Kitabı oxu: «Инцидент в Аравийском море»
Пролог. Инцидент с танкером «Мари Эритрея».
«В лето Господне 1623-е, в десятый день нашего следования через Оманское море, на борту нашего славного "Сан-Жерониму", удостоверяю следующее:
ныне воды сии, что испокон веков служили путём для кормчих и купцов, стали местом движений и сил, коих не постичь обычному грешному…
— капитан Жоао ди Алмейда.
Поставлено утром, при слабом ветре и спокойной воде.
Да сохранит нас Господь в странствии сем, ибо знамения множатся…
— Дуарте Салданья, корабельный писарь, вечером того же дня.»
*****
20 ноября 2025 года, около двух часов ночи по местному времени, беспилотный разведывательный аппарат MQ-9 Reaper ВВС США, огибая Аравийский полуостров, с высоты около трёх тысяч метров, примерно в ста двадцати морских милях от побережья, зафиксировал крупнотоннажное судно, медленно движущееся без идентификации.
Вероятность намеренного отключения транспондера командой привлекла внимание, и беспилотнику было задано продолжить наблюдение, сократив дистанцию до двадцати миль.
*****
Под панамским флагом танкер «Мари Эритрея» шёл в нейтральных водах на самом малом ходу. Стальная махина медленно скользила в ночи чёрной линией, подсвеченная редкими палубными и сигнальными огнями, отражения которых мерцали вдоль бортов. Шумели двигатели, громко поскрипывала и издавала диковинные звуки обшивка, дребезжали решётки на отверстиях воздуховодов.
Нагретая за день палуба пахла нефтью. Команда почти вся спала по каютам, а главный механик, решивший ещё раз удостовериться, что всё работает как должно, спустился в машинное отделение. К удивлению, он не обнаружил на месте ни моториста, ни третьего механика.
Озадаченный одновременным отсутствием вахтенных, главный механик зашёл в инженерную комнатку, повесил брезентовую наплечную сумку на крючок у двери и подошёл к столу. Пробежал взглядом последние записи в машинном журнале, нахмурился, посмотрел в мониторы, после чего сел на потёртый диванчик и задумался…
«Умм-Каср Трейдер», с которого предстояло перекачать восемьсот тонн газового конденсата, по бюрократическим причинам задерживался в порту, а без конденсата содержимое танков «Мари Эритреи» никак было не довести до указанной в сертификатах плотности. Это ни много ни мало — сорок пять тысяч тонн тяжёлой нефти.
Мало того, на борту имелся и незадекларированный медицинский груз, который следовало тайно перегрузить на «Умм-Каср Трейдер».
Это усугубляло ситуацию. Обе сделки были важны, потому «Мари Эритрея» и дрейфовала в этом богом забытом квадрате уже вторые сутки с выключенным транспондером, в гнетущей атмосфере тревожного ожидания.
Накануне, общаясь по спутниковой связи с портовым агентом, капитан кричал в трубку:
— Пусть делают всё возможное… Да… Ну уж извини, мне смесь закрывать чем? Скажи им, что здесь не место для прогулок! Никого на сотню миль…
И действительно, за весь день ни одно судно не прошло рядом с танкером. Лишь раз, когда похожее на медную монету солнце уже почти коснулось чёрной глади, они увидели силуэт небольшого баркаса, который, впрочем, как появился внезапно на горизонте, так же незаметно и исчез.
А ближе к ночи капитан дал Бойко ракетницу:
— Им что рыбацкую джонку, что танкер — сам понимаешь… — он имел в виду сомалийцев, которые иногда заходили в здешние воды.
В общем, было над чем подумать, а в остальном: двигатель работал ровно, вентиляция шелестела, лампочки горели.
«Вахтенных дождаться — и можно идти спать», — Бойко откинулся на мягкую спинку, подобрал ноги и, незаметно для себя, задремал…
Разбудили его голоса со стороны лестницы. Сначала шум механизмов не позволял разобрать содержание разговора, но когда идущие поравнялись с дверью, главный механик услышал английскую речь моториста:
— Думаешь, хватит? Больше ста миль всё же…
— Три литра-то на человека? Если не хватит — выкинешь кого-нибудь за борт! — судя по голосу, третий механик.
— Нас раньше подберут, какие ещё сто миль?
Голоса стали удаляться. Бойко прямо в носках подбежал к двери, приоткрыл:
— …внешнее питание отключил, тент освободил. За пару секунд скину…
Затем они совсем смешались с гулом и затихли где-то за углом, в глубине машинного отделения.
