Kitabı oxu: «Я слышала тебя где-то»

Глава 1 Вечер, разбивший мир

Его рука сорвала очки с моего лица.

Пластик и стекло хрустнули об асфальт. Звон прокатился по тишине сквера и не кончился. Мир растаял, распался на размытые тёмные силуэты. Я осталась наедине со своим страхом — и с миром, который вдруг сделался невидимым.

И это было только начало.

А началось всё за час до этого — с самого обычного вечера.

Мы с подругами сидели в тихом сквере — нашем любимом месте. Сумерки, свежий воздух, привычная компания. На этот раз к нам увязался мой двоюродный брат Вадим.

Мы расположились на нашей лавочке: я, Мирослава, Анна и Вадим.

Обычно я никогда не наряжалась ради чужого внимания. Мой стандарт — удобная одежда и обувь на плоском ходу, никаких каблуков. Но в этот вечер внутри что-то щёлкнуло. Захотелось выделиться, почувствовать себя особенной. Я надела туфли на каблуках и накрасила глаза. Не слишком ярко — в очках мой макияж и так никто не разглядел бы. Но само ощущение собственной привлекательности приятно будоражило. Я поправила очки и одёрнула край платья: грудь казалась слишком заметной.

Шли двухтысячные. Время, когда улицы принадлежали парням в тяжёлых кожаных куртках. К несчастью, именно такая компания медленно прошла мимо нашей лавочки.

Они остановились и бесцеремонно окинули нас взглядами. Один сплюнул на землю и бросил в нашу сторону:

— Дуры страшные.

Внутри всё сжалось от обиды, но я промолчала. Я слишком хорошо знала: с такими лучше не связываться. Анна думала иначе. Гордо вскинув голову, она крикнула им вдогонку:

— Сами дураки!

На мгновение показалось, что пронесло. Парни продолжили путь, и я мысленно выдохнула. Но в следующую секунду один из них резко обернулся. Лицо перекосилось от злости, и он шагнул к нам.

Сердце заколотилось в груди. Но, вопреки логике, досталось не дерзкой Анне. Он остановился передо мной. Я не успела вскрикнуть — его рука рванулась к моему лицу и сорвала очки.

Стекло хрустнуло об асфальт.

Остался только звон — он звенел в ушах, и сквозь него я впервые в жизни поняла: сейчас произойдёт что-то, что я не смогу отменить.

Глава 2 В эпицентре чужой жестокости

Ботинок раздавил осколки — и этот хруст эхом отозвался у меня в голове. Небо и деревья поплыли, мысли спутались. Люди вокруг превратились в тёмные пятна. Так я теперь и жила — в мире, размытом до пятен.

Из этой темноты к лавочке неторопливо приблизилась остальная компания — теперь нас окружало пятеро: здоровые, пьяные, агрессивные. Я насчитала их по голосам. Они сомкнулись плотным кольцом.

— Ой, да хватит тебе. Разбил очки — и пошли дальше. Нечего на них время тратить! — бросил кто-то из компании.

В груди вспыхнула слабая надежда. Я мысленно молилась, чтобы они просто ушли. Они не ушли.

Тот, первый, судя по всему, был их вожаком. Пойти на попятную для него означало потерять лицо перед своей компанией. Теперь это стало делом принципа — доказать власть над ситуацией и над нами. Он заговорил со своими — сипло, ледяно:

— Парня избить и выкинуть в кусты. Артём, Олег — вы займётесь им.

Я услышала, как что-то тяжело ухнуло рядом с лавочкой, и сдавленный выдох. Это был Вадим. Его повалили на землю прежде, чем он успел издать хоть звук. Я ждала крика, хоть какого-то сопротивления — в ответ только топот ног и приглушённые ругательства. Он не позвал на помощь. Он просто позволил себя утащить в темноту кустов. Сердце сжалось от этой беспомощности ещё сильнее, чем от страха.

— Андрей, ты забирай блондинку, — продолжил вожак, словно ничего не произошло.

Блондинкой была Мирослава.

Я вцепилась в край лавочки так, что пальцы побелели. Внутри всё заледенело. Впереди была черта — ещё шаг, и обратной дороги не будет.

Мне хотелось кричать так, чтобы закладывало уши. И шанс был — по аллеям сквера всё ещё ходили люди. Я слышала их шаги. Вот один замедлился, остановился в нескольких метрах — тёмный силуэт качнулся в нашу сторону… И ускорился прочь. Другой даже не сбавил хода — просто шёл дальше, мимо. Никто не подошёл ближе. Никто не хотел связываться с пьяной бандой. Мир оказался равнодушен.

А вожак, упиваясь безнаказанностью, повернулся ко мне. Я поняла это по дыханию — оно снова оказалось надо мной:

— Игорь, на тебе вот эта дерзкая, — он указал в сторону замершей от ужаса Ани. — Прогуляйся с ней по скверу. А я займусь очкастой.

К горлу подступил удушливый ком, меня едва не вырвало. Я зажмурилась — впустую: мир и так давно стёрся в мутные пятна.

Где-то сбоку я слышала, как Мирославу уводят от лавочки. Она не вскрикивала. Не вырывалась. Почему?

Аню куда-то поволокли. Я осталась одна. Совсем одна — если не считать тёмной фигуры вожака, нависшей надо мной. Я протянула руку в сторону кустов — вдруг Вадим ещё там, вдруг сможет встать… Пальцы нащупали только пустоту. Его уже не было. И ни звука. Только тяжёлое молчание, которое кричало громче любых слов.

И тут из темноты аллеи к нашей лавочке подошёл ещё один парень. Сквозь размытую пелену слёз я разглядела его силуэт — чуть ниже остальных. Шёл он нетвёрдо, будто пьяный.

— Кирилл, — окликнул он вожака. — Пойдём. Там мужики ждут, дело есть.

— Потом, — не оборачиваясь, отмахнулся Кирилл.

Тогда он шагнул ближе, бросил на меня быстрый взгляд и кивнул в мою сторону. Голос его звучал ровно, почти скучающе — как будто говорил он не мне, а куда-то мимо:

— Да ты что в ней вообще увидел? Ни рожи, ни фигуры…

Слова ударили больнее, чем всё, что было до них.

