Kitabı oxu: «Сиреневое счастье»

Посвящается Симбирску-Ульяновску и его жителям

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слез, без жизни, без любви.

А.С. Пушкин

Глава 1. Пятница XXI века. Фиделия

Когда наступает счастье? Фида не знала наверняка, но она знала точно, что её несчастье начинается по пятницам. Вечер перед выходными значил, что будет полно пьяных посетителей, которых ей — официантке — надо обслуживать. Так, мужчина у окна выпил уже всю бутылку и нараспев начал кричать:

— Фиде-елия-я! Где-е моя Фиде-елия-я?!

Он запомнил имя. Похоже, что начнёт приставать.

Фида нехотя подошла к нему, стараясь вдыхать зловоние как можно меньше. Ей хотелось облить этого мужлана чем-нибудь погорячее и навсегда уйти из кафе, но ветер всё громче свистел в карманах.

— Принеси мне ещё, — заплетаясь, пробормотал он и схватил Фиду за руку, когда она стала отходить. — Девушка, а вы замуж не желаете? — спросил он, глядя туманным взглядом мимо Фиды.

Он больно сжал запястье грубыми пальцами, и Фиде захотелось вырваться и убежать, но она удержалась и сурово ответила:

— Нет.

Она хорошо знала: чем меньше говоришь с такими, тем больше шансов быстро уйти. Но этот, по-видимому, был не из понятливых.

— Девушка, а почему? — допытывался он, качаясь на стуле. — Я не нравлюсь вам?

Фида дёрнула руку и вырвалась их лап завсегдатая.

— Моя Фиделия! — вопил он на всё кафе, пока Фида сбегала.

— Как вы надоели! К чёрту, к чёрту всё! — воскликнула она, спрятавшись в туалете. — Ухожу!

Фиделия умылась холодной водой и посмотрела на наручные часы. Смена кончалась через тридцать минут.

— Господи, как их пережить? — простонала она, глядя в потолок, на котором дым от сигарет нарисовал желтоватое дерево с качающимися на ветру листьями. Они двигались до того плавно, что Фида засмотрелась и сама успокоилась, после чего вышла в зал.

Майское солнце почти село, когда она возвращалась домой. Шла быстро, сжимая руки в кулаки и кутаясь в прохудившуюся кофту. Как и всегда после таких посетителей ей всюду мерещились маньяки и призраки. Силуэты деревьев превращались в людей, готовых напасть на несчастную Фиду из-за своих коварных целей, а тени в окнах становились неприкаянными душами, которые вынуждены вечно скитаться по миру и искать приют.

Первые звёзды пульсировали в такт сердцу, резонируя с ним. Они, казалось, вырисовывали тайный рисунок на небе и в душе, передавали загадочный шифр, который человечество ещё не скоро разгадает. В такой час даже сирень пахла как-то особенно, кружа голову и навевая туманные мысли о будущем, о счастье, которое Фиделия всё время ждёт, но которое никак не наступает. Эти мысли плыли по воздуху вместе со сладковатым запахом сирени и медленно рассеивались, заглушаемые мрачными думами о понедельнике и пьяных посетителях.

Фида свернула во дворы и пошла ещё быстрее, чтобы успеть добраться до дома, пока тьма не задушила слабый свет фонарей. Но вот они погасли, и ночной город зашумел, тени забормотали, призраки покинули окна и потянулись к Фиде…

Подъезд.

Фиделия проскользнула в дверь, и тут же по телу пробежали мурашки: тепло обволакивало, обнимало, словно добрый друг, который однажды придёт и обязательно поможет. Поможет выбраться из этого чудовищного сумасбродного мира, в котором она живёт.

В мерцании лампы можно было разглядеть хрупкую на вид Фиду с глазами цвета травы, с удивительно светлым и чистым лицом, которое омрачалось морщинками на лбу, хотя их хозяйке было всего двадцать три. Тёмные волосы стягивала резинка, сдерживая их в тугом узле, от которого болела голова. На площадке Фида высвободила их, и длинные пряди рассыпались по узким плечам, укрытым материнской кофтой.

Фиделия отперла потёртую дверь и, глубоко вздохнув, вошла в квартирку. Внутри, на первый взгляд, жила та же тьма, что и на улице, но на самом деле эту темноту Фида приручила ещё в детстве. В этом ей помог отец, который развесил по всему дому ночники, чтобы Фида могла включать их всякий раз, как испугается. А пугалась она часто. То у стены стоял клоун, то из окна лился загробный свет от призраков, то из-под кровати выползали тени. Со временем Фиделия научилась укрощать монстров, угрожая уничтожить их с помощью включенного света. Потихоньку они смирились со своей участью и перестали тревожить Фиду. Лишь один угол до сих пор пугал её, но призраки тут были ни при чём, и свет делал ещё хуже, потому Фида редко зажигала его во всей комнате.

Её квартира была на первом этаже. У самого окна — рябина. Окна смотрели на запад, на железную дорогу. Рядом вокзал, где слышно по ночам, как тормозят поезда, как прицепляют вагоны и объявляют посадку в далёкие чудесные края. Позади — Лес. Большой и древний. Прямо посреди города.

Фида жила здесь словно всегда.

Стены давно были увешаны картинами: охристые стволы сосен, убегающие ввысь; зимние полянки, окружённые кустами со снежными шапками; бледные цветы диких яблонь, что пахнут всегда слаще садовых. И, наконец, осенние листья с густыми мазками акварели, подобной маслу на этих рисунках.

Однушка Фиделии была почти без мебели. Да ей она и ни к чему. Два табурета, один из которых всегда занят пакетом или сумкой, стол, где она и ест, и творит. Кровать и шкаф. Ни диванов, ни кресел — минимализм, как говорит Фида тем редким знакомым, что заходят в кафе.

По вечерам, когда она только отворяет дверь и переступает порог, на неё порой нападает тоска. И тут ни соседский полосатый кот, ни рисунки не могут помочь. Утром чуть легче: она встаёт, чтобы увидеть солнце, отражённое от окон дома напротив. Ведь её собственные глядят на запад. Да и солнце бывает в квартире всего четверть часа. Высотка впереди слишком большая, зато яркая: с красно-желтыми балкончиками.

Тем вечером Фида, как обычно, пошла в ванну, нащупала включатель, и свет залил узкую комнату. Плитка давно потрескалась и кое-где отвалилась, ванна же напоминала старое желтое корыто, а единственным красивым предметом была фотография над зеркалом. С фото улыбались молодожёны: модница восьмидесятых годов и усатый мужчина. Тогда её родители ещё были счастливы.

«И что есть это ваше счастье?» — подумала Фиделия и отправилась спать. Во сне она видела рощу, которая на что-то жаловалась, а Фида кивала ей и отвечала, что обязательно во всём разберётся и поможет. Роща успокаивалась, и ветви её деревьев изгибались в улыбке.

«Завтра», — бормотала во сне Фида и уже слышала, как громадный Дуб шелестел юной листвой.

Он говорил, что рос здесь всегда. Видел, как люди из племени ходили вокруг костра и жгли особые травы. Как первые крестьяне добирались к реке сквозь заросли. Помнил поколения дворян, что сменяли друг друга, и всадников на конях, что мчались мимо него, и то, как здесь, в самом сердце Природы, воевали в окопах и пили воду из мшистых родников.

Дуб помнил всё. Его древние корни прочно держались за землю, а ветви по-прежнему тянулись ввысь, к солнцу.

Он был мудр, но стар. Его ствол не выдерживал, и Дуб знал, что однажды наступит день, когда он рухнет. И тогда… Что будет с дубравами в западной части, с милым родничком в низине, с купелью в самой глуби? Что будет тогда?

Дуб не ведал.

Глава 2. Весна тысяча девятьсот четырнадцатого года. Дмитрий

Дмитрий Иванович — высокий мужчина двадцати с небольшим лет — сидел в гостиной своей дальней родственницы Екатерины Максимилиановны Киндяковой. Он, как и всегда, был одет во фрак, а во рту держал дедовскую трубку, дым которой причудливо вихрился и поднимался. Тёмные волосы он тщательно зачесал, так что не выбивался ни один волосок, что выглядело если не забавно, так по меньшей мере странно в сочетании с торчащими в стороны усами. Глаза Дмитрия Ивановича флегматично скользили с болтливого собеседника на предметы дорогой мебели и обратно. Мысли его уплывали в сад, прилегавший к дому, где уже зацветала сирень, и дальше — в рощу, где его ожидала прекрасная незнакомка.

— Так придёте, Дмитрий Иваныч? — в сотый раз спрашивал Семён Ставрыгин противно высоким голосом.

— Не думаю, что там будет нечто новое.

— Так зачем же новенькое? Будут всё те же и всё то же. Лизонька, говорят, проберётся тайком, — сказал Семён Семёнович и подмигнул.

Дмитрий Иванович вздохнул и отложил потухшую трубку. Ставрыгин ужасно надоел, но отказать ему — всё равно, что запереть перед собой все знатные дома Симбирска. Ставрыгин — невзрачный и тощий дворянин. Он считает, что будущее России давно не в руках дворянства и что надо покинуть эту страну как можно скорее. Однако он, к сожалению Дмитрия Ивановича, её не покидал, а продолжал нести чиновничью службу и обыгрывать Дмитрия в карты.

— Я что вспомнил, вас Екатерина Максимилиановна просила.

— Как? Меня? — Ставрыгин встрепенулся. Если к Дмитрию Ивановичу он относился фамильярно и порой пренебрежительно, то Екатерину Максимилиановну по-настоящему уважал за её добродетели, ум и особенно — богатство.

Семён, не прощаясь, вышел из комнаты, а Дмитрий, довольный своим обманом, отправился в рощу, пока Ставрыгин не вернулся.

Листья уже распустились, и от этого вековые деревья казались совсем юными. Птицы заливались пением, окрыляя всякого, кто их слышал. Тропинка, вдоль которой желтели лютики и блестела на солнце трава, свернула и вывела к скамеечке над самым обрывом, где росли кусты сирени. Отсюда открывался вид на могучую Волгу и строящийся мост, который должен был возвыситься над рекой и связать меж собой два берега. А в августе обещали пустить поезда с левобережья на Урал и в Сибирь. А там и по мосту проложат пути. Тогда, быть может, он наконец побывает среди Уральских гор.

Дмитрий поёжился от холодного ветра и внимательно посмотрел на скамейку, которая с недавних пор стала для него волшебной, ведь именно на ней появлялась незнакомка.