Судя по всему, речь шла о спасательной шлюпке. Взволнованный Бойко обулся и хотел было выскочить за объяснениями тут же, но у самой двери замешкался. Словно вспомнив о чём-то, он сдёрнул со стены сумку и, вынув пистолет-ракетницу, сунул его за пояс штанов, после чего стал набивать сумку документами: машинный журнал, журнал учёта нефтяных операций, планшет, личный блокнот, накладные и ещё кучу всяких нужных бумаг, которые могли бы понадобиться при некоторых форс-мажорных обстоятельствах.
Он так увлёкся, что потратил около десяти минут, копаясь в шкафу. Наконец, когда сумка распухла до неприличных размеров и в неё уже решительно ничего не лезло, главный механик закинул ремень на плечо и побежал за вахтенными.
Свернув за угол, по тесному коридору, вдоль труб и кабелей, бросающих причудливые тени на крашеные стены, он добрался до решётчатого трапа, ведущего на следующий ярус, в насосное отделение.
Внизу тоже было шумно, вибрация ощущалась сильнее, отдавая в грудь. По мере того как Бойко, держась за металлические перила, спускался по гулким ступеням, влажный, со взвесью машинного масла воздух становился гуще и плотнее.
Вахтенные находились у насосной группы: моторист стоял на платформе спиной к выходу, а чуть дальше, под магистралью, ползал на четвереньках третий механик.
Обычная картина. Если бы не аккуратный чемоданчик оливково-зелёного цвета с маленькими светящимися цифрами в правой руке моториста.
До этого случая Бойко видел только переносные Crio Transit, но то были гражданские модели — белые, с мягкими углами, рассчитанные на температуру до −5 градусов, в каких обычно переносят медицинские материалы.
Гражданский Crio Transit в этом рейсе имелся и на борту «Мари Эритреи».
Но у вахтенного в руке был не такой. Он держал переносной военный холодильник, который со всеми своими маркировками, включая устрашающий значок биологической опасности, выглядел дорого и неуместно для насосного отделения старого танкера.
— Какого чёрта здесь происходит?! — громко, стараясь перекричать гул насосов, крикнул Бойко по-английски.
Экипажи танкеров обычно разношерстные и многонациональные: флаги и принадлежность к островным государствам позволяют такое. Не была исключением и «Мари Эритрея». В её команде, кроме русских и украинцев, числились филиппинцы, пакистанцы и другие.
Третий механик Колин Уивер, который сейчас возился с горелкой у насоса, был белокожим уроженцем Южной Африки, а крепкий, рыжеволосый, как и положено всем ирландцам, О’Доннел трудился на судне мотористом.
Услышав оклик главного механика, ирландец обернулся, перехватил покрепче холодильник, отступил на пару шагов и слегка пнул второго вахтенного. Будто приняв Бойко за кого-то другого, моторист стоял вполоборота, недобро сверкая глазами.
Впрочем, длилось это недолго: справившись с эмоциями, а может, узнав наконец старшего коллегу, он расслабился и даже вроде как улыбнулся.
— Не спится, шеф? — он вызывающе поднял подбородок.
Всё-таки нервничал.
До Бойко стало доходить запоздалое понимание, что ситуация, ошибочно расцененная им как неоднозначная, на самом деле была скорее опасной. Что-то нехорошее происходило в насосном отделении.
Он подумал, что, вероятно, поступил опрометчиво, ворвавшись безоглядно в это тёмное шумное помещение, упрятанное так бесконечно далеко, как казалось теперь, от остального мира.
Тем временем третий механик вскочил и, отряхивая руки, крикнул мотористу:
— Надо уходить!
Главного механика при этом он игнорировал, как если бы того здесь вовсе не было.
— Третий, стой! Доложить причину нахождения в насосном отделении!
Теперь третий механик не мог не обратить на него внимание.
— Шеф… мы проверяли центральный грузовой насос. Но теперь всё в порядке, беспокоиться не о чем!
Вдруг внимание главмеха привлекла едва заметная струйка белого дыма, вытекающая из-под магистрального трубопровода.
Вахтенные, проследив направление его взгляда, тоже посмотрели в сторону центрального насоса.
— Моторист, что там горит?!