— Ну нет, — холодно ухмыльнулся Кирилл, и в его голосе прозвучала недобрая, пьяная нотка. —Я хочу повеселиться. И тебе придётся составить мне компанию.

С этими словами он медленно опустил руку в карман кожаной куртки. Послышался резкий металлический щелчок. В тусклом свете далёкого фонаря блеснуло лезвие.

Незнакомец замер. Я не видела его лица — только слышала: дыхание сбилось и стало редким. Будто он что-то взвешивал — что именно, я не знала.

Вожак шагнул ко мне и поигрывал клинком прямо перед моими глазами — там, где глаза были лишь смутным пугающим пятном. Запах табака и перегара стал невыносимым.

Сознание медленно ускользало, всё плыло и качалось. Лицо новоприбывшего так и осталось чёрной ямой.

А потом тот же голос — ровный, холодный, под которым что-то просвечивало, — произнёс:

— Пошли, развлечёмся.

И Кирилл шагнул вперёд — я услышала в его голосе тягучую, довольную ухмылку:

— Ну что, очкастая… Пойдём погуляем.

Глава 3 Белая полоса

Сквозь зловещие звуки этого вечера я отчётливо слышала, как Мирослава уходит с Андреем — ровным шагом, как на вечернюю прогулку. Как навзрыд плачет Аня — её тащит в глубь аллеи один из компании. Как в кустах всё ещё глухо ухают удары: Вадима били уже не первый круг, и хрип его то глох, то вспыхивал снова. Но громче всего этого кошмара в моих ушах стучало собственное сердце.

Кирилл больно, до хруста в суставах, рванул меня за руку и потащил в кусты. Второй — тот самый, из тёмной аллеи, — молча шёл следом.

Вожак швырнул меня на колени и приставил холодное лезвие к горлу. Сталь надавила — и чиркнула: тонкая, обжигающая полоса на коже горла.

— На колени, очкастая, — прошипел Кирилл, и я услышала шуршание расстёгивающейся ширинки. — Сейчас будешь знакомиться с моим другом.

Накатила тошнота — я молилась, чтобы меня вырвало: вдруг тогда он побрезгует и отстанет. Но внутри была лишь пустота, а из глаз градом катились слёзы. Со смертельным ужасом я понимала, чего он от меня хочет.

Кирилл уже начал спускать бельё, как вдруг второй парень резко остановил его:

— Ну не здесь же, Кир. Вот, смотри: буквально в пятнадцати шагах от сквера строят многоквартирный дом. Там по-любому никого нет из рабочих. Пошли туда, там уже вовсю и развлечёмся.

Внутри всё оборвалось. Я понимала: мне конец. Хорошо, если после всего просто оставят в живых — а не убьют на этой стройке. Кирилл всё ещё держал нож у моего горла, обдумывая предложение. На секунду воцарилась тишина. Я слышала, как хрустнул гравий под ботинком второго, — он больше ничего не сказал, но всем своим молчанием уже закрывал мне путь назад.

— Ты прав, — наконец буркнул вожак и застегнул ширинку. Потянув меня за шиворот вверх, скомандовал: — Вставай и не рыпайся.

Я поднялась, едва удерживая равновесие. Голова кружилась от боли и страха, но в мозгу набатом стучала одна мысль: «Нужно что-то делать. Думай, Василиса, думай!»

И тут я вспомнила про каблуки. Отрезанная от мира своей слепотой, я нащупала единственный шанс.

— Давайте… давайте я сниму каблуки, — обречённым, ровным голосом произнесла я, изображая полную покорность. — Так мы дойдём гораздо быстрее.

Вожак согласился. Видимо, ему не терпелось увести меня подальше от чужих глаз — любой подошедший прохожий мог всё испортить. Он убрал нож и коротко бросил:

— Ладно, снимай. Быстро.

Я мгновенно скинула туфли, перехватила их за ремешки и, не раздумывая больше ни секунды, побежала.

Я бежала что было мочи, не чувствуя под ногами ни камней, ни веток, — адреналин сжёг всё. Мой внутренний компас вёл в одну сторону — туда, где стоял дом Мирославы. Туда, где тьма сквера наконец уступала свету уличных фонарей. Я не помню, кричала ли. В ушах стоял сплошной гул, сквозь который донёсся яростный крик оставшегося позади вожака:

— Эй, боксёр! Что ты стоишь как вкопанный?! Бегом! Догони и притащи её сюда!

Я не сбавляла хода. Швырнула сумку. И уже у самой светлой полосы кто-то дёрнул меня за одежду.

Меня догнали.

Развернувшись вслепую, я наотмашь ударила преследователя тяжёлым каблуком — теми самыми туфлями, которые сжимала в кулаке. Раздался глухой удар, но парень перехватил мои руки. Встречный удар пришёлся по запястьям — пальцы разжались, и туфли с тихим стуком выпали на землю.

— Чёрт! — тихо, сквозь зубы выругался «боксёр».

Я слышала его голос — тихий, почти умоляющий. Но слова растворялись в гуле: я не разобрала ни одного.

Видимо, он не ждал такого бешеного сопротивления. Он схватил мои запястья и сжал так, что хрустнули кости. Я чувствовала его дыхание на своём лице — горячее, сбитое, почти паническое. А потом он толкнул меня в грудь. Я не удержалась и тяжело рухнула спиной на жёсткий асфальт.

Он наклонился и начал бить ногами — по рёбрам, по бёдрам, по плечам. Он бил не так, как в кустах били Вадима, — не остервенело, не со злобой. Он выбивал из меня силы: однообразно, быстро, будто выполнял ненавистную работу. Сзади по асфальту нарастали тяжёлые, быстрые шаги — Кирилл. Он бежал. И даже сквозь боль я слышала голос «боксёра».

— Там свет! Патруль, что ли! Кирилл, пошли! Быстро! Нечего нам тут делать!

И голос у него дрожал — споткнулся на имени. Он не себя торопил. Он Кирилла выпроваживал.

— Ладно, хорошо, сматываемся! — тихо отозвался Кирилл.