Со спины — тень от сиреневой шляпки, изящный изгиб шеи, обнажённые золотоватые плечи, грациозные руки с тонкими аристократичными запястьями и узкая спина, обтянутая тонкой тканью. В профиль — прикрытый шляпой лоб, аккуратный нос и удивительная бледность лица, подчёркнутая едва красными губами; плавно вздымающаяся грудь, полуприкрытые платьем колени. Последнее Дмитрия удивляло и одновременно с этим будоражило. Из-под шляпки не вылетало ни локона, так что нельзя было узнать, какого цвета её волосы, хотя Дмитрию казалось, что непременно золотые. Воздушные ткани, кружева, декольте — её наряды были подобны тем изысканным и причудливым платьям, что носят актрисы столичных театров, возвращаясь домой под руку с кавалерами и при этом искусственно краснея от всякого комплимента. Должно быть, прекрасная незнакомка прибыла именно оттуда, из края роскоши, славы и бесконечного восторга.

Однако она была столь тонка и хрупка, что, когда дул ветер, Дмитрий боялся, как бы она не улетела вслед за ним, как бы мираж не рассеялся. В такие моменты ему особенно сильно хотелось обхватить её за талию и прикоснуться губами к изящным запястьям, а после… Целовать до скончания века, пока оба они не обратятся в пепел.

Но одна красота не смогла бы надолго очаровать Дмитрия, потому он наслаждался тем, что девушка никогда не сидела просто так. Незнакомка проводила линию за линией, создавая противоположный берег, она касалась кистью, и весь нарисованный мир оживал и светился. Она, что было для Дмитрия несомненным, обожала искусство. Да ведь она актриса, так и должно быть.

По субботам или воскресеньям Дмитрий издали наблюдал за её движениями и молча восхищался, вопреки своей натуре, которая сразу требовала всё, что ей приглянулось.

Но завтра всё изменится. Он уже решил.

А пока Дмитрий закурил трубку и отправился к масонскому храму, прозванному в народе Статуйкой. Это была высокая беседка из красного кирпича. Храм украшали четыре портика и купол, над которым возвышалась фигура Иоанна Крестителя. Статуйку построил ещё в восемнадцатом веке его предок, и о ней ходило немало легенд. Поговаривали даже, что это вовсе не масонский храм, а часовня над могилой юной Киндяковой.

Дмитрию представилась его незнакомка, лежащая под этим огромным зданием, придавленная кирпичами и позабытая всеми, кого она знала и любила. Одинокая, несчастная, обречённая оставаться на этом самом месте веками. Дмитрий встряхнул головой и повернулся, чтобы уйти, но, к своему несчастью, увидел Лизу Искоеву, которая в последнее время всё чаще появлялась рядом: то в роще, то у Ставрыгина, то у Екатерины Максимилиановны.

У Елизаветы — Лизоньки, как звал её Семён, — плотное, малооформленное тело, которое не спасают даже корсеты. У неё толстые запястья, круглое лицо с застывшим выражением удивления: чуть приоткрытый рот и широко раскрытые глаза. Вздёрнутый нос её часто морщится, и от этого на подбородке появляется ямка. У неё рыжие кудрявые волосы, которые вечно выбиваются из причёски. Лизе лет пятнадцать, на вид столько же, а вот по развитию не наберётся и на пять лет, в этом, по крайней мере, Дмитрий не сомневался.

— «Не узнавай, куда я путь склонила, в какой предел из мира перешла... О друг! Я всё земное совершила; я на земле любила и жила!» — процитировала она, склонив голову. — Ах, как красиво! Не правда ли, Дмитрий Иванович? — улыбнулась Лиза и восторженно посмотрела на него.

— Совершенно ничего красивого. Зачем вы здесь? Давно призраков не видели?

— Ах, не пугайте меня, Дмитрий Иванович, — попросила Лиза.

— Почему же? Раз вы такая несмышлёная, то надо и напугать.

Лиза потупилась и зарумянилась. Дмитрий вспомнил воздушную красоту незнакомки и её бледность, и румянец Лизы стал ему противен.

— Вы преследуете меня и краснеете всякий раз, как видите. Отчего это?

— Сегодня солнце печёт, — пробормотала девица и залилась краской сильнее. — Я хотела спросить вас… — робко начала она, не поднимая глаз.

— Действительно, — Дмитрий поглядел на серое небо и усмехнулся. — Не обгорите, Лизавета, — бросил он и ушёл.

Глава 3. В роще. Фиделия

Солнце заливало комнату тёплым светом, ветер едва шевелил листья за окном, щебетали птицы. Фиделия сладко потянулась и не спеша слезла с кровати.

— Доброе утро, мир! — воскликнула она и кивнула птицам и солнцу.

Спустя полтора часа Фида шла в рощу и по привычке думала о далёком счастье, что однажды настанет и затмит собой невзгоды, которые ей пришлось пережить. Счастье будет подобно тому, что Фида чувствует в роще: тепло в груди, лёгкость в теле и единство с целым миром. Однако в лесу всё это какое-то маленькое и слишком будничное, тогда как Фида ждёт большое и настоящее. И несомненно, что оно появится из ниоткуда, как в сказках, и остаться навсегда.

Конечно, она понимала, что мечты о прекрасном принце совсем детские. Но с собой ничего не могла поделать.

Фида быстро миновала пыльный город, замедлила шаг у забора, вдоль которого росли жёлтые акации, и остановилась у металлической арки, охранявшей вход в царство природы — в рощу. Фиделия улыбнулась арке, как старому другу, и переступила невидимую границу города и леса.

Лес…

Здесь по тропинкам бегут солдатики и жучки, на деревьях стучат дятлы, а на ветру покачиваются ветви. По пути к роднику цветут ландыши, ветреницы и чистотел. Они молоды и не застали ни Гончарова, писавшего здесь «Обрыв», ни солдат гражданской, ни окопов Второй мировой. Но лес и им, и Фиде всё показывает, словно они сами были в те далёкие времена, и видятся ей крестьяне, что копают тут, ища клад Стеньки Разина: вот они трудятся, утирают пот грязными рукавами и глядят на Фиду, а она им улыбается. Или видит масонов, идущих к храму в глуби леса. Они о чём-то тихо беседуют и даже не замечают Фиду, и она тоже делает вид, что их нет, и вскоре они исчезают.

Лес помнит гораздо больше любого долгожителя.

Все мысли испарялись, и Фида ощущала лишь мурашки и трепет в груди. Это чувство возросло, когда она дошла до обрыва, с которого виднелась Волга и другой берег. На краю — травы и колоски, а ниже, спускаясь к Волге, — кусты сирени, огромные и пахучие. Ещё ниже — гигантские тёмно-зелёные ели. Они полукругом окаймляли мутноватую Волгу, что шумела далеко внизу.

Фиделия достала альбом и механический карандаш, подаренный отцом, который всегда хвалил её рисунки. Всякий раз, когда Фида рисовала им, она вспоминала тот самый день, изменивший всю их жизнь.

Было жаркое лето. Маленькая Фида рисовала на полу. Черта за чертой, цвет за цветом, стёрка, папин карандаш, снова черта — красиво. Получался домик, почти как настоящий. Фида не сразу заметила, что вошла мама. Настоящая Снежная королева в красном платье, принёсшая с собой холод посреди лета. Фида любила её, но боялась.

— Фиделия! Ты опять ничего не сделала?! Сколько раз повторять: уберись в доме!

— Но я убралась.

— А это что? — мама носком туфли показала на разбросанные по полу рисунки. Фида не успела даже шевельнуться, а мама уже стояла в конце комнаты и открывала окно. Подул ветер, и листы с домиками, с мамой и папой, с лесом — все они полетели. Фида бросилась за ними. Мама резко обернулась, и Фиде вдруг показалось, что она вот-вот заплачет, но та лишь крикнула:

— Я проучу тебя!

Она стала вырывать рисунки.

— Брось, бездельница! Не смей рисовать! — она дернула рукой, и домик порвался. Часть осталась у Фиды, а часть — у мамы. Она кинула обрывок на пол и ушла, стуча каблуками. Потом Фида слышала, как она плакала в ванной.

В тот день папа подал на развод. Он променял их с мамой на какую-то художницу. Это она помогла выбрать карандаш. Фиде бы выбросить его, но он так напоминал об отце, что она прятала и берегла его всё детство.

Фиделия встряхнула головой и окунулась в творчество. Она старалась не слышать голос матери, который так часто упрекал и говорил, что рисование — плохое дело, особенно, если руки кривые. Фида не сердилась на её, но до сих пор чувство вины не покидало при занятиях живописью. Порыв ветра заглушил этот голос и подарил нужное спокойствие.

Фида провела слабую линию горизонта и совершенно позабыла, где она и какие проблемы её ждут за аркой рощи. Сейчас она жила. Едва заметно касаясь карандашом бумаги, она с упоением отпечатывала реальность, добавляя линию за линией, движение за движением, черту за чертой. Фиделия преображала пейзаж и себя. Когда всё было готово, Фида взялась за краски. Первый мазок — самый волнительный. Надо вдохнуть им жизнь в тусклый лист, превратив его в рисунок. Она коснулась нежно-голубым и создала небо. Ультрамарин с примесью изумрудного подарил Волгу. Темный зелёный превратил кусок бумаги в траву и деревья, от которых на землю ложилась яркая полуденная тень. Так, мазок за мазком, Фиделия превращала бумагу в кусочек своей души.

— Недурно, — заявил голос за спиной. — Кривовато, но недурно.

Фида вздрогнула и едва не испортила весь рисунок. Обернулась. Позади стоял незнакомец с дурацкими усами, с трубкой в зубах и в каком-то маскарадном бордовом костюме. Он улыбался, придерживая трубку.

Испуг сменился страхом, а тот — настоящей паникой. Мигом стало душно, воздух исчез, и в лёгкие попадал лишь едкий дым. Страх накатывал, нарастал с каждой секундой, давил и уничтожал. Ещё миг — настанет конец. Надо бежать. Бежать, как учила мама!

Фида вскочила, облилась цветной водой, одним движением собрала в охапку всё своё добро. Не прошло и секунды, как она мчалась по тропинкам. Сердце бешено стучало, лёгкие болели, в животе кололо, но она бежала, пока не подкосились ноги. Падая, Фида ухватилась за ветку огромного дерева, ветка треснула.

Еле переводя дух, Фиделия прислонилась к стволу и закрыла глаза. Ссадины на руках горели, мысли путались, но паника уже отступила. Когда сердце застучало в привычном темпе, Фида попыталась отойти от дерева, но оно не отпускало: одежда зацепилась за надрезы, похожие на следы от топора. Фида осторожно высвободила кружевное платье, доставшееся от матери, и медленно побрела вверх, в сторону города.

Дома она положила рисунок и свои инструменты на стол, чтобы пересчитать их. Не хватало отцовского карандаша. Фида села на пол и заплакала, как ребёнок. Перед глазами всё ещё стоял чужак, который сегодня мог сделать что угодно, и никто бы никогда не узнал. Фида чувствовала себя беззащитной потерянной девочкой, которую никак не спасут.

Она снова вспомнила те дни.

— Попроси забрать заявление, — сказала мама.