Вместо ответа О’Доннел вложил холодильник в руки третьему механику и, как-то по-бычьи наклонив голову, стал медленно надвигаться на главного:
— Вам лучше уйти наверх, шеф. Мы просто предотвращаем аварию…
Решив, что моторист бросится на него, как только приблизится на удобное для прыжка расстояние, Бойко отскочил к трапу и выхватил ракетницу.
— Вы что творите, черти!!! — уже по-русски крикнул он.
Моторист остановился, посмотрел на оружие и спокойно произнёс:
— Это термитная шашка, шеф. Надо уходить.
— Через пару минут будет поздно… — добавил третий механик. — Танкер пойдёт на дно!
— Моторист, режь шнур, или я буду стрелять!
— Поздно, шеф. Запальный шнур короткий, и это не единственный заряд, который мы заложили.
— Третий, режь шнур!!! — Бойко направил ствол ракетницы в лицо третьему механику.
— Кэп сказал, ракетница не выстрелит… — процедил третий механик, обращаясь к мотористу. — Мочи его, иначе все здесь сдохнем!
Бойко успел нажать на курок, но выстрела не произошло. Прежде чем он успел это осознать, кулачище ирландца обрушился на его челюсть, заставив потерять равновесие. Он упал на металлический настил.
Добивали его сообща, пиная ногами, обутыми в тяжёлые рабочие ботинки. Вахтенные немного увлеклись, и когда один из них полез за ножом, чтобы завершить начатое, было слишком поздно: раздался резкий шипящий звук, и насосное отделение озарил свет — яркий и слепящий, каким имеет обыкновение гореть магний.
Из-под труб повалил белый дым.
Оставив главного механика лежать на железном настиле, подхватив зелёный ящик, вахтенные побежали наверх…
Бойко был в сознании.
Голова кружилась, но рёбра были целы — помогли не только колени, вовремя прижатые к животу, но и набитая бумагами сумка. Главный механик заставил себя встать. Подобрал ракетницу, зажмурился и, прихрамывая, побежал по лестнице, стараясь не вдыхать отравленный воздух.
Поджигатели покидали насосное отделение в спешке, поэтому был шанс, что в суматохе они не догадались забрать с пожарного щита единственный комплект самоспасения, который дал бы Бойко возможность дышать какое-то время, пока он не выберется на палубу.
Сработали датчики дыма.
Главный механик понял это по тому, что внезапно стало намного тише — автоматика выключила приток и вытяжку воздуха. Завыла сирена, включилось аварийное освещение. Можно сказать, что теперь точно пошёл обратный отсчёт, ибо оставались считанные секунды до того момента, как кто-то решится дёрнуть рубильник, чтобы пустить смертельный CO₂ в охваченный пожаром отсек.
Он не смотрел в сторону источника огня, старательно жмурился и, тем не менее, нахватал «зайцев», поэтому по коридору шёл вдоль стены, шаря рукой.
Мигало красным. Из вентиляционных решёток начал выходить едкий дым.
Пожарный щит был совсем близко.
Подступила тошнота, стало жечь лёгкие. Бойко зашёлся кашлем, корчась от боли; его буквально выворачивало наизнанку. Кое-как остановив кашель, он сорвал с щита комплект самоспасения и поковылял в сторону машинного отделения, разрывая упаковку. Не останавливаясь, на ходу надел маску, затянул ремешки и, наконец, открыв клапан, стал жадно дышать…
В машинном отделении тоже стало тише — исчез гул вытяжных вентиляторов. Было сильно задымлено. Оглушённый Бойко едва не заблудился, но каким-то чудом вышел к лестнице. Поднимался уже в густом дыму, почти вслепую.
Наконец он преодолел последнюю ступеньку, нащупал тяжёлую противопожарную дверь и, толкнув её, вывалился в узкий коридор надстройки.
«Успел…» — билось в голове. Он слышал неясные голоса, топот, приглушённые шумом в ушах, а может, отделённые от него переборкой. «В любом случае дальше должно быть легче…» — думалось ему.
Голова кружилась, было трудно ориентироваться.
Коридор раздваивался: налево — к лестнице на капитанский мостик, направо — вдоль борта. Где-то там должна быть дверь на палубу, а это значит — спасение.
Бойко собрал все силы. Надо было идти: кислород в баллоне мог закончиться в любой момент. Главмех с трудом встал, посмотрел сквозь запотевшие стёкла и побрёл, выбрав правый коридор…
Свет моргал, отключались вспомогательные цепи питания. Когда главный механик вышел на палубу и снял дыхательную маску, он услышал крики и шум шлюпочных лебёдок. Команда собиралась покидать горящее судно.
