, работая меньше⁵⁴ (цитируя подзаголовок одной из моих любимых книг на эту тему, «Отдых: Почему мы успеваем больше, работая меньше» авторства Алекса Сучжон-Ким Пана – о ней я уже писала выше, в главе «Лень»). Я много писала об этом в своей последней книге «Соло: Как работать в одиночку (и не сойти с ума)» (Solo: How to Work Alone (and Not Lose Your Mind)). Мне казалось, что легче убедить других – и саму себя – почаще отдыхать, если от этого есть какая-то явная, ощутимая польза в других сферах жизни. Разумеется, работодатели скорее согласятся не выжимать все соки из персонала, если увидят, что отдохнувшие подчиненные работают эффективней.

Беда, однако, в том, что, оправдывая отдых его практической пользой – а точнее, используя ее как единственный аргумент, – мы ничего не делаем для борьбы с культурой суеты. Если мы готовы отдыхать только затем, чтобы работать еще продуктивнее, мы и на полшага не приблизились к решению главной проблемы. Мы по-прежнему не признаем ни своего безусловного права на отдых, ни того, что отдых хорош уже тем, что он доставляет удовольствие и необходим для выживания. Вместо этого, поскольку постоянная занятость имеет более высокий социальный статус, чем хороший отдых, мы оправдываем наше желание отдохнуть тем, что после этого примемся за дела с утроенной силой. Часто нам бывает проще заметить, что кто-то из окружающих выглядит усталым, и предложить ему сделать передышку, чем отнестись к себе с той же заботой. Правда в том, что для отдыха не нужны никакие оправдания и причины и у него не должно быть иных целей, кроме собственно отдыха. В это трудно поверить, и еще трудней действовать в соответствии с этим принципом.

Цифровой антрополог Рахаф Харфуш недавно поделилась постом одной предпринимательницы в сфере венчурных инвестиций, осуждающим тех, кто в самолете смотрит фильмы или спит вместо того, чтобы разобрать электронную почту. Приводя в пример себя, автор поста с гордостью сообщила, что за время полета успела ответить на 30 сообщений (тем самым запустив дальнейшую переписку и добавив себе работы в будущем) и разобралась с текущими задачами; ее пост прочитало более 700 000 пользователей. Он был выдержан примерно в том же духе, что и печально знаменитый совет Ким Кардашьян «просто оторвать задницу от дивана и поработать», с легким привкусом раздражающего высказывания инфлюэнсера Молли-Мэй «у всех нас в сутках те же 24 часа, что и у Бейонсе», которое принесло ей массу неприятностей в 2022 г. У меня нет зависти ни к Кардашьян, ни к Бейонсе – уверена, у них хватает своих неприятностей и забот; но количество времени в ваших сутках и в сутках тех, кому не нужно готовить, садиться за руль, ходить по магазинам, мыть посуду, работать посменно и беспокоиться о том, как оплатить счета, все-таки не одинаково. В интернете можно найти тысячи таких воззваний – и каждое из них наводит на меня тоску. Никогда еще за всю историю человечества не набирала такой популярности мысль, что умение работать до изнеможения – наше лучшее качество, предмет гордости и образец для подражания, в чем следует убеждать всех вокруг.

Весьма здравый ответ Харфуш гиперпродуктивной специалистке по венчурным инвестициям заключался в том, что ее отказ от отдыха «совершенно не учитывает потребности организма в восстановлении сил. Если завтра у вас презентация – возможно, лучше все-таки поспать? Подзарядиться энергией?». И это, конечно же, верно, но я бы пошла еще дальше. Да, вам, безусловно, следует отдохнуть, чтобы набраться сил. Но вы имеете полное право отдыхать и просто так, без особой причины. Если вы путешествуете в одиночестве или хотя бы не вместе с кем-то, кто требует вашего постоянного внимания, самое время пересмотреть «Дэдпула» во время перелета. Или попросту уснуть на третьей странице только что начатой книги. Самолеты тем и прекрасны, что в них у вас нет никаких дел (и зачем только придумали Wi-Fi на борту?). Нуждаетесь вы в отдыхе или нет – это другой вопрос. Вам не нужно ни перед кем оправдываться.

Недавно я поняла: одна из причин, по которой я люблю рестораны, заключается в том, что они принуждают меня к отдыху. Это место, куда вы приходите, садитесь за столик и два часа ничего не делаете. Ваше поведение ограничено строгими правилами (вы не можете вмешиваться в приготовление еды, предлагать свою помощь, никто не пустит вас за барную стойку, чтобы заняться напитками), и это будто нарочно придумано для таких людей, как я, – склонных любую свободную минуту заполнять делами, а потом досадовать, что не удалось спокойно посидеть. У вас, возможно, все иначе: далеко не у всех получается расслабиться в ресторане. Моя подруга Мариан, мама троих детей, предпочитает просто побыть в одиночестве у себя дома. Ее рецепт идеальных выходных – провести их в своей квартире в Копенгагене, спокойно занимаясь керамикой. Неважно, как именно вы отдыхаете, главное – ощущать это как отдых.