И вот Фида уже сидела у папы на коленях. Светило солнце. Тепло от кухонного окна, папина грудь, на которую можно опереться, горячий чай — ничто не вязалось с тем, что нужно было произнести. Но Фиделия справилась. Ведь она обещала. Ведь она хорошая.

Отец ответил что-то невнятное, что нельзя вроде как забрать заявление, что там бумажки и всякое такое. Фида ничего не поняла. Но он взял его. Вот только больше не вернулся к маме.

Она никогда не запрещала с ним видеться и любить его, но в каждом слове просачивалась то ли обида, то ли полное непонимание. Мама так и не приняла развод. И Фиде всё меньше хотелось быть с отцом, словно это он был виновен, что семья распалась. В какой-то момент она перестала звать его папой. Потом начала, но слово это звучало как-то иначе, оно стало холодным и пустым. Пропало то, что наполняло его — любовь. Верней, не пропала, нет, но спряталась глубоко-глубоко под слоем обиды за мать, словно это отец ушёл от Фиды, а не муж от её матери. Тогда, в восемь лет, и исчезло всякое доверие к мужчинам.

Слёзы обиды перешли в слёзы одиночества, а после — в мысли, что она так и умрёт, оставшись никому не нужной и никем не понятой, ужасно одинокой и несчастной.

«Дурные мысли. От них только хуже, — подумала Фида и сняла шляпку матери. Фиде вообще нравилась её одежда.— Надо что-то делать, иначе я так сойду с ума. Но что же делать?»

Уволиться и остаться без работы она не решалась, ровно как и возвращаться в университет: утекло слишком много воды. Выходить замуж не хотелось, да и не было подходящего кандидата. Рожать и одной воспитывать ребёнка — идея ещё хуже. В итоге Фида решила начать не с личной жизни, а с искусства, и сделать выставку своих картин.

Фиделия отыскала конкурс, на который принимали пейзажи, и сразу перед глазами возник туманный, но такой желанный образ: она подле своей картины в золочёной раме, а на полотне — акварельный древний лес с тайнами и чарующим миром, к которому Фида едва посмела прикоснуться кистью, но всё же посмела, и вот стоит теперь у лучшей работы, и ей уже предлагают сделать выставку, и она уже улыбается в ответ, и вот огромный зал с лесными пейзажами, с её пейзажами…

«Но тогда я должна вернуться туда, в рощу. Я не могу рисовать другое место, в нём просто нет той силы, какую я могла бы отразить на бумаге. И мой карандаш… Как его оставить? — думала Фида. — Но как же маньяк? Хотя, может, он и не маньяк вовсе? Но кто ещё ходит по утрам в лесу, кроме маньяков и спортсменов? Впрочем, надо побороть и этот страх, хотя бы ради выставки, ради моего пейзажа. Главное, не забыть баллончик. На всякий случай. А пока… Да, подготовить всё и явить миру удивительные картины».

Глава 4. Знакомство. Дмитрий

Целую неделю Дмитрий гадал, что сделал неверно. Всё случилось так быстро, что он не успел даже представиться. «Какая пугливая, — повторял он про себя и крутил в руках позабытый ею карандаш. — Это не назойливая Лиза и не ветреная Верочка, она даже на Картин — о моя Катрин! — даже на тебя не похожа эта незнакомка, даже ты так не пугалась. Нужен иной подход. Совершенно иной. Но какой же?»

Дмитрий перебирал в памяти все ухаживания и подарки, какими одарял женщин, и не находил ничего подходящего: ум никак не хотел отвечать, он лишь выдавал картину таинственной и очаровательной незнакомки с альбомом в руках. Для такой не подойдут простые цветы или глупые комплименты, и Дмитрий не придумал ничего лучше, кроме как вернуть потерянный карандаш.

Воскресным утром Дмитрий оставил его на скамейке, рядом положил букет сирени, сам же спрятался за отдалёнными деревьями, через листву которых давно наблюдал за незнакомкой. Он много курил, пока ждал, но вот она пришла. На ней не было длинного прямого платья, какие носили теперь все дворянки. Напротив, одета она была немодно и как всегда нескромно: в белый сарафан до колен и с роскошным вырезом и всё ту же сиреневую шляпку. Атласный пояс стягивал тонкую талию, а обувь — до чего странная: без каблука, без изящных ленточек — походила скорей на мужскую, нежели на женскую, и держали её плотные белые шнуры, подобные бечёвке. Однако обувь ничуть не портила девушку, а делала её ещё легче, будто была создана специально, чтобы незнакомка не улетала, оторвавшись от земли. Её полувоздушный образ будил заснувшие чувства, хотелось сей же час подарить цветы и забрать с собой. Дмитрий так бы и сделал, не будь девушка слишком пуглива.

Она оглядывалась на каждом шагу, словно ожидала, что на неё вот-вот нападут. Альбом и краски прижимала к груди, как в тот раз, когда убегала. Ступала медленно и осторожно, будто шла не по лесной тропинке, а по раскалённым камням.

Незнакомка, не дойдя до скамейки, вздрогнула и очередной раз оглянулась. Дмитрий потушил трубку и едва дышал, девушка его не заметила. Она взяла карандаш и быстрым движением спрятала в карман сарафана. К букету не прикоснулась, а села с краю, чтобы не задеть его. Дмитрий вздохнул. «Ну что за женщина?» — подумал он и выбрался из укрытия.

Он подошёл к ней и, вытащив трубку, тихо кашлянул. Незнакомка, казалось, ничего не услышала, поскольку продолжила рисовать всё тот же пейзаж, что и неделю назад. Дмитрий кашлянул громче, и она обернулась. На этот раз он ясно увидел лицо, обращённое прямо к нему, и травяные глаза, роднившие незнакомку с лесом. Дмитрий хотел разглядеть их получше, но заметил, что к испугу девушки добавился немой вопрос. Надо было срочно что-то делать, пока она не сбежала, и Дмитрий сконфуженно поклонился, пригладив и без того гладкие волосы.

— Доброго дня, сударыня, — сказал Дмитрий.

— Доброго, — ответила девушка, и Дмитрию показалось, что этот голос ему только послышался: до того он был тих.

Он снова пригладил чёрные волосы и посмотрел на рисунок.

— У вас горизонт кривой, — сказал он и сам не понял, что за чепуху говорит, ведь горизонт был абсолютно прямой.

Незнакомка отвернулась, ничего не ответив. Её напряжённое тело готово было вскочить со скамейки в любой миг. Потому Дмитрий осторожно начал:

— Вчера я напугал вас, прошу прощения.

Девушка молчала, добавляя на деревья тень. Рука чуть дрожала.

— Этот букет для вас, — он поднял сирень и сконфузился: цветы завяли. Тут, как назло, девушка обернулась и увидела его с полумёртвой сиренью и, должно быть, с ужасно глупым видом. Губы дрогнули в слабой улыбке. Она снова занялась рисунком. Дмитрий счёл это за согласие на его присутствие и сел рядом, бросив букет под скамейку.

— Давно рисуете? — спросил он, набивая трубку.

Незнакомка кивнула.

— Я тоже люблю искусство, — продолжил он. — Должно быть, слышали об известном меценате Дмитрии Ивановиче Киндякове, так вот, это я.

Он ожидал увидеть хотя бы удивление, что такой известный человек бродит по роще, а не принимает гостей в величественных залах и галереях, но незнакомка совершенно не отреагировала на его имя. Что ж, разговорить её будет не так просто. Хотя, возможно, она лишь боится его известности?

— Вы не сердитесь, что я напугал вас, сударыня? Кстати, не скажите ли своего имени? Звать столько прекрасную девушку безымянной сударыней для меня непозволительно.

— Киндяков, говорите?

— Так и есть.

— Тогда я Садовникова. Анастасия.

— Как? Вы Анастасия Дмитриевна? Совершенно удивительно, что он ни разу не упоминал о вас. И возраст… сколько же вам лет?..¹

Анастасия бросила на него непонимающий взгляд, и Дмитрий тут же опомнился.

— Прошу извинить меня. В любом случае о вашей матери я не стану спрашивать, не беспокойтесь.

Она задержала на нём взгляд травяных глаз, от которых повеяло чем-то загадочным и древним, отчего Дмитрию стало не по себе и он поёжился.

— Вы очень странный человек, Дмитрий Иванович Киндяков, — тихо промолвила она.

— Не боитесь сидеть в лесу и рисовать? Кстати, как вы прошли без билета? Его ведь нет?

Дмитрия давно это интересовало. Екатерина Максимилиановна окружила рощу земляным рвом и наняла черкесов, которые охраняли древний лес от чужаков. Пройти сюда можно было лишь по особому билету.

Анастасия усмехнулась и покачала головой.

— Я хорошо знаю этот лес, и билеты мне не нужны. А чего мне следует пугаться, по-вашему? Меня испугали только вы.

Возвращаясь домой, Дмитрий твёрдо решил, что эта девушка, должна стать его, кем бы она ни была. Хоть она актриса, хоть дочь Садовникова, да хоть куртизанка!

Глава 5. Лиза и Ставрыгин. Дмитрий

Дмитрий Иванович пришёл к Ставрыгину, как делал уже много раз. Дмитрий часто говорил, что играет в карты скорей из привычки, сложившейся в столице, чем из любви к ним. В Москве бывало до того нечем заняться, что со временем он приноровился к игорным домам и забрал эту привычку в родной Симбирск, где любителей разложить картишки было намного меньше, но зато играли они со всем азартом, на какой только способны жители провинциального городка.

— Готовы, Дмитрий Иваныч? — спрашивал Семён, с прищуром разглядывая карты.

— А готовы ли вы, Семён Семёнович? — парировал Дмитрий, свысока глядя на противника.

— Как вы официальненько со мной. Небось в столицах привыкли, пока не сбежали, — отвечал Ставрыгин, и игра начиналась.

Дворяне сидели часами, раскладывая карты, выпивая изысканные вины, обсуждая политику России и, конечно, проигрывая друг другу.

В этот вечер к Семёну Семёновичу пришла Елизавета Искоева, сопровождаемая братом. Лиза, в жизни ни во что не игравшая и только следившая за действиями брата, поставила пару рублей на бубновую даму и выиграла. Она удвоила ставку, загнула угол дамы и снова выиграла. Когда это повторилось в пятый раз, а у карты были загнуты все углы, Ставрыгин полушутя-полусерьёзно воскликнул:

— Лизаветушка, вы нас обанкротите! Особенно Дмитрия Иваныча. У него сыновнее невезение.