Удары прекратились сразу, как только Кирилл ответил. Топот тяжёлых ботинок быстро удалился в сторону сквера. Но я не стала лежать и проверять, действительно ли они ушли. Из последних сил поднялась и побежала к подъезду. Асфальт теперь обжигал босые ступни, что-то царапало подошвы — я не замечала ничего, кроме красной пелены перед глазами.

Я влетела внутрь, задыхаясь от слёз и нехватки воздуха. Босиком, спотыкаясь, летела вверх по ступеням, пока не добралась до седьмого этажа. Перед дверью Мирославы я начала изо всех сил колотить кулаками, безмолвно молясь, чтобы открыли быстрее…

И вдруг в звенящей тишине подъезда я отчётливо услышала тяжёлые, уверенные шаги. Кто-то медленно поднимался по лестнице прямо за мной.

Глава 4 Почему я?

Я услышала шаги по лестнице и замерла.

В висках застучало. Я прижалась спиной к двери, не зная, что делать. Человек поднимался всё ближе. Остановился прямо у той двери, за которой я стояла, — у двери, где жила Мирослава. Именно к ней я прибежала: она жила ближе всех.

Шаги замерли вплотную. И прозвучал голос — низкий, знакомый:

— Василиса?..

И я выдохнула. Это был дядя Женя, папа Мирославы.

— Дядя Женя! — кинулась я к нему, и голос сорвался на всхлип.

Он обнял меня — крепко, по-отечески, — и я почувствовала, как дрожат его руки.

— Слава Богу, — выдохнул он. — Мирослава сказала, что с вами случилось. Я позвонил твоей маме, сказал, что ты здесь. Потом побежал вас искать — никого уже не было. Это я сейчас по лестнице поднимался. Кричал тебе с площадок — а ты, видать, не слышишь.

Так вот чьи были шаги. В коленях наконец что-то отпустило.

Мы зашли в квартиру. В прихожей стояла Мирослава — я поняла это по дыханию.

— Что случилось? — спросила она ровно. Слишком ровно.

Я не ответила. Не могла говорить. Быстро прошла в ванную и закрылась изнутри. Мне нужно было побыть одной.

Я открыла кран и начала умываться. Вода была ледяной, но я не чувствовала холода. Тёрла лицо, смывая кровь и грязь. Тёрла руки — ладони, пальцы, которые всё ещё дрожали.

А потом я увидела.

Под ногтями остались кусочки чужой кожи. Той самой, которую я содрала, когда царапала боксёра. Я помнила, как впивалась ногтями в его лицо, как он дёргался. Я помнила его горячее дыхание, его сбитый голос.

Я застыла. А потом начала яростно оттирать руки. Под ногтями, снова и снова. Смывая чужую кожу, смывая его следы, смывая этот вечер. Я тёрла так, будто могла стереть с себя прикосновения, которых не хотела помнить.

Но руки всё равно казались мне грязными.

Когда кровь с губ была смыта, я наклонилась к зеркалу — так близко, как только возможно без очков. В десяти сантиметрах от стекла мир становился чётким. На меня смотрела чужая девушка: красные глаза, разбитая губа, ссадина на скуле, спутанные волосы. Я не узнавала себя.

В дверь позвонили.

Я услышала, как дядя Женя открыл, и в следующую секунду в квартиру влетела мама — я узнала её по сбившемуся дыханию.

— Василиса! — закричала она, кидаясь в прихожую. — Василиса, ты здесь? Ты жива? Что с тобой? Выходи немедленно!

Я вытерла слёзы, поправила одежду и вышла. Голос мне казался твёрдым. На деле он дрожал.

— Всё хорошо, мам. Я просто испугалась. Со мной всё в порядке.

Мама замерла. По тому, как перехватило её дыхание, я поняла: она мне не верит. А потом шагнула вперёд и обняла меня. Крепко. Так, как обнимают, когда боятся потерять. Её пальцы были ледяными — она бежала сюда через весь холодный вечер.

Мне стало неловко.

Мама редко меня обнимала. Вся её нежность доставалась моей младшей сестре Марине. Марина была младше на три года, и мама всегда ставила её в пример. Не потому, что я была хуже. Просто я была тише. Я была удобной. Не спорила, не капризничала, не требовала. Делала уроки, убирала, помогала по дому — тихо, чтобы никого не обременять. Чтобы быть хорошей. Чтобы меня хотя бы замечали.

Но сейчас она обнимала меня. И в этом объятии было столько боли, что я почти забыла о своей собственной.

— Как Вадим? — спросила я, когда мама отпустила меня.

Мама выдохнула:

— В порядке. Прибежал домой, сказал, что тебя куда-то увели. Мы все места обыскали, я места себе не находила...

Я выдохнула с облегчением. Вадим жив. Цел. Но в голове мелькнула горькая мысль: он не пошёл мне на помощь. Просто убежал. Трусливо убежал домой, оставив меня с ними. Он бросил меня.

— А Анна? — я повернула голову к Мирославе.

— Аня позвонила мне: её довели до дороги и отпустили, — ответила Мира.

— А ты? Что они с тобой делали?

Мирослава ответила тише:

— Я просто встала и пошла с ним.

И всё. Без подробностей. Без слёз. Просто факт. Будто держала в голове что-то, что не хотело выпускать наружу.

Я не стала настаивать.

Мама вдруг подошла и осторожно приподняла край моей кофты. Я не видела, что открылось её взгляду, — но и сама всё чувствовала: по телу расплывалась тупая, глубинная боль. Мама ахнула — и замерла.

— Василиса...

— Я в порядке, — повторила я. — Не болит.

Это была ложь. Всё болело. Но я не хотела, чтобы она видела меня слабой.

Мама выдохнула сквозь стиснутые зубы.

— Пошли домой. Там посмотрим, что с этим делать.

Мира подала мне свою куртку.

— Твоя порвалась, — тихо сказала она. И больше ничего.

Мы вышли в подъезд. Я остановилась и прислушалась: там, наверху, где несколько минут назад слышались шаги, стояла тишина. И теперь я знала, почему.

Мы спустились к светлой полосе, где меня настигли. Мамины шаги вдруг остановились — и я услышала, как она наклонилась. Туфли. Она нашла мои туфли.