На фоне множества разрекламированных в СМИ и интернете хобби – макраме! нетбол! гончарное дело! – легко забыть, что для полноценной самореализации вовсе не обязательно иметь какие-то особые умения или навыки. Только вам решать, какой вид отдыха вам лучше всего подходит: вязание, создание моделей поездов или полное безделье. Может, вам достаточно просто почитать книгу.

«Причины, по которым мы прививаем детям любовь к чтению, не исчезают, когда мы становимся взрослыми, – говорит мне писательница и журналистка Люси Манган, провозгласившая себя противницей самосовершенствования, – оно по-прежнему развивает эмпатию и учит нас лучше понимать и описывать словами наш внутренний мир. Телевидение идет тем же путем, но с книгой мы путешествуем гораздо дальше». Не знаю, как вы, но я позволяю себе тратить время на чтение (то есть по-настоящему читать, а не одолевать пару страниц перед сном, пока строчки не начнут расплываться) только в отпуске – то есть практически никогда.

«Забота о себе ужасно коммерциализована, – говорит Клодия Хэммонд. – На самом деле вовсе не нужно зажигать вокруг ванны дорогие свечи, чтобы она стала местом релаксации; не обязательно проводить выходные в спа. Важно найти свой личный рецепт отдыха, который у разных людей будет отличаться, – многим довольно сложно просто сидеть на диване и ничего не делать. Кому-то нужно прогуляться или даже побегать: без телесного напряжения у них не получается очистить разум». И это тоже нормально. Если для восстановления вам нужна физическая активность – прекрасно. Проблемы возникают, когда человек стесняется подходящего ему способа расслабления – например, подольше поваляться в постели. Многие отказывают себе в том отдыхе, который им по-настоящему нужен, только потому, что общественное мнение восхваляет лишь определенные формы досуга. Остальные на их фоне начинают казаться второсортными или вовсе недопустимыми.

Это чувство возникает не только из-за соцсетей. В прошлом году мы на неделю поехали в отпуск вместе с очень спортивной семьей: мой муж тогда как раз вспомнил о своей любви к горному велосипеду. Для меня идеальный отдых – это прежде всего вкусная еда, поэтому он подразумевает готовку, супермаркеты и рестораны. В этом плане я хорошо себя знаю и понимаю, что именно в этом черпаю силы, а еще в единении с природой, прогулках по старинным городам и – иногда – плавании. Однако, несмотря на все эти знания, в той поездке я постоянно ощущала себя слабачкой, неспособной вскакивать в шесть утра вместе с остальными. Я прекрасно понимала, что этот ранний подъем и 50 километров на велосипеде по французским холмам, если я не подкреплюсь хотя бы круассаном, не принес бы мне никакой радости, но все равно чувствовала себя совершенно никчемной. И даже осознавая, что на самом деле мне хотелось растянуться где-нибудь в тепле, подальше от солнца, с чашечкой кофе и читать книгу, уперев ее в свой мягкий, округлый живот, я все равно мучилась стыдом, словно делала что-то неправильное. Не извлекала все, что можно, из этой поездки, не выкладывалась по полной, упуская возможность заняться спортом и побыть по-настоящему «хорошей». А ведь неделей ранее, когда мы жили только вдвоем в съемном доме с гамаком в саду, ничто не мешало мне безмятежно раствориться в книге. Даже если вы сравниваете себя не с картинкой в интернете, а с реальными, симпатичными вам людьми, двойной груз социального сравнения и культуры суеты все равно может внушить вам чувство вины за то, как вы проводите отпуск.

Сейчас все чаще раздаются голоса против представления об отдыхе как о созидательном действии. Один из прекрасных примеров этого я нашла в книге Кэтрин Мэй «Зима не будет вечной»⁵⁵ – тонком и полном человечности размышлении о том, что значит пережить душевную или телесную зиму. В ней автор исследует, как менялось в течение жизни ее отношение к отдыху, который на момент написания книги был отчасти вынужденным из-за болезни. Она рассказывает, как учится принимать бездействие, переходить от жизни, наполненной активными действиями, к спокойному, неспешному ритму, и очень поэтично описывает всю ту красоту бытия, которую могла бы пропустить, если бы продолжала нестись вперед.

Триша Херси противостоит культуре суеты по-своему. Ее книга «Отдых как протест: Освободись от культуры непрерывного труда и верни себе свою жизнь» (Rest Is Resistance: Free Yourself from Grind Culture and Reclaim Your Life) достаточно радикальна. Херси, именующая себя Проповедницей дневного сна, основала в США организацию под названием «Министерство дневного сна», деятельность которой выходит далеко за рамки простой пропаганды послеобеденного отдыха. Для Херси – чернокожей женщины – право на отдых наполнено глубоким и даже духовным смыслом, в основе которого лежит не только ее вера, но и убежденность, что культура суеты тесно связана с патриархатом и расизмом (ее собственный отец скончался, не выдержав постоянных переработок). По ее мнению, каждый раз, выбирая отдых, мы противостоим доминирующей культуре, а отказываясь тратить деньги, становимся немного свободнее от капитализма. Она пишет: «Общественные системы путем принуждения и манипуляций держат нас в постоянном переутомлении. <…> Меня тысячу раз спрашивали что-то вроде: "Если я позволю себе отдыхать, как же мне заработать на жизнь?" или "Я бы и рад расслабиться, но счета сами себя не оплатят. Как быть?" Снова и снова измученные люди обращались ко мне с этими полными отчаяния вопросами, и, я думаю, это достаточно говорит о том, в каком культурном кризисе мы находимся. Капитализм загнал нас в угол, где нам приходится выбирать из двух зол: либо работай до полного истощения как машина, отключив все чувства, либо отводи время для отдыха… постоянно беспокоясь, хватит ли тебе денег на жизнь»⁵⁶. Нас приучили верить, будто наша главная ценность заключается в том, что́ мы делаем или производим, заставляя при этом жить в постоянном страхе экономической нестабильности и вынуждая работать все усерднее.