Она покраснела и опустила глаза. Ей стало ужасно неловко. Ни в тот вечер, ни после Лиза больше не играла: так смутили её слова Семёна Семёновича, что она в самом деле решила, будто одной картой может лишить Дмитрия Ивановича всех денег, чего ей совсем не хотелось делать. Дмитрий Иванович казался ей самым приличным человеком в этом доме, не считая, конечно, брата и её саму. Себе такое приличие и даже благородство она объясняла тем, что Дмитрий Иванович не бранился, а лишь хмурился, когда проигрывал, говорил мало, насмешливо и порой так умно, что Семён Семёнович подшучивал над его речью.

В конце, когда Дмитрий Иванович уже уходил, Ставрыгин сказал:

— Бывай, Васильев.

«Ах, как это необычно!» — подумала Лиза и загорелась мыслью обязательно узнать, почему же Дмитрия Ивановича так назвали.

Когда он услышал эту фамилию, сжал челюсти и вышел, ни с кем не попрощавшись.

Эта загадка добавляла её возлюбленному шарма, и Лиза не могла не потерять голову. Весь вечер она думала о нём, а ночью, когда все в доме легли, зажгла свечу у кровати и записала все свои мысли. При этом сердце её быстро и мелко стучало, перо выпадало из влажных рук, а лицо горело то ли от пламени свечи, то ли от внутреннего огня.

Утром Лиза пришла к брату и стала просить его о помощи.

— О чём ты говоришь? Ах, да ты с ума сошла, сестрица! — вот и всё, что он ответил. Лиза умоляла отнести Дмитрию Ивановичу любовное послание, но брат лишь смеялся, и ей ничего не оставалось, кроме как довериться единственному, кто мог помочь.

— Я так беспокоюсь! Ах, вы бы только знали! Я люблю его, я хочу быть с ним, понимаете? — говорила, краснея от стыда и собственной смелости, Лиза, а Ставрыгин слушал и кивал.

— Для такой прелестненькой барышни, — сказал он в конце, — я сделаю всё на свете. Не беспокойтесь, милая моя Лизонька. Давайте ваше письмецо, я передам его сегодня же. Будьте уверены, что об этом не узнает ни одна душа.

С того дня по субботам Лиза относила ему стопку любовных писем, адресованных Дмитрию Ивановичу. Ставрыгин же внимательно прочитывал каждое из них и складывал в ящик.

Глава 6. О природе и человеке. Дмитрий

Через неделю Анастасия пришла на то же место. Её непонятные, точнее отсутствующие, манеры и чересчур откровенные и совершенно немодные наряды умудрялись сочетаться с молчаливостью и любовью к искусству. Такое противоречие заставляло Дмитрия постоянно думать об Анастасии, разгадывать её загадку, разбираться в ней, как в головоломке. «Так актриса она или всё-таки нет? — размышлял он, вспоминая её причудливые платья и обнажённые колени, которые она ничуть не смущалась показывать. — Впрочем, даже если и куртизанка, то удивительная. Необыкновенно возвышенная натура».

Однако, кое-что он понял сразу. И это в нужный момент могло ему пригодиться.

На этот раз Дмитрий застал её за кормлением птиц. Альбома при Анастасии не оказалось.

— Что за чудо? Вы без красок? Неужели больны? — спросил он, подходя ближе и кланяясь.

Девушка обернулась и кивнула в знак приветствия.

— Любите птиц?

Она кивнула и отдала им остаток хлебных крошек и зёрен.

— И вам совершенно не жаль денег, добытых вашим нелёгким трудом?

Анастасия удивлённо на него посмотрела и наконец ответила:

— А вам не жаль на меня времени?

Дмитрий вскинул брови и по привычке пригладил и без того гладкие волосы.

— А вы непростая барышня. Недаром дочь Садовникова.

Он специально назвал эту фамилию, чтобы проверить, не солгала ли она в тот раз и не выдаст ли свою ложь стыдливым румянцем, но Анастасия лишь усмехнулась и села на скамейку. Дмитрий устроился рядом, закуривая трубку.

— И не жаль вам денег на табак?

Дмитрий вытащил трубку, посмотрел на неё и покачал головой.

— А на птиц жаль? Мне кажется, вы недолюбливаете природу.

Дмитрий обратно сунул трубку и довольно улыбнулся: должно быть, тема задела Анастасию.

— Хотите поговорить о природе? Что ж, пожалуйста. Вы можете подкармливать птиц и зверушек, но попрошу вас, Анастасия Дмитриевна, не забывать о Дарвине. Помогая слабым, вы не даёте природе избирать сильных и достойных дать потомство. Так что же: вы помогаете природе или мешаете ей?

— А вы?

— То есть?

— Вы отравляете самого себя, помогая природе в естественном отборе. Тогда кем становитесь вы: сильным или слабым, который должен погибнуть? И если трубка доведёт вас до больницы, где вам скажут, что вы сами виноваты в том, что стали слабым звеном в природе, каково вам будет? Понравится?

— Вы не правы. Я человек, а не птица.

— Тем хуже. Человек изгнан из природы, он недостоин стоять рядом с птицей.

— Да вы философ! — воскликнул Дмитрий, поражаясь её странным размышлениям. — Однако, даже если в ваших словах и есть доля правды, у человека всегда остаётся общество. Оно недурно заменяет природу. Неужели вам его мало? Хотите, я представлю вас среди наших дворян?

— Оно мне не нужно. Мне нужна природа, а в ней все создания хотят жить, а не умирать с голоду. Я же пытаюсь им помочь.

— А мне поможете? Я ведь тоже часть природы и, должно быть, заслуживаю вашей помощи, как думаете?

— Человек изгнан. Мы никогда не вернёмся домой, — ответила Анастасия со вздохом.

«Ну и барышня! — подумал Дмитрий. — Как же её подтолкнуть-то? И к Ставрыгину такую не приведёшь. Нет, этому развратнику нечего видеть Анастасию. Правильно, никакого общества».

— Однако человек когда-то был её частью. На правах бывшего члена природы я прошу вас о помощи.

— О какой?

— Совершеннейший пустяк. Будьте так добры, скрасьте один мой вечер походом в театр. В пятницу, если вы свободны.

Анастасия молчала. Пели сытые птицы, шелестели ярко-зелёные листья в столетних дубах, далеко внизу шумела Волга, а Анастасия молчала так долго, что Дмитрий начал сомневаться: не поспешил ли он? Хотел прочесть ответ на её лице, но оно не выражало совершенно никаких эмоций: Анастасия вся застыла, словно надела мраморную маску или даже обратилась в статую. Явно актриса.

— Что ж, если не хотите, я пойму, — сказал он, вставая.

— Я не знаю, — выдохнула она. — Мы ведь даже не знакомы, — проговорила она с лёгкой дрожью в голосе. — И мне кажется, что это… как-то поспешно.

— Вы не правы: мы знакомы.

— Я о вас ничего не знаю, как и вы обо мне.

— Тогда я представлюсь, — он отошёл на пару шагов и вытащил трубку. — Перед вами Дмитрий Киндяков², дворянин, надворный советник и потомственный масон, — торжественно объявил он, представляя себя на сцене столичного театра.

Девушка грустно улыбнулась, и мрамор наконец исчез.

— Масон и дворянин? — повторила она, качая головой из стороны в сторону. — Какой же вы обманщик.

Обманщик? Да, он нередко лгал, особенно женщинам, но не сейчас. Дмитрий всегда гордился своим знатным происхождением, своим именитым родом, который некогда водил знакомства с Пушкиным и Карамзиным. Он — потомок тех великих людей, что воевали и бились за свободу других, в итоге же поплатились своей собственной³. Он — потомок тех, кто основал в роще громадный масонский храм, своим величием поражавший всех приезжих и местных. И разве может Дмитрий солгать здесь?

— Почему вы не верите? — оскорблённо спросил он.

— Мне кажется, вы ведёте себя очень странно. Пугаете меня, ходите по роще во фраке, называетесь Киндяковым… Поймите, я не хочу играть ни в какие игры, я слишком устала для этого, а в роще я отдыхаю. Не лишайте меня этого, пожалуйста.

— Буду ждать вас в пять у дверей театра. Билеты у меня. До встречи.

После этих слов Дмитрий поклонился и быстро ушёл, пока девушка ничего не ответила. Похоже, он недооценил Анастасию. Не все барышни легко достаются.

Впрочем, тем интереснее.

Глава 7. Мысли. Фиделия

Фида сидела в партере рядом с новым знакомым. Шла видоизменённая комедия Гоголя «Ревизор», в которой чиновников одели в современные костюмы и каски вместо шляп, а дочь городничего больше походила на неформалку, чем на благородную девицу. Актёры кричали и носились туда-сюда, показывая пошлости и откровенную ерунду, никак не связанную с классической постановкой. Фиде хотелось уйти, и небеса услышали её желание.

Театр стал рушиться.

Сперва упала громадная люстра. Закричали люди. Треснули стены. Трещина побежала вперёд, к самой сцене, и унесла её в подвал. Зрители вскочили и помчались к выходу. Началась давка.

Резко у всех выросли огромные животы, которыми они напирали друг на друга. Одна такая мадам толкнула Фиду к бывшей сцене. Фиделия упала и никак не могла встать, а вокруг один за другим появлялись человекоподобные монстры, хотевшие растоптать её.

Наконец Фиду поднял Дмитрий, единственный, кто был похож на человека. В тот же миг театр опустел. Они стояли на обломках некогда роскошного места, вокруг которого стал расти лес. Деревья появлялись из каждой сломанной вещи. Лес казался дружелюбным, в нём не было пошлых сюжетов и глупых людей, здесь царили гармония и принятие. Фида хотела ступить в этот райский сад, но Дмитрий удержал её за руку. Его лицо стало меняться. Миг — и на неё смотрел человек из далёкого прошлого. Теми же травяными глазами, как у неё самой.

Страшно. Безумно страшно стоять вот так у разрушенной стены, из которой тянутся руки. Хватают, тянут в глубь, откуда слышится противный пьяный голос: «Фиде-е-елия, где же ты?! Я пришёл спасти тебя!»

А отец просто глядел. Ни слова, ни жеста.

Фиделия закричала и проснулась в холодном поту. Такие сны ей виделись после встречи с Дмитрием, и из-за этого она с каждым днём становилась всё беспокойнее и рассеяннее. На работе не слышала клиентов, те жаловались на неё, Фиду ругали, она обещала быть внимательнее, но не справлялась.

В пятницу Фида взяла отгул. Проснулась в пять утра от очередного кошмара. На этот раз Дмитрий оказался отцом, который бросил её посреди пустынной дороги и уехал.

Фиделия заварила душицу, которая всегда помогала успокоиться. Внутренняя дрожь, высокая температура, боль в животе и ещё куча надоедливых симптомов появлялись всякий раз, когда Фиде предстояло что-то важное или страшное. К мучительным ощущениям в теле добавлялись пугающие мысли, от которых голова трещала по швам.

Ведь дело в том, что у неё никогда не было мужчины. Не оказалось за её двадцать три года ни одного, кому она бы позволила приблизиться. Даже взять за руку, не говоря ни о чём другом.