Бойко пошёл по узкому проходу вдоль борта, освещённому тусклыми, то и дело моргающими лампочками аварийного освещения.
К сожалению, он вышел не в левый, эвакуационный выход, который вёл к шлюпке, а в правый, технический, но пока не осознавал этого и просто шёл, перешагивая тросы и трубопроводы, шарахаясь от торчащих вдоль стены воздуховодов, из которых уже вовсю валил густой дым.
Силы почти покинули его, разум затуманился, поэтому он понял свою ошибку только тогда, когда увидел маленькую вспомогательную лодчонку, предназначенную для технических осмотров танкера и ремонтных работ.
Подсвеченная отдельным фонарём, она, почти отвязанная, висела чуть ниже палубы на стендере, покачиваясь от касающейся её волны. Брезентовый тент был откинут. Судя по всему, лодку готовили к спуску. Но это не была спасательная шлюпка.
Шлюпка находилась на левом, причальном борту. Теперь стало понятно, почему на всём пути Бойко не встретилось ни одной живой души. Он услышал, как где-то там запустили дизель, и горько усмехнулся.
Чтобы попасть на левый борт, ему пришлось бы пересечь палубу, загромождённую оборудованием и нефтепроводами, на что уже не оставалось ни времени, ни сил.
Бойко снова скрутило, и вырвало чем-то чёрным.
Вдруг раздался грохот, и огромный оранжевый столб пламени вырвался из-под палубы со стороны насосного отделения — похоже, термит прожёг перегородку.
«Спасаться хоть как-то!»
Главный механик отвязал лодку, спустился в неё и, оттолкнувшись от борта, стал дёргать стартер маленького бензинового моторчика. К счастью, тот завёлся почти сразу. Бойко потянул руль, направляя нос лодки от танкера в сторону залива, и через некоторое время, расслабившись, отключился…
В это время экипаж «Мари Эритреи» спешно отходил с противоположной стороны. На палубах уже вовсю ревело пламя, а у борта была темень, разрезаемая лишь узким лучом прожектора. По-прежнему кричала сирена, тарахтел шлюпочный двигатель, скрипела лебёдка. С этими звуками смешались крики членов экипажа и громкие команды капитана, руководившего спасательной операцией. Неудивительно, что уход главного механика на маленькой моторке остался незамеченным.
Увидеть его со шлюпки тем более не могли — их разделял корпус танкера.
Удалившись метров на двадцать от горящего судна, на шлюпке провели перекличку. Его недосчитались, однако капитан всё равно приказал уходить от танкера на максимально возможное расстояние, пока нефть из трюмов не пролилась в море.
Так что шлюпка шла в черноту на предельной скорости, и двадцать девять человек на её борту молча смотрели в сторону пылающего танкера. Каждый думал о чём-то своём, а яркие отблески пламени придавали драматизма их сонным, перепуганным лицам.
Было около трёх утра. Ветра почти не было, погода была ясная, море спокойное, что впоследствии зафиксировали бортовые средства наблюдения и радары MQ-9 Reaper ВВС США.
Глава 1.Скрытая угроза.
Ведущий программы «Контуры будущего» Дмитрий Королёв, опаздывал на съёмки. Как всегда.
Левин ждал в кафе на первом этаже. Смотрел новости, делая пометки в блокноте, и перекидывался сплетнями с режиссёром, сидящим напротив.
Крутили нарезку из зарубежных медиа: сегодня показали не только курящийся остов танкера, снятый с борта вертолёта, но и капитана. Тот держался уверенно перед десятком микрофонов, благодарил оманскую береговую службу. Картинка сменялась кадрами ночного пожара, прямыми включениями. Люди в пиджаках что-то говорили, кивали друг другу. Уровень озабоченности считывался даже при выключенном звуке.
«Умеют же!» — не без зависти думал Левин.
— Что они так носятся, с танкером этим? — оторвался от телефона режиссёр.
Левин с ответом не спешил. Часть сюжета он уже видел. Риторика была ожидаемая: «shadow fleet», «gray sheme» и тому подобное.
— Ну, разлив нефти... Это всегда серьезно.
— Думаешь “Highly likely”? На нас повесят?
— Не должны. По нашим танкерам хуситы не стреляют.
— Так то не хуситы.
Левин отложил блокнот.
— И кто же?