И мы действительно работаем все усерднее. В Великобритании количество жалоб на выгорание среди работников увеличилось на 48%, при этом последствия стресса стали причиной пропуска 13,7 млн рабочих дней. Один лишь отдых не может решить все проблемы, связанные со стрессом (от горячей ванны структурное неравенство не исчезнет), но он способен остановить некоторые из наиболее разрушительных реакций организма на перегрузки. 42% британцев признались, что в 2023 г. ощущали больше усталости, чем когда-либо раньше⁵⁷. В ходе «Теста на отдых», проведенного под руководством Клодии Хэммонд, было опрошено 18 000 участников из 134 стран, при этом 68% респондентов пожаловались на нехватку отдыха⁵⁸. Согласно данным Института Гэллапа, в 2018 г. 80% американских работников признались, что им «ни на что не хватает времени». Важно понимать, насколько серьезная проблема стоит за этими данными. Ощущение, что у тебя достаточно времени, напрямую связано с более высоким уровнем психологического благополучия, а также с меньшим количеством разводов и некоторых заболеваний⁵⁹. Лора Гердж из Лондонской школы бизнеса и Эшли Уилланс из Гарвардской школы бизнеса в своем исследовании утверждают, что «нехватка времени может оказывать такое же ощутимое влияние на уровень жизни, как и нехватка денег»⁶⁰.

Если нам постоянно не хватает времени даже на то, чтобы перевести дух, – это очень тревожный симптом.

В своей книге Херси бросает вызов укоренившемуся убеждению, что мы не можем позволить себе тратить время на отдых и обязаны работать до изнеможения, если хотим представлять хоть какую-то ценность. По ее мнению, каждый человек ценен сам по себе и нам не нужно тратить силы, чтобы заслужить право отдыхать. Она критикует популярную метафору опорожняемого и наполняемого стакана («из пустого стакана ничего не налить»). «Я больше не хочу ничего никуда наливать, – пишет она. – Предлагаю разбить все эти стаканы и заменить их бесконечное наполнение настоящим отдыхом и восстановлением связи с собственным телом через эксперимент и исцеление»⁶¹. (Мне, кстати, больше нравится идея наполнять свой стакан, чтобы пить из него самой.)

Херси предлагает несколько простых способов расслабления: долгий душ в тишине, чашка теплого чая перед сном в полумраке, пауза в просмотре соцсетей, 10 минут с закрытыми глазами. Но главное – она не пытается навязывать конкретные рецепты. Ее цель – помочь нам изменить наше представление об отдыхе. И мы с вами в принципе знаем, о чем речь. Умом мы прекрасно понимаем, что наша жизнь не пойдет под откос, если мы сделаем получасовой перерыв в наших занятиях, – но по целому множеству причин нам трудно себе это позволить. Одних с детства приучили, что ценен лишь тот, кто постоянно чем-то занят. Других, особенно представителей небелых рас и этнических меньшинств, – что они должны стараться вдвое усердней, чтобы получить хотя бы половину того признания, что достается белому большинству (вспоминаю неприятное наставление, которое я прочитала когда-то в своем «Блокноте для сильных девочек»: «Женщина должна трудиться в два раз больше мужчины, чтобы ее считали вполовину такой же достойной»). Многие никогда не видели, чтобы их родители отдыхали, и выросли в уверенности, что жизнь состоит из постоянных хлопот. Кто-то пережил бедность и ни за что не желает повторить этот опыт; кто-то беден прямо сейчас и не верит, что отдых может что-то изменить.

Думаю, можно лишний раз не объяснять, насколько глубоки эти проблемы на системном уровне. И все же, какими бы ни были наши обстоятельства, нам всем стоит переосмыслить наше отношение к отдыху и научиться воспринимать его не как привилегию, а как неотъемлемое право каждого живущего. Только представьте, каким мог бы стать мир, если бы наше общество ценило отдых столь же высоко, сколь рьяно оно сейчас отстаивает высшую ценность дела.

Нас приучили думать, что постоянная активность и погоня за успехом – это хорошо, из чего автоматически следует, что любая пауза – это плохо. Нам внушили, что лишь определенные виды отдыха можно считать полноценными – например, посещение спа-салона или ванна со свечами и пеной. Эти неуловимые послания преследуют нас на каждом шагу. И они насквозь лживы.