Да, она пыталась. Было время, года два назад, когда Фида занялась личной жизнью. Зашла на сайт знакомств, сходила на пару встреч. Но их было нелепо даже вспомнить. Один, с длинными волосами, всё придвигался поближе на лавочке и глядел так, будто хотел проглотить. Был и другой. Джентльмен в глубокой депрессии. Выглядело маняще и готично, пока Фида сама вдруг не прониклась идеями всеобщей бессмысленности. Потом она избавилась от них, но осадок остался.

Конечно, встречались и весьма приятные молодые люди. Инженер, любитель спорта. Но с ним не нашлось ничего общего. Был и мальчик младше её, который очень-очень понравился. У Фиделии появилось вдохновение и новые картины, но вскоре она отрезвела и решила, что он не подходит.

Словом, все её попытки длились не больше пары дней или недель.

И, к тому же, ей хотелось любви платонической. А мужчины ждали или требовали от неё совершенно иной.

Зато Дмитрий казался другим. Интеллигентный, красивый, благовоспитанный — он, как верила Фида, никогда бы себе не позволил никаких намёков и тем более грубостей, какие приходилось терпеть от клиентов или ухажёров. Ведь Фиделия была очень красива, и она знала это. Как и то, что нравилась мужчинам благодаря своей скромности и молчаливости, которая казалась им загадочной.

Однако, всё это нисколько не мешало ей пугаться всякого малознакомого кавалера.

Мысли о том, что Дмитрий всё-таки может оказаться маньяком, а этот день — последним в её жизни, сводили с ума. Они были нелепы, но избавиться от них не получалось.

«А если он и есть то счастье, что я столько ждала?» — спрашивала себя Фида и при этом касалась рисунков, кистей, кювет с акварелью, альбомов, переходила к ночникам, что подарил отец, трогала детские фотографии и механический карандаш, вдыхала запах старых шишек и гербария, обнимала мамину одежду, что до сих пор висела в шкафу и уже стала её собственной, и при этом неосознанно прощалась. Когда Фида поймала себя на этом, она вышла из дома, чтобы не обезуметь до пяти вечера.

Ноги сами привели к роще, которая уже успела измениться.

Глава 8. В лесу и у театра. Фиделия

Деревья, низкие на прошлых выходных, теперь стали высокими и могучими. А ещё их украшали чьи-то рисунки. Некоторых же деревьев и вовсе не было. Овраги оказывались в новых местах, прежние же завалили ветки и мусорные мешки, и лишь тропинки оставались всё теми же венами, ведущими в сердце природы.

Фиде нравилось идти по лесу, а не по городу. Даже до беседки Гончарова, куда можно было попасть по улицам, она добиралась мимо родника и озера. А теперь, когда жила совсем рядом с Лесом, она ступала по разным тропинкам.

Особенно необыкновенной была та, что вела через мшистый родничок. Когда-то на нём краской написали «Разин», и Фиде казалось, что это в память о том самом Стеньке, что ходил здесь давным-давно и прятал свой клад. Отсюда можно было пройти к Волге через стрельбище, а можно было попасть к барской купели, где, как слышала Фида, пили сами Киндяковы, жившие тут сотню лет назад.

«Странный он, Дмитрий, — подумала Фиделия, вспомнив его слова о дворянах, о меценатах и прочем. — То ли шутит надо мной, то ли с причудой. А всё-таки что-то в нём есть… Обыкновенные ведь мне не по душе».

Фида провела рукой по дубу, к которому прислонилась после первой встречи с Дмитрием. На коре по-прежнему оставались засечки от топора, из которых сочился сок. На месте раны толпились жуки и осы, упивавшиеся кровью дуба. Дерево истекало и, казалось, медленно покидало бренный мир. Впрочем, ветви его по-прежнему тянулись вверх, словно не желали видеть горестную землю. Об ствол дерева головой тёрлась огненно-рыжая кошка, которая вскоре исчезла.

Фида села на бревно, лежавшее рядом, и мыслями вернулась в детство.

Она всегда ждала свой день рождения, в который мама и папа устраивали пикник. Рано утром собирали рюкзаки с едой и посудой, отправляясь в небольшой поход. Они шли по роще, разглядывали цветы, угадывали птиц и так добирались до полянки, вокруг которой росла земляника. Срывали её руками и ели, и она была гораздо вкуснее той, что торговали на рынке. Потом расстилали большое покрыло и доставали бутерброды. Начинался обед. Мама с папой о чём-то спорили, смеялись и загорали, а Фида бегала по колючей траве, ела ягоды и смотрела на облачные замки, что плыли по небу, становясь тортами и бисквитами, на солнышко, что мягко согревало, на далёкий лес и на маму с папой. Ей казалось, что всё, чего она когда-либо хотела, есть прямо сейчас, и большего не нужно.

Когда солнце начинало припекать, они собирались и шли к Волге, чтобы освежиться. Осторожно спускались по скосу, заросшему сиренью и травой, выходили на ровную дорогу посёлка. Уже отсюда слышался шум воды. Ступали ещё немного и выбирались на каменистый берег, усыпанный кислыми яблоками с заброшенных садов. Могучие синие волны омывали землю, речная пена окатывала камни, брызгала на лицо и уползала обратно. Вдали зеленел левый берег, казавшийся бесконечно далёким. Здесь они проводили пару часов, пока Фида не начинала проситься домой.

Фиделия вздохнула поглубже, улыбнулась воспоминаниям, которые теперь казались по-настоящему счастливыми, встала с бревна и отправилась обратно.

Пару часов она фотографировала картины и зарисовки, чтобы показать их директору кафе и, если повезёт, договориться о выставке. Фида так и видела привычные серые стены, украшенные её картинами. Пейзажи соседствуют с натюрмортами, скетчи уживаются с крупными работами, везде царит гармония и покой. Пьяные перестают дебоширить, даже самые неотёсанные и грубые из них восхищаются кистью художника. «Но кто же это сотворил?» — спрашивают они. «Наша Фиделия, наш талант», — гордо отвечает директор, а Фида смущается, кивает и думает, что мир наконец принял её.

Мечты целиком поглотили Фиделию, но стоило закончить со снимками, как беспокойные мысли вернулись с новой силой.

— Я ведь его не знаю, — говорила она вслух, расхаживая от кровати до ванны. — Киндяков, как же! Не то псих, не то маньяк, вот он кто, — Фида кивнула отражению, припомнив первое впечатление и ночные кошмары. — Лучше бы сбежала, как тогда. И зачем приспичило меняться? — спросила она у фотографии родителей. — Это всё вы. Если б жили нормально, у меня бы не начались все эти бзики. Ты, — Фида ткнула пальцем на отца, — оставил нас с матерью из-за какой-то художницы. А ты сошла с ума от этого. Будь вы нормальными, я бы училась в художке и давно выставляла картины. Но вы всё загубили. Вы всё испортили, — Фида покачала головой и повесила фотографию обратно. — Господи, да что со мной не так?! — вопросила она, глядя в потолок. — Почему у всех всё хорошо, а я даже на свидание не могу пойти?! А хотя знаю. Отлично знаю. Вы разобраться не могли. Меня ты толкала, чтоб он с развода забрал бумажку, а ты всё не мог сказать, что не любишь её. Просто не любишь. И всё. Что просто жалко бросать с ребёнком. Оба трусы!

Фида ощутила, как в горле встал ком, а глаза стало пощипывать. Она подошла к окну, чтобы подышать, успокоиться, посмотреть на мир. Но не помогло. Она разревелась так, как давно не плакала.

Ещё сильнее разболелась голова, так что Фида пошла заваривать очередную порцию душицы. От травы стало клонить в сон. Фиделия задремала и проснулась в четыре. Ровно через час она стояла у входа.

Из такси выходили люди. Женщины выглядели так, словно надели всё лучшее, что оказалось под рукой. Девушки и юноши делились на две категории: одни носили вечерние наряды, другие же приходили в рваных джинсах и футболках. Мужчины в основном носили деловые костюмы, и всё бы ничего, если б не их цвета. Напротив Фиды стоял джентльмен в фиолетовом пиджаке и таком же галстуке, в кислотно-розовой рубашке и, конечно же, в джинсах. Поблизости бродил старичок в тёмном пальто и дачной шляпке в красно-чёрную полоску. За спиной у него висел походный рюкзак. Казалось, он никак не мог определиться, куда хочет пойти: в театр или на пикник, оттого подготовился и туда, и туда.

Такие эстеты встречались и на работе, и в маршрутках, но театр отчего-то кишел ими, и Фида с детским любопытством разглядывала этих людей, стараясь ни о чём не думать.

Когда наскучило, она стала представлять, что вот сейчас придёт Дмитрий в своём фраке, возьмёт её под руку, и они войдут внутрь, а Фида будет смущаться и опускать глаза, когда в гардеробе спросят: «Вам на одну вешалку повесить?»

Раздался третий звонок. Постановка началась, все были внутри, а Фида оставалась зябнуть на улице. Ветер насквозь продувал тонкую ткань материнского платья, и кожа чувствовала каждое его прикосновение, отзываясь мурашками. «Похоже, я простыну», — подумала Фиделия, согревая дыханием ледяные пальцы.

Глава 9. Лето начала XIX века. Мари

Мария Петровна и Василий Фёдорович приехали в Симбирск, чтобы обвенчаться. Мари говорила: «Мне думается, что так мы будем счастливее, ведь это город, где мы оба появились на свет божий, он сделает наш брак robuste et fort⁴». Она действительно так думала, однако не менее важной причиной была холера, подступавшая всё ближе к Москве, в которой они жили. Именно поэтому оба приехали сразу же, как получили приглашение Льва Васильевича Киндякова, дядюшки Мари, который звал их, чтобы они позабыли тоску, нашедшую после смерти Петра Васильевича, папеньки Мари.

Мария Петровна горевала три года, однако слёзы ничуть не убавили её красоты, и она по-прежнему очаровывала мужчин грациозной кошачьей походкой, изящной фигурой и необычайным свечением глаз, которые лучились добротой, искренностью и силой духа. К тому же после смерти папеньки она заново открыла свой талант и теперь не расставалась с акварелью. Именно в это время она познакомилась с Василием Фёдоровичем, богатым и красивым офицером. Они влюбились, обручились и прибыли в Симбирск.

Здесь они увидели городок над могучей Волгой, гордые зелёные холмы, поросшие садами с сиренью, они окунулись в то беззаботное время, когда были детьми и жили в Симбирске. Увидели все красоты, восхитились богатством природы и вскоре заскучали. Возвышенная поэзия Симбирска обернулась сухой прозой провинции. Город ничуть не изменился за те долгие десять лет, что Мария Петровна провела в Москве, и вскоре Симбирск стал для неё поблекшим и скучным. Мари посещала скромные балы, беседовала с дядюшкой, отвергала назойливых местных женихов и рисовала, чтобы хоть как-то занять себя. Даже начала собственный портрет, который увенчал бы коллекцию созданных ею картин.