— Капитана уже допросили. Говорит, кто-то из своих подпалил Ракетницей.
— Это уже точно?
— Не знаю, ребята проверяют. Вроде, один погибший есть — он и «виновен». Бойко фамилия
— «Бойко»? Ну-у-у, тогда всё ясно!
— Без вариантов, — согласился режиссёр.
Левин глянул на часы, осмотрелся. Обратил внимание на колоритного человека за соседним столом.
Крупный мужчина, одетый в камуфляж и ботинки песочного цвета. Он читал с экрана ноутбука. Рядом с его чашкой лежала белая строительная каска с надписью «СПАС КОЛЛЕКТОР», при виде которой Левин мысленно перенёсся в мрачные глубины, со скользкими стенами и сводчатыми потолками
Эксперт по подземельям.
Сценарист взял со стола телефон и незаметно сфотографировал. Мужчина, кажется, заметил, но ничего не сказал — лишь слегка отвернул ноутбук.
Наконец появился Королёв: пальто нараспашку, остроносые туфли на каблуке, золотые очки. Будто вынутый из футляра. Он бросил на стул портфель из мягкой кожи, в котором обычно носил папку со сценарием.
— Здравствуйте, коллеги! Кофе успеем выпить? — спросил он, заранее зная ответ.
— Люди с десяти ждут. Выпьешь наверху
С ним Левин работал над «Университетом», ещё в 2013-м: будучи студентом, он написал сценарий, в котором начинающий лингвист Королёв подправил несколько острых моментов. Сейчас наоборот — Левин работал на Королёва.
Когда режиссёр крикнул: «МОТОР!», Левин уже сидел в аппаратной, у мониторов.
На экране возникла фигура на чёрном фоне. Художник по свету толкнул ползунок на пульте вверх — и подсвеченный силуэт превратился в сидящего в кресле Королёва. Ведущий держал в руках красную папку и что-то читал, но, заметив себя в кадре, положил папку на столик.
Началось.
— Вещи, о которых пойдёт сегодня речь, очень важны для нас с вами, но, к сожалению — он поднял брови и многозначительно посмотрел в камеру, — их не просто заметить И нельзя потрогать.
Уложенные набок волосы, причёсанные специальной щёточкой усы, подкрученные концы которых задорно смотрели вверх, водолазка под пиджаком, молодящая скандально известного ведущего лет на пять, — сегодня всё было в тему, и следивший за программой Левин немного расслабился.
Он откинулся в кресле и повернулся к инженерам:
— На двойке объектив поменяли, что ли? Вроде «мыла» нет
— Да, привезли наконец-то.
— Хорошо как стало ты смотри
Он снова прильнул к экрану.
Свет был поставлен так, что зритель отчётливо видел только ведущего. Приглашённые эксперты, сидящие на полукруглом диванчике, оставались в тени.
— но прежде чем представить гостей и тему нашей сегодняшней дискуссии, давайте вспомним сюжет, которому почти не придали значения
Королёв сделал приглашающий жест и повернулся к экрану.
Оранжевый логотип эффектно растворился, уступив место видеоряду.
На фоне стеллажей с красивым, ноздреватым хлебом на дрожжевой закваске стоял Фридрих Мерц, облачённый в фартук поверх делового костюма. Не в масонский, конечно же, а обычный, пекарский. На столе перед федеральным канцлером была целая гора хлебов.
«Когда находишься за границей, всегда вспоминаешь, какой же отличный хлеб у немцев. Вчера утром на шведском столе в Луанде я оглядывался вокруг в поисках нормального кусочка хлеба. Так и не нашёл», — сказал Мерц и попробовал на вкус свежеиспечённый немецкий каравай.
Видеоряд снова сменился заставкой. Королёв повернулся к камере.
— Увидев этот сюжет в новостях, я непроизвольно вспомнил один известный сериал. А точнее — этот момент
Пошли кадры из военного фильма.
Лес. Бронепоезд
Переодетый в советского офицера агент «Абвера», в роли которого Соколов, беседуя с героем Панина, произносит:
«Я в бога не верю. Я верю в силу созревающих колосьев, верю в крестьянина, пашущего землю, верю в предков этого крестьянина»
Именно эти строки помогли разоблачить немецкого шпиона в конце серии.
Отбивка — и снова Королёв:
— Почему теряющий популярность политик обращается к хлебу? Мужчина, трогающий ладонью спелые колосья Мы знаем, что это всегда выигрышный ход.