Я дотронулась до её руки:

— Не надо. Пусть лежат.

Ночь была тёмной, холодной. Звёзды на небе светили так же, как каждый вечер. Будто ничего не случилось. Будто мир не перевернулся.

Я шла рядом с мамой и думала.

Я не знала, кто был тот парень — боксёр. Не знала, зачем он меня догнал, если потом всё равно отпустил.

Но я знала одно: я запомню его шаги. Его дыхание. Его голос. Я помнила, как он пах — табаком и чем-то горьким, почти мужским. Не перегаром, как остальные. И это было странно.

Если мы когда-нибудь встретимся — я спрошу его: «Почему я?» И: «За что?»

Глава 5 Новый день

Мы шли по ночному скверу — той самой дорогой, которой я бежала. Мама впереди, моя рука — в её ладони. Крепко, почти до боли: она больше не собиралась меня отпускать. Я шла босиком, чувствуя каждой ступнёй и камни, и ветки, и холодную землю — следы, которые сама же оставила час назад.

Она поминутно останавливалась, прислушивалась — и снова тянула меня за руку. Вдруг её шаги замерли. Я услышала, как она наклонилась: шорох — и она что-то подняла с земли.

— Василиса. Твоя сумка.

Она вложила её мне в руки. Я на ощупь проверила: молния закрыта, всё на месте. Ничего не пропало.

У светлой полосы, там, где меня настигли, я сбилась с шага. На секунду мне показалось, что за кустами кто-то идёт — тяжёлые, уверенные шаги. Мамина ладонь легла мне на плечо:

— Тише. Я рядом.

Шагов не было. Просто сердце ещё стояло в том сквере.

Мы жили в центре города, но не в квартире — в старом деревянном доме, без особых удобств. Единственное: около полугода назад нам провели воду. А до этого я каждый день таскала её вёдрами из колонки на улице. Мама вечно была на работе, сестре было стыдно приглашать кого-то домой. Отец считал: это их дело. Женское. Вода, уборка, готовка. Мы с сестрой стеснялись своего дома, хотя внутри было чисто и уютно. Мы просто боялись, что кто-то увидит, как мы живём, и подумает о нас плохо.

Мы подошли к дому. Деревянные ступени скрипнули под ногами. Я открыла дверь и шагнула внутрь.

И тут понеслось.

Сестра Марина плакала — сидела на кухне, и её всхлипы разносились по всему дому. Плакала не столько за меня, сколько от страха: боялась, что это могло случиться с ней. Отец ходил по комнате — тяжёлыми шагами, взад-вперёд. Потом он остановился передо мной. Несколько секунд он молчал — я чувствовала, как он рассматривает меня: губу, ссадины, спутанные волосы. А потом процедил сквозь зубы:

— Вырядилась — вот и получила.

Мама шагнула вперёд. Голос её дрожал:

— Ты же знаешь, она не такая. Её избили. Нужно сообщить в милицию.

Отец заговорил громче — так он всегда перебивал, подавлял, заставлял замолчать:

— Возьмёт справку у знакомой — она врач. Синяки сойдут. И пойдёт в университет учиться. Незачем позорить семью.

Мама замерла. Я слышала, как она разом выдохнула сквозь зубы, — и промолчала. Как всегда.

Я стояла посреди комнаты и слушала. Мои родные. Моя семья. Даже они не сказали: «Мы не дадим её в обиду». Отец — потому что ему было стыдно. Мама — потому что боялась. Сестра — потому что плакала и не знала, что делать. А я стояла и молчала.

— Я спать, — тихо сказала я.

Я закрыла дверь своей комнаты и только тогда позволила себе выдохнуть. Слёзы потекли сами — тихо, в подушку, чтобы никто не слышал.

Утром я проснулась от боли.

Всё тело болело. Руки, ноги, рёбра, голова — каждый сантиметр кожи напоминал о том вечере. Больше всего горели ступни: подошвы были исцарапаны, под кожей вспухали занозы.

Я с трудом поднялась. На столе лежали старые очки. У всех очкариков, наверное, есть запасные. Старая оправа, немного кривая, стёкла слегка мутные. Но в них я хотя бы что-то видела.

Я надела их. Мир стал чётче. Я подошла к маленькому зеркалу на стене — и встретила её. Заплывшие глаза, всклокоченные волосы. Синяки расплылись по телу, губа опухла, на скуле засохшая ссадина. Вчерашнее лицо, которое я умывала у Мирославы, сегодня проснулось уже не моим.

Но лица того парня я всё равно бы не увидела — тогда, в сквере, у меня не было очков. Даже если он пройдёт мимо, я не узнаю его.

Только по голосу.

Я не хотела выходить к отцу. Он снова посмотрит на меня — и я снова услышу: «сама виновата». И я не знала, выдержу ли.

Я подошла к окну. За ним был тот же город, те же улицы. Теперь я знала, что там может прятаться опасность.

Я больше не выйду на улицу одна, если стемнеет.

Глава 6. Там, где мир стал чужим

Синяки постепенно сходили. Я потихоньку начала выходить на улицу — до магазина и сразу домой. Страх, что это может повториться, прочно засел в голове.

Отец, как и обещал, договорился со своей знакомой — она пришла к нам сама. Я была ей благодарна: не пришлось тащиться в поликлинику, где на меня смотрели бы с жалостью или подозрением. Она осмотрела меня и сказала: всё в порядке. И что, если я захочу, могу ещё обратиться в милицию и снять побои — есть несколько дней, пока видны гематомы и ссадины.

Отец был против. Но он любил выглядеть перед другими хорошим, поэтому всё же расспросил меня: сколько их было, могу ли я кого-нибудь узнать. Делал он это не для меня — соседи, да и весь наш проулок, уже знали. Сплетни распространяются очень быстро.

Я ответила: пятеро. Вожак — выше остальных, в кожаной куртке. Лицо я запомнила смутно — страх стёр его в кашу, остались только рост и голос.

Так и было. Почти так.

В эти дни меня почти никто не беспокоил, и я могла побыть наедине со своими мыслями.