Выбираясь из мастерской, она вместе с женихом прогуливалась по роще, прилегавшей к поместью Киндяковых, чтобы занять себя до назначенного дня свадьбы, после которого они покинут ленивый городок и отправятся куда-нибудь ещё.

Сегодня они хотели посетить старый масонский храм, где бывал некогда молодой Карамзин, а после погулять по холму над обрывом.

Этот храм построил предок Марии Петровны, дед по линии отца. Мари видела это громадное каменное сооружение ещё в детстве, потому оно ничуть не впечатляло её теперь.

— Взгляните, Мария Петровна: кто-то написал стихи прямо на храме. Ваш oncle⁵ не обрадуется.

Мари подошла ближе и увидела знакомые строки:

Не узнавай, куда я пусть склонила,

В какой предел из мира перешла…

— Это ведь Жуковский. Он читал стихи, когда бывал у нас в доме в Москве, когда папенька был жив. И Пушкин с ним приходил, и они всё говорили, и всё читали. Не думала, что встречу здесь его poèmes mignons⁶.

— Отчего вы зовёте его стихи милыми?

Мари улыбнулась и прочла дальше:

...О друг, я все земное совершила;

Я на земле любила и жила.

— Вы чувствуете? Сколько трагизма, романтизма, сколько силы! Только не смейтесь, Василий Фёдорович. Вы не любите романтику, я знаю, но… mon âme⁷ требует прекрасного, я люблю поэзию, звёздное небо, живопись. Я не могу без них.

— Потому-то я и полюбил вас, Мария Петровна, — сказал Василий Фёдорович и взял её за руку, но Мари осторожно высвободилась и поглядела на него своими лучистыми глазами.

— Как здесь ни скучно, всё-таки я рада, что мы приехали в Симбирск. Здесь всё такое родное. Я иногда думаю, что этой рощи и старого дома нам бы хватило для счастья.

— Если захотите остаться после свадьбы, я не стану возражать, Мария Петровна. Вы знаете, я сделаю всё, чтобы вы были счастливы. Я могу даже выслать из Симбирска того Башмакова. Но пойдёмте к холму, вы любите смотреть на Волгу.

С высоты перед Марией Петровной открывалась сказочная картина, которую так хотелось зарисовать, но на которую не хватило бы никакого таланта: ленивые сиреневые облака, время от времени подгоняемые слабым ветром, крик чаек, рассекающих своими хвостами покойное небо, а ниже — сирень, растущая по обрыву, тёмные ели, окаймляющие реку, синяя Волга с судами и зеленеющие леса другого берега, гордые и почти не тронутые рукой человека. Воздух пропитан цветами, весной и умиротворением, и кажется, будто человек тоже часть природы, будто Адама и Еву так и не изгнали из рая, а всё земное — сказочный сон в Эдемском саду.

Мария Петровна глубоко вдохнула и закачалась. Сирень совершенно одурманила её.

— Не упадите, — Василий Фёдорович придержал невесту и сказал: — Quel paysage!⁸ Знаю одно poème, должно быть, его писали как раз на этом месте… Признаться, я его создал. Я не мастер в написании и чтении стихов, но всё же послушайте и больше не говорите, что я не романтик:

Ах, вид какой на Волгу!

Взирать её подолгу —

Мечтание поэта,

Поющего про лето,

Про свет, любовь и счастье,

Сотрущие ненастье,

Какое в душу лезет.

Река разли́лась песней,

Всех вод она прелестней.

Как мать голубит землю.

Её словам я внемлю,

Шептанье волн запомню,

И шелест ели тёмной

Навеки унесу я.

— Замечательные строки. Как хорошо здесь, Василий Фёдорович, — прошептала она, помолчав с минуту. — Не напрасно мы приехали. А знаете, ежели мне вдруг суждено умереть в этом городе, похороните меня прямо здесь, на холме, чтобы я вечно видела эти места.

— Мария Петровна! — опешил он. — Упаси вас бог, зачем же умирать? Мы с вами только жить начали. Да и как христианку хоронить на холме?

— А как же солдаты, погибшие и на холмах, и под ними? Некоторые, говорят, бродят по этому свету, неприкаянные, всеми позабытые. Представляете, каково им?

— Любите вы об этом говорить, mademoiselle, — вздохнул он. — Вам, мне думается, понравилась бы одна старушка… Она только и делает, что говорит о призраках и неприкаянных душах.

— Кто она? — лениво спросила Мария Петровна, почти не слушая.

— Живёт в вашей деревне, я её ещё мальчиком узнал. Если хотите, сходим к ней, всё равно нечем заняться.

Мария молчала, снова отдаваясь своим мыслям. Странное чувство обуревало её на этом месте, словно весь мир вливался в её душу. Ещё немного, и она станет едина с каждой травинкой, с каждым кустом сирени, с каждым деревом в этом лесу.

— Вам дурно?

— Нет, je me sens bien⁹, — медленно ответила она и улыбнулась. Так Мари надеялась стереть с лица отпечаток туманного предчувствия, который, должно быть, пугал Василия Фёдоровича. — Пойдёмте к той старушке. Хочу её послушать.

Глава 10. Заветы деда. Дмитрий

Раннее утро было особенным. Дмитрий Иванович никому об этом не рассказывал, но с мая по сентябрь он всякий погожий день ходил по росе. Босиком. Он удалялся вглубь, где не было ни черкесов, ни крестьян, ни любопытных глаз. На полянку, окружённую древними липами.

Ему нравилось, что не нужно было вести умные разговоры и казаться насмешливым и интеллигентным, не приходилось постоянно приглаживать волосы и следить за манерами.

В лесу всё это исчезало.

Ведь капельки воды на траве отражали раннее солнце фиолетовыми и оранжевыми цветами. Роса мочила брюки, и Дмитрий закатывал их до самых колен. А потом, где-то в половине девятого, земля становилась тёплой от лучей. Тогда он опускал штанины, надевал обувь и возвращался в дом Перси-Френч.

Сегодня на обратном пути он много думал.

Дмитрий собирался подарить ей лучший вечер в жизни, а она не явилась. Подумать только! «Женщины не стоят любви. Они глупы и ничего не ценят», — так говорил дед. И ведь был прав. Каждый раз Дмитрий убеждался, что женский пол — самое глупое, что было создано природой. Должно быть, так пошло ещё с Евы.

«Их не понять. Обещаешь любовь — сбегают. Хочешь простой интрижки — опять сбегают. Сами-то знают, чего им надо?.. Вот взять Лизавету, — думал Дмитрий. — Она некрасива, назойлива, но она бы ни за что не пропустила свидание со мной. А Катрин? Ты всегда приходила первой, ты робела, дрожала от стыда и страха, но приходила. И я был доволен. Нет, я совершенно не понимаю: почему она не явилась? Конечно, все женщины странны, но эта… То пугается, как Татьяна у Пушкина, то говорит колкостями. Чуднее я не встречал».

С такими мыслями Дмитрий добрался до скамейки, желая во всём разобраться.

Анастасия всё в той же немодной шляпке, бросающей тень на лицо, и с книгой в изящных руках. Девушка недвижима, лишь ветер вокруг колышет листья, переворачивает желтоватые страницы и касается её тела, приоткрывая щиколотки, обнимая тонкую талию.

Сердце Дмитрия забилось быстрее.

Отчего — он и сам не мог понять. Вся досада вмиг исчезла. Эта девушка снова казалась ему неведомой птицей, которую можно спугнуть любым опрометчивым словом.

— Доброе утро, Анастасия Дмитриевна, — тихо сказал он, подходя ближе.

Девушка не шелохнулась.

— Жаль, что мы так и не сходили вместе, — продолжил он, внимательно наблюдая за её лицом. Пока оно ничего не выражало. — Говорят, была чудесная постановка.

Анастасия сидела совершенно прямая и недвижимая, словно вместо тела — мрамор, хранящий нежную душу, что светится в травяных глазах.

— Кого читаете? — спросил он, садясь рядом и чувствуя, как молчание всё больше давит на него. Дмитрий попытался заглянуть в книгу, но Анастасия повернулась боком, и книга скрылась. — Ежели я вам так не угоден, я могу покинуть вас, — отчеканил он после паузы и пригладил волосы. Мокрая от росы штанина всё ещё липла к ноге. Оттого Дмитрий раздражался сильнее.

Анастасия не ответила и теперь.

— Зачем глумитесь надо мной? — спросил Дмитрий, вставая перед девушкой и опуская её книгу.

Наконец-то Анастасия взглянула на него. Вновь увидел её чарующие травяные глаза, в которых могли бы уместиться все леса мира. Стоит ступить в их бездну, и обратного пути никогда не отыскать.

— Вы меня обидели и продолжаете обижать, — тихо сказала она.

Дмитрий начинал завидовать этой проклятой бумаге, которая владела взглядом и прикосновениями Анастасии. «В другой раз принесу ей ещё цветы, — подумал Дмитрий. — Или кисти, или книги, или всё вместе, лишь бы она не молчала и не сердилась».

— Простите меня, — прерывисто сказал он, поскольку не извинялся уже много лет, с самой смерти деда. — Простите, что обидел вас. Я больше никогда не сделаю этого, — говорил он, злясь и сам не зная, за что должен извиняться.

— А я не хочу прощать. Да и ваш тон мне не нравится, — холодно ответила она.

— Как же?

— А вот так, — Анастасия оторвалась от страницы, которую ни разу не перевернула. — Мне кажется, это вы позвали меня на свидание, разве нет? Распинались тут, навешали мне про природу, человека, а сами не пришли. Бросили меня. Теперь я даже смотреть на вас не желаю.

Дмитрий опешил. Кто кого бросил? О чём она?

— Вы не правы, ведь это я вас ждал, а вы не пришли, в этом нет моей вины, — начал он, но Анастасия перебила.

— Издеваетесь? — резко сказала она, захлопнув книгу. На сиреневой обложке была надпись «А.С. Пушкин. Избранные сочинения». — Я стояла там как дура, промёрзла до костей, и теперь говорите, я виновата? А знаете, вы правы, — Анастасия встала и оправила подол. Сердитое лицо нравилось Дмитрию ничуть не меньше, чем испуганное или равнодушное. — Я сама виновата, что поверила такому лгуну, как вы.

— Я совершенно вас не понимаю. Я ничего не понимаю. Вы сердитесь, что я не пришёл, но это вы не пришли, и сердиться должен я. Почему женщины всегда всё переворачивают?

— А, так вы ещё и женоненавистник! Ну теперь понятно. Вы нарочно позвали, зная, что не откажу, когда так просят, а потом наслаждались своим остроумием. Я права? Конечно права, даже не спорьте. А раз так, то нам не стоит видеться. Попрошу больше не приходить к обрыву, я первая нашла это место и имею праву остаться на нём. Прощайте, Киндяков!