Или он целится в более древний концепт, где хлеб — символ «чистого народа», в отличие от «чужой» пищи?
Впрочем, к чему это я
Королёв задумался, снял очки, потёр усталые глаза и после паузы продолжил:
— символизм хлеба как способ завоевать расположение глубинного народа
Он взял длинную паузу, сквозь прищуренные веки наблюдая за реакцией зала. Затем, словно что-то вспомнив, неожиданно спросил:
— А вы тоже заметили, сколько раз за день нам показали несчастную «Мари Эритрею»?
Он наклонился вперёд:
— Сегодня мы поговорим о неявных воздействиях Через новости, песни — на первый взгляд безобидные, но опасные, подобно волку в овечьей шкуре. Через символы.
О том, кто создаёт опасные эгрегоры и зачем.
Прольём свет
Королёв выпрямился и хищно улыбнулся:
— Итак! «Скрытое воздействие в рамках гибридной войны». Именно так звучит тема нашей сегодняшней программы «Контуры будущего»!
Освещение в студии стало ярче, плавно высветив сидевших полукругом, похожих до этого момента на тени, экспертов. Затем план сменился: камера медленно, с поворотом, поплыла, показывая ряды, полные зрителей — глаза, лица крупно, внимательные и немного растерянные.
В зале раздались сдержанные аплодисменты
После рекламы Королёв представил экспертов и, сходу, эпатировал:
— Начнём с кружевных трусиков!
Выдержал паузу, дав зрителям посмеяться.
«Качели» — подумал Левин, отметив удовлетворение на лице Королёва.
— Кружевные трусики, жёлтые вязаные шапочки, гениталии акциониста, прибитые к брусчатке Это не только мемы, но и символы новой реальности, которую нам пытаются навязать. Символы, шокирующие своим бесстыдством, выдаваемым за смелость.
Я долго думал, как это сформулировать
Королёв сделал вид, что поправляет микрофон, хотя тот работал безупречно. Фирменный способ выиграть секунду.
— Говорят — тихо начал он, — если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят. Иногда какой-нибудь нелепый мем мелькает так часто, что хочется спросить, не искусственно ли его разгоняют?
Он поднял взгляд — взгляд следователя, а не ведущего. Несколько человек в первом ряду чуть сдвинулись.
— К примеру “Совки”... Запустив это слово в инфополе, противник пытается выбить целый пласт истории. Получается: учитель — «совок», отец — «совок», дед — «совок». И вот к их аргументам уже нет должного внимания: «Что с них взять, они же совки». Идеальный инструмент для разрыва поколений!
Ведущий сделал паузу, позволяя осмыслить его слова.
— Потом появилось — «бумер». Это не те, идейные. Поколение чуть помладше Формула «Бумер, ты отстал от жизни» бьёт как резиновая дубинка — больно и без следов.
Кто-то в зале тихо кашлянул. Королёв никак не отреагировал.
— И наконец, — он многозначительно поднял палец, — «скуф». Окончательная маргинализация через придирку к образу, внешнему виду
Он наклонился вперёд, в голосе появилась сталь:
— Обратите внимание, агрессию направляют от молодого — к старшему. От тех, кто ещё ничего не построил, на тех, кто ещё может передать опыт
Мы уже не верим в «рынок, который сам себя регулирует» — продолжил Королёв тоном человека, который многое видел. — Так стоит ли верить в случайное появление подобных словечек?
И так ли они безобидны?
Зал сидел необычно тихо. Левин ощутил, как воздух в студии стал тяжелее.
Королёв повернулся к сидящему в элегантном шарфе седому мужчине, на вид лет пятидесяти:
— Лев Алексеевич, а вы как считаете?
Плашка с регалиями едва не расплавила экран.
Комаровский сидел неподвижно, как человек, который привык говорить только тогда, когда слова действительно нужны.
— Совершенно верно, Дмитрий — сказал он бархатным, но осторожным голосом. — Это не безобидные ярлыки. Это инструменты расчеловечивания, информационные заряды, сжигающие мосты между поколениями
Известный эффект, когда воздействие через так называемые “мемы”, порой сильнее, чем указание напрямую Это как убеждение через притчу, сказку вместо прямого внушения
Тишина стала почти физической.
Левин подумал, что выпуск не хуже нескольких предыдущих. Он улыбался. Раскрытый блокнот снова лежал под рукой.
Не отвлёк даже телефон, на котором был уже третий неотвеченный вызов.