Школа всплыла в памяти сама — запах мела, звонки, смех в коридоре. До восьмого класса мне было там хорошо. Самый дружный класс: походы, вечерние гуляния, никто меня не обижал. Наоборот — я нравилась некоторым из ребят.

А потом мама решила, что я могу больше. Выбрала класс посильнее и без моего согласия перевела меня туда — узнав, что классной руководительницей будет строгая Мария Петровна, ведущая алгебру и геометрию. Там я впервые узнала, что такое быть чужой. Я была умной — и многим мальчикам это не нравилось. Они кидали в меня бумажки, когда я стояла у доски. А стояла я там часто: на каждом уроке алгебры и геометрии. Мария Петровна невзлюбила меня сразу — её согласия на мой перевод тоже никто не спросил.

Я умоляла маму. Меня не услышали. Прежний класс объявил бойкот. Я осталась одна.

Утешением были книги. Фантастика, любовные романы, научная литература. Читала быстро и много.

Перелом наступил, когда я помогла королеве класса с дежурством. Она обратила на меня внимание — и весь класс стал относиться ко мне терпимее. Потом меня посадили с Мирославой. Я подружилась с ней и ещё с двумя девочками — обе звались Аннами. Одной из них была та самая Аня.

Школа кончилась. Начался первый курс института. Я так его ждала — новые друзья, новая жизнь. Поступила на биологический факультет. На бюджет не прошла, и мама оплатила первый курс со словами: «Дальше сама».

Весь первый курс я училась так, будто от этого зависела моя жизнь. Ни одной пропущенной лекции, зубрила каждую тему, сдавала всё на пятёрки. Преподаватели ставили меня в пример, одногруппники молча недолюбливали. Я слышала, как перешёптываются за моей спиной: «Ботаничка», «заучка», «выскочка». Я делала вид, что не замечаю. Но внутри каждый раз что-то оседало.

К маю стало ясно: денег на второй курс не было. Мама оплатила только первый, и просить бесполезно. Я устроилась на подработку уборщицей в небольшой офисный центр недалеко от дома. Работа была тихая и незаметная — как и я сама. Я приходила вечером, когда все уходили. Мыла полы, вытирала пыль, выносила мусор. В пустых кабинетах было странное чувство — будто я подсматриваю за чужой жизнью. Чужие фотографии на столах, чужие кружки с остатками чая, чужие дела, оставленные на ночь.

Иногда я задерживалась у одного из столов и рассматривала семейные снимки. Улыбающиеся лица. Дети. Собаки. Нормальная жизнь. Я даже не знала, какой она должна быть.

За месяц я получила семь тысяч. Пересчитывала купюры снова и снова, надеясь, что ошиблась. Но нет — цифра не менялась. Семь — это всё, что заработала за месяц.

До сентября оставалось два месяца. Ещё четырнадцать — если выжимать по семь. Вместе с уже накопленным выходило двадцать одна. Но часть уйдёт на проезд и еду. Реально останется не больше пятнадцати — если не покупать ничего лишнего.

Я сидела на кухне, сжимая в руках деньги. За окном кто-то включил музыку — глухой бас пробивался сквозь стены, как чужое сердцебиение.

Я считала снова и снова. Если экономить на всём. Если не покупать обувь. Если не есть в столовой. Может быть, я успею.

Но внутри я уже знала: эта работа — не выход. Даже если я соберу эти пятнадцать — на еду и проезд весь год не останется ничего. А через год всё сначала.

Я убрала деньги в конверт и спрятала под матрас — сверху положила старую тетрадь по биологии. Пусть хоть что-то охраняет.

А потом снова подумала о Мирославе.

Мира — спокойная. Мира — без слёз. Мира — уходит с тем парнем, как будто знает его. И с той ночи — ни одного имени, ни слова про тот вечер.

Я закрыла глаза и прошептала в темноту:

— Мира… что ты скрываешь?

Глава 7 Мира и её тайна

Справку для деканата всё-таки пришлось оформлять в поликлинике — без печати никто в ней не поверил бы. Это отняло полдня, а опаздывать я не любила. Выбежав на улицу, я поняла: успею, только если пойду через сквер. Тот самый.

Мгновение я колебалась. Но всё-таки пошла.

Почти бегом пронеслась мимо того места — и у самого выхода меня окликнули:

— Вася!

Мирослава.

— Куда так несёшься?

Мне не понравилось, как она это сказала, но я решила не реагировать.

— В институт опаздываю.

— Ой, мне тоже туда. Поехали вместе, заодно поболтаем.

Я кивнула, и мы пошли дальше.

С Мирой мы учились в одном институте. Она меня туда и позвала — сама бы я не решилась ехать так далеко. Институт был на окраине, не в самом благополучном районе. Мы даже поступать хотели на один факультет — социологию. Но в день вступительного экзамена по русскому языку она просто не открыла дверь, когда я зашла за ней. Я поехала одна. А после экзамена узнала: она в тот день сдавала вступительные в другой, более престижный вуз.

Так почему же мы едем вместе? Потому что туда она не прошла. А я, узнав, что прошла, подошла в деканат и переложила документы с социологии — куда шла ради Миры — на факультет, который хотела давно. Когда она не прошла, она попыталась меня уговорить перейти обратно. Но я, хоть и была очень мягкой, иногда — очень редко — становилась как кремень. Ответила отказом.

И вот мы едем в троллейбусе. Тишина.

— Как твои синяки? — неуверенно спросила она. — Зажили?

— Да, всё нормально.

Я не стала говорить о шраме. Тонкий, белый, на горле — почти незаметный, если не знать, где искать. Но я находила его пальцами по ночам, когда не могла уснуть. Он напоминал: я могла умереть. И что я всё ещё жива.

— А я ведь их почти всех знаю, — тихо сказала Мира.

Мир перестал существовать. Я услышала только гул в ушах. Она знала. Она знала их — и не сказала мне. Всё это время. Каждый день. Пока я вздрагивала от каждого шороха за окном.

— Что?