Закончив тираду, Анастасия быстро ушла, как обыкновенно делал сам Дмитрий после встреч с назойливыми девицами.

«Какая перемена, — думал он, сидя на скамейке и придерживая мокрую штанину. — В запуганной птичке — орлица. Давно таких не встречал, наверно, даже никогда». Теперь желание овладеть ею окончательно заполнило все мысли Дмитрия, и он уже подумывал забрать из своей комнаты и старой мастерской все лучшие кисти и краски, чтобы подарить их Анастасии.

Через пару дней он снова прогуливался по роще. На скамеечке у обрыва сидела девушка. Дмитрий обрадовался и ускорил шаг, но вскоре пожалел, что вообще отправился сюда: здесь была Лиза, которая тут же заметила его и быстро встала.

— Ах! Дмитрий Иванович! — воскликнула она, заливаясь краской. — А я вот вас жду. Мне горничная сказала, вы здесь часто бываете.

— Господи, ну за что? — пробормотал он. — Доброе утро, — сухо сказал Дмитрий и хотел было уйти, но Лиза ухватилась за его рукав.

— Я… я хочу говорить… поговорить то есть. С вами. Я очень долго готовилась, и вот теперь готова сказать вам всю правду. Больше не могу молчать, да и зачем? Оставим глупости! К тому же, у меня очень мало времени: я ушла без спросу… — протараторила она. — Дмитрий Иванович, отчего вы даже не глядите на меня? Я вам неприятна? Если бы вы только знали!.. Ах, Дмитрий Иванович! Вы рвёте моё сердце, вы стали моим тираном, вы… — она замолчала на секунду, переводя дух. — Умоляю вас, взгляните на меня.

Дмитрий нехотя поднял взгляд и увидел на совершенно красном лице огромные глаза, полные страдания и мольбы, будто он и в самом деле тиран, а она его жертва, умоляющая о пощаде. Лиза дышала прерывисто, словно обежала всю рощу и теперь никак не могла прийти в себя.

— Я собирался прогуляться. Один.

— Зачем ходить одному? Пойдёмте вместе. Я столько хочу рассказать, я так долго решалась! А когда решилась, никак не могла отыскать вас. То вы уехали в город, то бродите по лесу, то читаете, запершись в кабинете — так мне всегда отвечают в доме Екатерины Максимилиановны. Я уже почти отчаялась, но вот вы сами пришли ко мне, — с этими словами она сильнее сжала пальцы на его руке. — Так вот, — быстро продолжила Лиза, — я хотела спросить вас, почему вы не хотите меня видеть? Почему всегда сбегаете, как только я появляюсь? У Ставрыгина вы сразу оставили карты и вышли, сказав что-то непонятное, как вы любите. Да, вы, Дмитрий Иванович, говорите так умно и заковыристо, то есть возвышенно или там… по-театральному, не знаю, но вот только я вас порой совсем не понимаю, да и не только я: Семён Семёнович посмеивается над вашими речами, только ему не говорите, не выдавайте меня, а то он не станет передавать вам мои письма. Вы их ведь читали? Но это потом, это не так страшно, если мы будем супругами, а будем мы замечательными супругами, мы сможем исправить и это, впрочем, я вам всё это уже писала сотни раз, и вы всё это знаете… А ещё… а ещё, — задыхаясь, говорила она, — я бы хотела…

— Совершенную любовь? С тихими вечерами, прогулками вдоль прудов, с кучей детишек?

— Ах! Дмитрий Иванович! — восторженно воскликнула Лиза и протянула к нему руки, как бы говоря: «Я согласна! Хоть сейчас!»

Дмитрий долго смотрел на неё, на эту глупую и беззащитную девчонку, перечитавшую книжек. Вся она трепетала, ожидая ответа, и одно его слово могло спасти её, а могло уничтожить. Сейчас он имел власть над её сердцем и мог запросто свести её с ума, а после оставить одну, как Верочку, что надоела своей пустотой, как Катрин, что вечно просила «настоящей любви, а не этой низости», как тех, чьи имена он уже позабыл. Он снова видел себя на сцене театра, где играл главную роль.

«Женщины не стоят любви», — всплыла из памяти фраза деда. Ему бы так и ответить, ведь Лиза совсем не в его вкусе, с ней даже играть не хочется, но что-то мешает, что-то носится в голове и повторяет, отбивает такт, стучит, как дятел: «Стоят. Стоят. Стоят». Почему? Непонятно. Но голос всё настойчивей, всё упрямей повторяет, и Дмитрий видит образ возвышенной, изящной, таинственной Анастасии, которую хочется разгадать, ухватить, пока она не исчезла, и ему начинает казаться, что голос прав.

— Но получите вы, Лизавета, совершенно другое. Позвольте описать вам наше будущее, — сказал он, взял её под локоть и повёл по тропе вдоль обрыва. — Вы обрюзгшая мать большого семейства, носитесь с детьми и няньками весь день, по вечерам досаждаете мне разговорами о своём несчастье. Я тру виски и утешаю вас, говорю, что вы по-прежнему молоды и красивы — лгу, разумеется, — а вы только и делаете, что плачете и ревнуете меня, например, к некой Анастасии. Это лишь спустя пару лет. Через десять я вас вовсе оставлю: променяю на карты или уеду с концами в столицу, если вы останетесь здесь, или в Симбирск, если будете там. Либо вовсе отправлюсь в странствия, к горам, например. Вы будете с детьми, няньками и разбитым сердцем. Хотите подобное будущее?

— Ах! Зачем вы так? — проговорила Лиза, едва сдерживая слёзы.

— Да прекратите же ахать, это раздражает.

Лиза замолчала и посмотрела ему в глаза.

— Я не понимаю, — сказала она, растягивая слова. Подумав, Лиза с дрожью в голосе спросила: — В-вы в-вл-люблены в кого-то?

— А вы?

— Ах! Н-не юлите, Д-д-м-митрий Иванович, — жалобно попросила девушка и добавила уже более ровным голосом: — Вы р-разобьёте мне сердце, но это лучше в-вечного обмана.

Дмитрию стало жаль её. Все театральные образы исчезли. Разве он объяснил непонятно? Он вздохнул, ещё раз посмотрел на эти умоляющие глаза и медленно проговорил:

— Лизавета, не глупите. Дождитесь своего настоящего «героя романа». Я вам не нужен, — сказал он и ушёл, ни разу не обернувшись.

Он чувствовал себя героем, спасителем юной неопытной души, который не требует никакой платы. Упиваясь собственным великодушием, он вспомнил про письма, которые должен был передать Ставрыгин. «Неужели настолько подлец, что стал обманывать несмышлёную Лизу?» — подумал Дмитрий Иванович, однако тут же позабыл и о Лизе, и о Ставрыгине, поскольку добрался до дома, где подавали обед.

Глава 11. Медвежья душа. Мари

Мария Петровна вместе с Василием Фёдоровичем отправилась в деревню. Она располагалась недалеко от барского дома, вправо по тропинке, а у поляны с земляникой – вниз.

Тут не было ни родника с купелью, как у них, ни большого холма для хранения мяса. Местные не пили родниковую воду, лишь из Волги. Марию Петровну это удивляло, но наводить свои порядки она тут не собиралась. Всё равно скоро уезжать.

Крестьянские избы выглядели точно так же, как много лет назад, когда её ещё ребёнком водили в деревню. Из стройных рядов, спускавшихся к реке, выделялся лишь один домик: до того ветхий и покошенный, что, казалось, его мог сдуть малейший порыв ветра. В нём-то и жила старушка.

Мари осторожно наступила на полусгнивший порог, и он заунывно заскрипел. Василий Фёдорович открыл дверь, и изнутри пахнуло духотой, прелостью и особым запахом старости, который невозможно описать. Вдоль закопчённых стен висели иссохшие травы, в тёмном углу шипела кошка, кто-то тихо стонал. Смерть уже стояла под мутными окнами.

Старушка, лёжа на узкой лавке и щурясь, прохрипела:

— Мишка, эт ты?

— Пожаловала дочь твоего барина, — ответил Василий Фёдорович и этим перепугал несчастную: та замешкалась, попыталась встать и едва не упала с лавки.

— Не надо, — вмешалась Мария Петровна. — Отдыхайте. Давай уйдём?

Она хотела добавить, что ей нехорошо тут и очень душно, что лучше не стоит, но её перебили.

— Батюшки, и впрямь барышня! — воскликнула полуслепая старуха, вытягивая вперёд руки и ощупывая воздух. — Я вас по голосу узнала-с. Здоровьичка вам, барышня.

— Мы хотим послушать одну из историй, — перебил её Василий Фёдорович, брезгливо оглядываясь и подавая Марии Петровне стул. Та совсем пожалела, что согласилась.

— Какую же? Их мно-ого у меня, — сказала она, кашляя.

— Да любую. Хоть ту, что про медведя-оборотня.

Мари осторожно опустилась на ветхий стул у самой стены. Он скрипнул, но не разрушился. Василий Фёдорович сел в углу. «Его совсем не смущает?» — подумала Мари, отодвигаясь от паутины.

— Грустная это сказка, — вздохнула старушка, оживилась и села кряхтя. — Ну, слушайте-с, раз угодно.

Когда-то жил один человек. Был он таким бедным, что не мог кормить даже себя, потому ни жены, ни детей не было. Задолжал соседям, и те стали то угрожать ему, то советы разные давать — у кого какой характер, видишь ли.

Сказали ему как-то нарубить побольше дров да и продать в городе. Мужик-то начал было, но бросил: таскать брёвна ой как не хотелось: всё спина болела. Он бы и жил себе как раньше, но сосед его — Егорка — подкараулил мужика и втолковал ему по голове-то, что долг надо бы вернуть. Тогда придумал мужик — Петрушкой его звать — на зверей охотиться. Вот тока зайцы быстро бегали, птицы быстро летали, а мужик был совсем не быстрый. Стал он ловушки делать. Где верёвку привяжет, где в кустах подкараулит, помаленьку научился ловить. Половину сам съедал, а половину за долги давал. «Что же это такое? — говорил он после охоты. — Денег нету, семьи нету, а теперь и сил нету!» Говаривал так, злился, да не менял ничего: ленивый был, Петрушка-то.

Один раз наткнулся на зверька мёртвого. Был он маненький, худенький, но шёрстка так и блестела на солнце, будто из золота какого. Шкурка была чёрная, мягкая, гладкая, и до того она мужика подивила, что принёс зверька в деревню: другим показать.

Смотрели все. Дети-глазопялки с вопросами лезли, девки мимо пробегали, а сами поглядывали, мужики бороды чесали, а бабы хохотали: «Добытчик! Крысу бы принёс, и то больше».