Во время перерыва Королёв зашёл в аппаратную. Он был в приподнятом настроении, но немного переживал, что маловато визуала.
Левин его подбодрил:
— Всё ок, нерв держит. Не перестарайся только
Королёв засмеялся. Потом вдруг стал серьёзен, наклонился к Левину и сказал негромко, чтобы остальные не слышали:
— Лёша, копай про танкер. Мне уже написали — он поднял глаза вверх.
— У нас ничего нет, я ничего не собирал. Даже не думал, что такую шумиху поднимут
— Не оправдывайся. Просто займись.
— Сюжет?
— Хотят отдельный выпуск.
— Когда?
— Вчера! — ответил Королёв и уже из дверей добавил:
— Маховик только раскручивается!
Озадаченный Левин посмотрел на телефон. Незнакомый номер снова вспыхнул
Глава 2. Встреча в ресторане.
Он вышел из тёмной аппаратной, прошёл через толпу артистов около студии — люди пили из бумажных стаканчиков и общались, украдкой разглядывая снующих туда-сюда сотрудников. А телефон всё звонил и звонил.
Удалившись достаточно, чтобы шум не мешал, Левин нажал зелёную кнопку.
— Левин? — ровный, без интонаций голос.
— Да. Кто это?
— Сегодня в двадцать ноль-ноль вас будут ждать в «Пал Палыче», это Китай-Город. Не опаздывайте, пожалуйста.
Собеседник положил трубку.
Левин остался стоять в пустом коридоре. Пробовал перезванивать, безуспешно.
Какого чёрта?
Левин был заинтригован.
Остаток дня он провёл в волнении, часто смотрел на часы. А когда досняли первую часть и гости начали выходить, Левин уже бежал в сторону метро...
Массивная дверь открылась легко, будто сама. Мужчина в чёрном костюме вежливо уточнил фамилию и сообщил:
— Вас ожидают.
У Левина забрали пальто и повели мимо сигарной комнаты куда-то вглубь. Ковровая дорожка, стены с элементами отделки ореховым деревом — в заведении было тихо и уютно. Миновав ещё пару дверей, они попали в небольшой зал. Пахло воском, табаком и, едва уловимо, вишнёвой настойкой.
У дальней стены, частично скрытые массивной колонной и высокой кадкой с пышной темнолистовой монстерой, за красиво сервированным столом сидели трое. Свет от небольшого бра оттенял их лица, придавая загадочности. Все были без галстуков, верхние пуговицы сорочек расстёгнуты. На столе: прозрачный бульон в пиалах, филе рыбы на пару, чайник чая и вода в хрустальном графине.
Слева, спиной к стене, сидел строгого вида мужчина с седыми волосами. Его руки с длинными сухими пальцами лежали на скатерти неподвижно, напоминая отточенные инструменты. Перед ним стоял стакан водой. Мужчина смотрел на Левина молча, изучая. Правее от него, по центру, располагался ничем не примечательный, блондин, значительно моложе первого, такой же худощавый. Он не спеша ел рыбу, движения его были аккуратны и выверены.
На правом краю, в расслабленно-небрежной позе, сидел третий — начинающий лысеть мужчина средней комплекции, с хитринкой в глазах. Наклонив голову набок, он наблюдал за тем, как Левин приближается.
Именно лысый нарушил первым тишину:
— Ну, здравствуй, Алексей! Проходи, располагайся — с наигранной усталостью в голосе. — Не топчись там...
Место здесь, между прочим, с историей! И не такие приходили
Он бросил быстрый взгляд на седого, но тот никак не отреагировал.
Левина жестом пригласили сесть.
Блондин аккуратно положил вилку и вытер губы салфеткой.
— Не обращайте внимания, Алексей, — сказал он. Голос у него был тихим, ровным, без единой шероховатости. — У Ильи своя манера общения.
Мы знакомы с вашей работой. «Университет» — тонкая штука. Хорошо, что не сняли. Конечно, немного жаль — сценарий был сильный, но
В воздухе повисла пауза. Трое внимательно наблюдали за его реакцией.
В груди застучало, Левин медленно сел.
— Это в прошлом, — с трудом выговорил он.
— Прошлое нас тоже интересует. Тем более такое интересное, как у вас, Алексей, — криво улыбнулся Илья, и наклонился вперёд:
— Давос две тысячи восемнадцать. Не каждому такое выпадает, верно?