— Вась, слушай… это местная банда. Вожак — Кирилл, остальные — его шайка. Андрей, с которым я ушла… мы вообще друг другу нравимся. В тот вечер он мне предложил встречаться. Я согласилась. Я же не знала, как они поступят с тобой. И Андрей сказал, что тебе лучше помалкивать, иначе найдут — и тогда точно никуда не денешься.

Она заговорила снова, всё так же глядя в пол:

— Я не могла больше молчать. Каждый день смотрела, как синяки на тебе бледнеют, — и каждый день считала, сколько у меня осталось. Если они найдут тебя снова — я себе этого не прощу.

По телу пробежала дрожь — такая сильная, что я вцепилась в поручень. Гнев и благодарность упёрлись друг в друга, и я не знала, что сильнее.

— Их вожак очень расстроился, что ты его тогда обвела вокруг пальца, — продолжала Мира. — И сказал мне молчать, что я их знаю. А то мало мне достанется — и моему младшему брату тоже.

— А боксёр? — выдавила я. Голос сел, я не узнала его. — Это кто?

— Этого я как раз не знаю, — ответила Мира. — Но если хочешь, могу спросить у Андрея.

— Спросить?

Я смотрела в окно. За стеклом проплывали дома, люди, деревья. Обычный мир. Но внутри меня что-то изменилось.

Если он существует — я хочу посмотреть ему в глаза. И спросить: «Почему я?»

Глава 8 Макс

Я помню её лицо. Не в деталях — я видел его всего несколько секунд. Но я помню, как она смотрела на меня. В её глазах не было страха. Была ярость.

И это сломало меня сильнее, чем любой удар.

Меня зовут Максим. Для своих — просто Макс. Я не хотел быть в той компании. Но я был там.

В тот день была годовщина смерти моего отца. Обычно я не пил. Но в такой день хотелось хоть что-то сделать с этим скрежетом внутри. Я открыл первую бутылку дешёвого пива — и вторую, не заметив, как. Для человека, который не пьёт годами, этого хватает: мир стал мягче, звуки — дальше, а собственные руки — чужими. А вот сигарету закурил — первую в жизни. Затянулся раз-два и погасил: не в этом был смысл. Но запах остался на пальцах и куртке. Тренировку пропустил: не смог заставить себя идти в зал. Сидел на лавочке у дома с бутылкой в руке и смотрел на прохожих. Андрей позвонил: «Пошли, оторвёмся». Я согласился, потому что мне было всё равно.

Мой настоящий отец умер, когда мне было десять. Мы с мамой остались вдвоём. Мама была красивой — очень красивой — и многие пытались за ней ухаживать. Но она выбрала отца Кирилла. Наверное, из-за его напористости. Мы переехали в его дом — большой, чистый, но в нём не было тепла, как в нашем старом. Я помнил, как мама смотрела на моего отца: её глаза светились. Здесь же улыбка была вымученной. Она старалась. Но я видел — она не счастлива.

Нас с Кириллом поселили на одном этаже, в разных комнатах. Кирилл был старше на три года и вёл себя как хозяин. Заходил в мою комнату, когда хотел, брал вещи без спроса. Я молчал. Я научился молчать.

Нас отдали в секции: меня — на бокс, Кирилла — на футбол. Мой настоящий отец занимался боксом, но об этом они не знали. Мама промолчала. Кирилл был крупнее и мог легко положить меня на лопатки. Но я знал: если когда-нибудь перестану сдерживаться — он удивится. И я сдерживался. Потому что его отец был прокурором и часто отмазывал его от мелких проступков. И потому что мама просила: «Макс, не связывайся с ним. Пожалуйста».

В тот вечер я шёл за компанией, но отстал — думал о своём. Не хотелось ни с кем говорить. Когда я подошёл к скверу, они уже окружили лавочку. Девушка на лавочке. Парня уже волокли в кусты.

Я выругался про себя: «Чёрт».

Подошёл ближе. Увидел на асфальте разбитые очки и услышал тихий плач. Девушка сидела, её плечи дрожали. Невысокая, даже на каблуках — и было видно, что обычно она их не носила: стояла неуверенно, ноги подкашивались. Волосы — то ли светлые, то ли рыжие, в темноте не разобрать. Она не была хрупкой. Она была мягкой. Такой, что хотелось дотронуться до её щеки и смахнуть слёзы.

Я сразу понял: она не из тех, к кому привык Кирилл. Не из лёгких. Не из доступных.

Кирилл уже раздал приказы: парня — в кусты, девчонок — по аллеям. А эту, очкастую, оставил себе. Я позвал его уйти — сказал, что мужики ждут, дело есть. Он отмахнулся. Тогда я попробовал по-другому — и произнёс то, что не могу простить себе до сих пор:

— Да ты что в ней вообще увидел? Ни рожи, ни фигуры…

Он не поверил. Ухмыльнулся:

— Я хочу повеселиться. И тебе придётся составить мне компанию.

Он достал нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете. И я выдавил из себя: «Пошли, развлечёмся». Голос не дрогнул. Это стыдило меня потом больше всего — голос не дрогнул.

Я видел, как он рванул её с лавочки. Как прошипел: «На колени, очкастая. Сейчас будешь знакомиться с моим другом». Я слышал, как расстёгивается ширинка. Она не кричала. Просто замерла — и я видел, как блестят на её щеках слёзы.

В голове всё перекрутилось. Трезвый — я уложил бы всех пятерых. Но в этот вечер я не был трезвым. Руки дрожали. Первые шаги меня выдали, но дальше тело держало привычку: десять лет бокса не выветриваются. Я шёл ровно — потому что очень старался идти ровно. И ненавидел себя за то, что именно в этот день не смог быть собой.

— Не здесь, — сказал я. — Пошли в недостроенный дом. Там никто не помешает.

Я сказал это, чтобы вывести её из сквера. Убрать с глаз прохожих — и получить пространство. Я думал, смогу отвлечь Кирилла. Дать ей шанс.

Кирилл убрал нож. Застегнул ширинку. Согласился.

Я не знал, что она окажется такой смелой. Она попросила снять каблуки — и я понял: она собирается бежать. Я смотрел, как она снимает туфли, как замирает на мгновение — и бежит.