— Тебя не спросил! — крикнул тогда мужик и поплёлся домой.

Избёнка-то его была совсем плохая, даже пополоше моей: сквозь стены-то ветер выл, полы все сгнили, воняло…

Тут старуха тяжело вздохнула и погладила худую огненно-рыжую кошку, которая теперь сидела у неё на коленях. «Может, поблизости есть пустой дом, — подумала Мария Петровна, — переселить бы её».

— Жилище это от матери с отцом осталось. Те были работящие, и все их любили. А вот мужик наш таким не был. Всё он пытался сделать хитростью да смекалкою. Это бы и ничего, вот только ни хитрости, ни смекалки у него не было. Была лень одна.

Положил он зверька-то на стол и стал думать, глядючи на шёрстку чёрную. Думал, что бы сделать, но тут в дверь постучали. Да так, что мужик вздрогнул.

— Выходи! — крикнули с той стороны. — Выходи, Петрушка! Худо будет!

Мужик притаился: авось уйдут.

— Избу снесу, коль не вылезешь!

Петрушка нехотя поднялся и дверь открыл. Влетел Егор.

— Мало было?! — сказал, напирая на мужика. — Не понял ты?

Петрушка попятился и вытянул руки.

— Понял всё, понял я.

— Раз понял, тогда на кой крысу припёр? Мы о чём говорили? — он стукнул кулаком по столу, где зверёк лежал.

— Что я должен всё вернуть.

— А как? — спросил Егор, покраснел весь от гнева.

Мужик сглотнул и промолвил:

— Охотой.

— А добыча где?

Тут Петрушка не выдержал.

— Да разве ж я виноват? Нет зверей в лесу! Нашёл дохлую тушку, принёс сюды, — показал на стол, где лежал зверёк. — Что же мне делать-то? Не на медведя ж идти!

— Пойдёшь, коль я решу. Завтра же и пойдёшь, и медвежонка принесёшь, — уже спокойнее сказал Егор. — Снимем шкуру и отвезём в город. И с этого твоего, — он махнул на тушку своей ручищей. — Всё понял?

Егор поднял кулак перед самым носом Петрушки. Тот кивнул.

Петрушка всю ночь ворочался. Тока заснёт — видит медведей. Больших, зубастых, когтистых. Они всё на задние лапы встают и ревут, и от рёва их само сердце сжимается у Петрушки, и дрожит он, и просыпается.

Так он мучился до рассвета, а когда солнце встало, пошёл в лес. Слонялся от дерева к дереву, медвежат выискивал и богу молился, чтоб не встретить их. Петрушка-то наш хорошо-о помнил историю одну, где медведь деду-то его ногу отгрыз. Оборачивался Петрушка и вздрагивал, рогатину сжимаючи, а рогатина-то досталась ему от того самого деда, что когда-то медведей бивал.

Так, стало быть.

Петрушка-то наш устал выискивать да и присел под деревом-то. Задремал и увидал мать с отцом.

Кивают они ему да руки протягивают. Мать ладонь на щеку положила, и была она мокрая да холодная — эт он сам потом сказывал. Петрушка потрогал её, и ладонь ушла. Вместо неё шуба пришла. Мягонькая да пушистенькая. Он укрылся ею и уж в сон провалился, но тут рыкнул кто-то. Петрушка наш вздрогнул, глаза открыл.

Сидит медведь, медвежонок, махонький такой, а всё равно страшно. Ещё и рычать пытается. Петрушка наш от страха вскочил и пусти-ился-я бежать. Бежит, а у самого мороз по спине дерёт.

С того-то дня мужик всяку ночь медведей видел, ни живой ни мёртвый ходил, и такого его Егор мучил, грозился шкуру с него снять.

— Не пойду, хоть прибей! — кричал Петрушка и пужался всё больше: и медведя, и Егора. А разок Егорка так поколотил его, что Петрушка набрался духу и в лес пошёл.

Идёт, жара вокруг, а у него зуб на зуб не попадает. Ищет он медвежонка, трясётся со страху, меж деревьев бродит, да молится Господу Богу нашему.

Старушка перекрестилась и вздохнула, глядя полуслепыми глазами в сторону иконки. Мария Петровна тоже вздохнула: неприятно ей было слушать, как несчастного сосед обижает, кроме того, Мари никак не могла понять, зачем Василий Фёдорович привёл её сюда. «У меня portrait не окончен, а я здесь. Ещё и спина затекла», — подумала она и взглянула на жениха. Он сидел на ветхом табурете, смотрел в мутное окно и, должно быть, о чём-то размышлял, теребя в пальцах трубку. Старушку он, кажется, совсем не слушал.

— Искал он, искал, да и нашёл на свою беду. Медвежат нашёл. Глядел он на бурый мех, и виделась ему каждая шерстинка копейкою. Получалось так много, что хватило б и на избу, и на жену, и даж на дитё. Петрушка думал, что его б все зауважали за дух его крепкий да за богатство, а Егор извинялся бы ещё.

Размахнулся, всадил рогатину. Кровь брызнула, крик поднялся: и раненый кричал, и брат его, и мужик кричал. Медвежонок дёрнулся, зубы оскалил и так заревел, что мужика передёрнуло, и глубже он всадил остриё, пока наружу с кишками не вышло. Медвежонок замолк, а братец его бежать пустился.

Поднял Петрушка убитого и поволок домой. Выходя из лесу, услыхал он страшный, дикий рёв и зашагал быстрей. По деревне шёл он со стыдом и страхом, голову опустивши: за убийство детёныша, да ещё и медвежьего, грозила ему божья кара. Потому шёл он то горбясь, то дико озираясь: не идёт ли медведь. Петрушка добрался до своей избы, запрятал медвежонка и уснул на пороге. Разбудил его Егор.

— Дурень ты! — крикнул сосед, и мужик проснулся. — Какого лешего по деревне да с медведем? В мешок бы хоть сунул. Где он? — сосед оглядел захудалую избёнку.

— Там, — Петрушка слабой рукою показал в угол.

Егор взял медвежонка, сунул в мешок и ушёл.

— Сегодня за новым, — бросил он.

Петрушка упал на колени перед иконкой и до-олго молился, пока ноги не онемели. Опосля, качаясь, вышел во двор. Солнце стояло высоко. Лучи его гладили грязного Петрушку, как мать родная. На яранках¹⁰ земляницы бабурки¹¹ сидели да пчёлы. Мужик наш вздохнул, перекрестился и пошёл к соседу.

— Хоть убей, а не пойду! — кричал он, а Егор замахивался, ударял Петрушку, а тот всё повторял и повторял, что никуда не пойдёт. — Я не просто медведя убил, — шептал Петрушка, — я детёныша забрал! А знаешь, что бывает за это?..

— Покалякай тут, дурень! Сказки свои брось! — Егор плюнул на Петрушкины лапти. — Значит так. Сегодня вместе идём. Авось большого уложим.

— Нельзя… — молвил Петрушка, но сосед уж закрыл дверь своей большущей избы.

После обеду пошли они в лес. Петрушка всё молился, почти плакал, а Егорка шикал на него и ругался себе под нос. Тут даже он свиньёй не был, ведь в лесу как? В лесу человек — всё равно что бабурка без крыльев.

— Давай уйдём, — просил Петрушка. — Давай завтра, поутру. Егорушка!

— Заткнись, — ответил ему сосед и не промолвил ни слова больше.

Солнце уж садилось, а они всё бродили да ходили по лесу, все овраги прошли, все холмы оглядели, но медведей не было. Устал даже Егор. И есть хотелось им, и спать.

— Пойдём, а? — всё умолял Петрушка, но тут услыхал рёв знакомый.

Сердце его изо всех силёнок о грудь застучало, в животе всё сжалось, руки льдом обдало, будто зимой.

— Вон она, — прошептал Егорка, показывая куда-то меж деревьев.

Петрушка сглотнул ком и поглядел. В зелени, под последними лучами солнца стояла медведица с детёнышем. Шерсть их блестела как и прежде, но уж не копейками, а светом, каким-то божьим светом, как Петрушке казалось. Из глаз его вышли скупые мужицкие слёзы: узнал он медвежонка, что спасся. Утёр Петрушка глаза свои и замолился Господу Богу нашему.

— Я слева, ты справа, — всё шептал Егор. Он уж пошёл, а Петрушка к земле прирос. Смотрит на медведей, сердцем и телом содрогается.

— Как люди, ей-богу, люди, — подумал он и двинулся с места.

Егор вонзил рогатину в спину медвежью, а медведица извернулась, рявкнула и кинулась на Егора. Петрушке страшно стало за соседа: хоть и гад, а человек же. Подошёл он к медвежонку, чтоб мать отвлечь. С криком бросился детёныш, смерть братца помня, а медведица на Петрушку зарычала, на задних лапах пошла. Глядит она ему в глаза да так и говорит ими: «Разорву! Страдать станешь за смерть сына моего».

Испужался Петрушка пуще прежнего, зовёт Егора, помочь просит, а сам назад всё ступает, глаз не отводит от медведицы.

— Егор! Помоги же!

А Егор молчит. Нету Егора-то. Понял то Петрушка да не подивился: знал он, что за смерть детёныша кара будет, вот она и шла, кара-то. Он бы и смирился, и грудь подставил под когти, но жить-то хочется. Кому ж не хочется? Петрушке вот о-ой как хотелось, и шагал он всё назад, и о деревья бился головушкой своей дурной, и всё быстрей пятился.

Медведица рыкнула и полоснула лапой по ногам. Кровь брызнула, прям как тогда, тока теперь Петрушка от боли рухнул. Глядел он в глаза медвежьи и видел в них смерть и проклятье своё.

— Прости меня! Грешен я! Прости! — кричал Петрушка не то богу, не то медведице.

А она всё рычала и поднимала лапу, чтоб ударить ещё раз. Последний раз.

Петрушка уж ног не чувствовал, один ужас его наполнял. Вспомнил он о деде своём, что всю жизнь медведей бивал, а после боялся, о том, как люди, убивающие их, оборотнями бывают. Мешались мысли его с настоящей медведицей, и всё плыло перед ним, и рык то отдалялся, то ближе подходил.

— Прости, — шептал он, уж себя не помня.

Услыхал он, как где-то далеко-далеко заплакал не то медвежий, не то человеческий детёныш. После всё исчезло.

Старуха закашлялась, и Мария Петровна шумно вздохнула.

— Напужала я вас, барышня? — спросила крестьянка и погладила свою спину.

— Нет, мне просто жаль несчастного. Он ведь был невиновен, его вынудили дурно поступить, а теперь… Несправедливо получается. Василий Фёдорович, а вы что скажете? Жаль вам Петрушку?

Он пожал плечами.

— Дурак он и есть дурак, что тут толковать. Но, Мария Петровна, это ещё не конец. Послушайте дальше, будет как раз о призраках.