Она бежала. Я смотрел ей вслед и не двигался. Я хотел, чтобы она убежала. Чтобы скрылась за светлой полосой, чтобы я мог сказать Кириллу: «Я не догнал».

Но Кирилл закричал:

— Эй, боксёр! Что ты стоишь как вкопанный?! Бегом! Догони и притащи её сюда!

Я понял: если не побегу — он побежит сам. Догонит её. И тогда будет хуже. Намного хуже.

Я побежал.

Она ударила меня каблуком, начала царапать лицо. Она боролась. Я схватил её и сказал: «Не кричи, я тебя не трону». Она не слышала. Или не верила.

А потом я услышал шаги Кирилла. Он приближался. И я понял: если он увидит, что она жива и цела, — он поймёт, что я её отпустил. И тогда он убьёт её. Или убьёт меня.

Я ударил её. Бил быстро, однообразно — чтобы Кирилл слышал удары. Я не контролировал себя. Слышал её вскрики — и это разрывало меня изнутри. Я хотел остановиться. Хотел сказать, что не хочу делать ей больно. Но не мог: остановись я — Кирилл подошёл бы ближе. И тогда было бы хуже.

Я бил её не для того, чтобы спасти. Так не бывает. Я бил её, чтобы Кирилл поверил: я сделал его работу. Чтобы он не подошёл ближе, не увидел, что она цела, — и не доделал то, чего я не смог остановить. Удары покупали мне секунды — на выкрик про патруль. Назвать это спасением — значило бы солгать и ей, и себе.

И я презирал себя за каждое прикосновение. За то, что не придумал другого способа. За то, что не смог остановиться, когда она вскрикивала.

Я не оправдываюсь. Я не имел права делать ей больно — даже если хотел спасти. Она не знает правды. И я не знаю, простит ли меня, если узнает. Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы она жила.

Она смотрела на меня сквозь слёзы — и ненавидела. И я знал: эта ненависть — единственное честное чувство, которое я заслужил.

А потом я услышал шаги прохожего. И крикнул Кириллу то, что заставило его бежать:

— Там свет! Патруль, что ли! Кирилл, пошли! Быстро! Нечего нам тут делать!

Я не спал три ночи. Сидел в комнате и смотрел в стену. Трогал шрам на щеке от её ногтя и думал: это единственное, что от неё осталось. Единственное, что я не могу стереть.

Я хотел найти её. Не для того, чтобы извиниться — я знал, что извинения не имеют смысла. Просто хотел знать, что с ней всё в порядке. Я не знал, где она живёт. Не знал, как её зовут.

У меня был только шрам на щеке — и память о том, что я не имею права смотреть ей в глаза.

Глава 9 Выгодное предложение

Мы вышли из троллейбуса и пошли к институту. Район был так себе — старые пятиэтажки, облупившиеся остановки, редкие фонари. Но днём здесь было относительно безопасно. До самых дверей мы шли молча.

Я смотрела под ноги и считала трещины на асфальте. Это помогало не думать.

Молчание я нарушила ещё в троллейбусе, когда поняла, что не выдержу этой тяжести.

— Мира, я не хочу знать про них больше ничего, — сказала я, глядя в окно. — Ни где они живут, ни с кем дружат, ни где их искать. Я хочу забыть. Навсегда.

Она выдохнула так громко, что я вздрогнула. Облегчение было почти осязаемым: именно этого она и ждала. Её плечи расслабились, она слегка коснулась моей руки. Я не ответила на жест. И видела, как Мира это заметила.

А теперь мы шли по улице, и тишина начинала давить.

— Василиса!

Навстречу бежал Виктор — парень с моей группы. Высокий, светловолосый, с яркими голубыми глазами и уверенной, чуть ленивой улыбкой, которая, казалось, была на его лице всегда. Из тех, на кого оглядываются в коридоре: широкие плечи, лёгкая походка, вечно взлохмаченные волосы. Но при всей внешности он не был зазнайкой. Мы вместе сидели на английском, и я часто давала ему списывать. Он был добрым, но ленивым, и почему-то ему нравилось сидеть рядом со мной. Наверное, потому что я не приставала с разговорами и не строила глазки, как другие.

— Мира! — он улыбнулся и ей.

Кто не знал Мирославу? Красавица, спортсменка, выступала в самодеятельности. Всегда в центре внимания. Правда, мало кто догадывался, что выступления приносили ей не только аплодисменты, но и хорошие оценки — преподаватели любили «звёздочек». Это был её способ выживать.

Я не осуждала. Мы все выживаем как можем.

— Подождите, вместе пойдём, — запыхавшись, сказал Виктор. — Опаздываю, но с вами веселее.

Я была рада его появлению. Молчание уже угнетало, а разговаривать с Мирой не хотелось. С Виктором было проще — от него не ждали откровений.

— Ты сделала английский? Дай списать, а? Я вчера вообще не открывал учебник.

— Конечно, дам. Ты же знаешь.

Он облегчённо выдохнул.

— А почему тебя не было десять дней? Мы все переживали.

Я почувствовала, как Мира напряглась рядом. Мы переглянулись. Один быстрый взгляд — и я знала: она не скажет ни слова.

— Приболела, — соврала я. — Температура, грипп. Ничего страшного.

— Ну и хорошо, — беззаботно сказал Виктор. — А то я думал, ты перевелась. У нас без тебя и списать не с кого, — он рассмеялся.

Я улыбнулась. Улыбка вышла натянутой, но он не заметил.

На английском я села на первую парту. Как всегда. Туда никто не хотел: слишком близко к преподавателю, все видят твои ошибки. А мне нравилось. Спокойно. Видно доску.

Виктор плюхнулся рядом и протянул руку за тетрадью.

— Дай быстренько, пока препод не пришла.

Я протянула тетрадь, и он начал лихорадочно переписывать. А я смотрела в окно и думала, как легко обманывать людей. Одни слова — и они верят. «Приболела». «Всё хорошо». «Я в порядке».

А внутри всё болит.

После пары нас всех собрали в аудитории. Когда вошла Анна Сергеевна, в комнате стало тихо.

— У меня к вам предложение, — сказала она, обводя взглядом группу. — Летом есть возможность подработать. Пансионат «Химик» на юге, на берегу моря. Нужны горничные и помощники на кухне. Оплата хорошая, проживание и питание бесплатно. Владелец — мой давний знакомый, всё официально и надёжно.

Аудитория зашепталась.

— Поездка на всё лето. Если кто заинтересован — подойдите после пар. Неделя на раздумья.

Я слушала и чувствовала, как внутри начинает биться странная надежда. Море. Деньги. Возможность уехать — далеко, надолго. Спрятаться от города, от сквера, от ночных кошмаров.

Но просто взять и согласиться я не могла. Незнакомое место. Чужие люди. А вдруг не справлюсь?

Когда мы вышли из аудитории, я услышала звонкий голос:

— Я еду!

Ксения уже успела обежать полгруппы, размахивая руками и пересказывая новость так, будто сама придумала этот пансионат. Кто-то смеялся, кто-то качал головой, но все на неё смотрели. Она была как маленькое солнце — слишком яркое, чтобы его не заметить, и слишком горячее, чтобы подойти вплотную. Я смотрела на неё и не знала: хочу ли я оказаться рядом с этим солнцем или боюсь обжечься.

Она подбежала ко мне:

— Василиса, ты тоже едешь? Давай вместе! Это будет так весело!

— Я не знаю. Мне нужно подумать.

Ксения удивлённо моргнула:

— О чём думать? Море, солнце, новые знакомства! И ещё деньги платят! А какая там еда, наверное…

Я улыбнулась, но внутри было неспокойно. Ксения легко соглашалась на всё, что сулило приключения. Она жила эмоциями, не задумываясь о последствиях. А я привыкла просчитывать каждый шаг.

Вдруг она схватила меня за руку, и её глаза стали серьёзными.

— Слушай, Василиса. Я знаю, ты тихая и не любишь, когда к тебе лезут. Но если ты поедешь — я буду рядом. Я буду тебя смешить и болтать за двоих, чтобы ты даже думать не успела о грустном.

Она улыбнулась — не громко, не вызывающе, а по-настоящему тепло. И я вдруг поняла: Ксения, при всей своей шумности, может быть искренней.

— Подумаю, — ответила я.

— Только подумай быстрее, а то я уже чемоданы мысленно собираю! — крикнула она и побежала к подругам.

Виктор подошёл ко мне, когда я уже собиралась уходить.

— Слышал, ты сомневаешься.

— Подумать надо.

Он кивнул и пожал плечами:

— А я, наверное, поеду. Всё равно летом делать нечего, а море — это море. И потом… чтоб ты там не скучала, что ли, — он улыбнулся своей обычной уверенной улыбкой, и я не придала этому значения. Просто слова. Без намёка. Без робости.

Он ушёл, а я осталась стоять в коридоре.

Я подошла к Анне Сергеевне, когда остальные разошлись.

— Можно узнать подробнее? Где именно, сколько платят, какие условия?

— Конечно, Василиса. Пансионат «Химик» — небольшой, на сто мест. Работа несложная, смены по восемь часов. Оплата — двадцать тысяч в месяц. Живёте в комнатах по двое. Твоя соседка, если согласишься, будет Ксения.

Я задумалась. Двадцать тысяч — этого хватит на второй курс. И даже останется. Три месяца — и я не только закрою долги, но и отложу на следующий год.

— Я подумаю до завтра. Можно?

— Можно. Но имей в виду: место нужно подтвердить быстро. Ксения уже сказала, что едет.

Мы с Мирой договорились встретиться после занятий — так делали почти каждый день. Она сразу заметила бумажку в моей руке.

— Что это у тебя?

— Анна Сергеевна предложение сделала. На лето. Пансионат на море, нужны горничные. Двадцать тысяч, жильё и еда бесплатно.

Мира удивлённо подняла брови:

— Двадцать тысяч? Это же очень много.

— Да. Хватит на учёбу и ещё останется.

— Ты поедешь?

— Не знаю. Сказала, что подумаю до завтра.

Мы вышли из института и направились к остановке. Смеркалось, и я снова почувствовала липкий страх, который появлялся каждый раз, когда на улице темнело. Не заметила, как ускорила шаг. Мира шла рядом и молчала. Только когда мы сели в троллейбус, тихо сказала:

— Наверное, это хороший шанс. Уехать, отдохнуть от всего. От города. От… — она запнулась, не договорив.

Я знала, что она хотела сказать. От того вечера.

— Наверное, — ответила я, глядя на проплывающие огни. — Только я боюсь.

— Чего?

— Всего.

Мира не стала спрашивать. Она просто положила голову мне на плечо — как делала раньше, когда мы были просто подругами. Я чувствовала тепло её волос, запах её духов. На мгновение мне стало легче.

Дома я села на кухне и достала бумажку. Ладони стали холодными и влажными — я сжала их в кулаки, чтобы не выдать дрожь. Где-то глубоко, под рёбрами, заворочался страх — тот же, что в тот вечер в сквере.

Я открыла глаза и посмотрела на листок. Обычная бумага. Обычный адрес. И моя жизнь, которая могла измениться — если я скажу «да».

Двадцать тысяч в месяц. Три месяца — шестьдесят. Хватит на учёбу, на книги, останется на жизнь. А конверт под матрасом, его семь тысяч, — станет запасом. Я смогу помочь маме. Я смогу купить себе нормальные очки. Я смогу хотя бы на время забыть, что мне постоянно не хватает денег.

Уборщицей, выходит, отработала зря — нет, не зря: те семь тысяч уже лежали под матрасом, а бросить её перед отъездом было несложно. А вдруг там снова произойдёт что-то страшное? Вдруг кто-то узнает о том вечере? Или я сама сорвусь — от чужого голоса, от слишком громкого смеха?

В коридоре послышались шаги мамы. Я быстро спрятала бумажку в карман. Не сейчас. Сначала я должна решить сама.

Я подошла к окну и посмотрела на тёмное небо. Звёзды горели ровно и спокойно — так же, как той ночью, когда мы шли домой с мамой. Будто снова не знали, что внизу есть такие, как я, которые боятся сделать шаг вперёд.

Завтра я должна сказать «да» или «нет».