Чего-то такого Левин и ожидал, но все равно в горле пересохло. Он сталкивался ранее с людьми из подобных структур, с ним беседовали, но это было много лет назад. А сейчас события развивались быстрее, чем он успевал понимать.
— Это было давно и, к тому же, совершенно официально К чему вы...
Седой отпил глоток и поставил стакан так, чтобы звук привлёк внимание, не дав Левину договорить.
— Алексей Андреевич!
В две тысячи восемнадцатом году вы и ваш руководитель Дмитрий Королёв представляли сценарий «Университет» на форуме в Швейцарии По молодёжной программе глобального лидерства
Чего они хотят? Столько лет прошло.
Седой продолжал:
— с вами летала Щербина Александра — сотрудница лаборатории из Новосибирска, и Роберт Григорьев, на тот момент сотрудник одного из системообразующих банков.
Вы провели в Давосе около пяти суток, выступали с докладами, имели контакты с зарубежными учёными, а также, возможно, другими очень интересными людьми.
Теперь к сути!
У нас есть серьёзные основания полагать, что кто-то из четверых мог пойти на контакт с недружественными структурами. Вам придётся день за днём вспомнить всё, что вы видели, в мельчайших деталях, и помочь нам.
Я, Воронов Игорь Николаевич, лично веду это дело.
Это мои ребята — Максим и Илья. Вы познакомитесь.
Седой замолчал.
Убедившись, что Воронов закончил, Илья добавил:
— Талызин Илья!
Он протянул руку. Все трое обменялись рукопожатиями с Левиным.
— Я не понимаю, — пробормотал он, — у нас есть отчёт, всё официально оформлено, как положено.
Темы докладов были согласованы, мы работали по программе, были на панелях, встречались с учёными. Ничего больше. Что я мог видеть? Мы после официала просто пили по вечерам, болтали о ерунде Стихи читали Какие там могут быть «агенты»?
Талызин медленно улыбнулся:
— Как же, как же — протянул он с язвительным интересом. — «Выстрел в подушку» и всё такое. Мы его, знаете ли, в папочку даже собираем. Для изучения психотипа. Очень личное увлечение для прагматика. Показательно.
Левин почувствовал, как кровь отливает от лица.
Воронов, не меняя выражения, сказал Максиму:
— Добавь к портрету Григорьева. Связь между потребностью в публичном эпатаже и склонностью к неоправданному риску.
Он вернулся взглядом к Левину.
— Пугаться рано. Это дело связано с пожаром на танкере «Мари Эритрея». Вам эта тема даже может быть интересна. Танкер у всех на слуху. Но нужно подумать, как это подать.
Вы вот вспомнили стихи. А раз помните чужие слабости, значит, вспомните ещё что-нибудь! Продолжайте в том же духе, только честно.
— Кое-кто оперирует теневым флотом, а в свободное время пишет! — повысил голос Талызин и достал папку из стоящего у ног портфеля.
Пока он развязывал тесёмки, Левин пытался разобраться:
— Я не понимаю, как может быть связан мой сценарий с пожаром на танкере? Сценарий-то был, конечно, но это ошибки молодости, у меня другая жизнь! Я сам отказался от фильма. САМ!
Воронов смотрел прямо, тяжело.
— Не думайте, что мы бросаемся на первого встречного, Алексей Андреевич, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не угроза, а усталая констатация. — Вы не первый встречный. Допуск в Давос по программе — не путёвка в «Артек». Вас отбирали, проверяли, с вами работали. У нас есть ваши характеристики, результаты собеседований, данные полиграфа семилетней давности. Вы — проверенный человек, не склонный к авантюрам. Потому вас и не завербовали тогда. И именно поэтому наш сегодняшний разговор смог состояться.
Мы верим в ваше благоразумие, не подведите
Талызин наклонился вперёд. Вся шутливость с него слетела.
— Мы не обладаем всей картиной сейчас, Алексей. Есть только редкие фрагменты, но они ведут к вашему давосскому кружку. Мы не знаем, кто слил данные о маршруте танкера. Факт.
Он ткнул пальцем в папку.
— Мы рассматриваем все каналы утечки, но сейчас главный — Григорьев, занимавшийся логистикой судна. Он или нет — пока неясно, может его прослушивали
Капитан тоже мутный, по его линии идёт работа. Команду тоже проверяем. Не сбрасываем и версию с атакой снаружи. Пока всё висит.
Илья понизил голос:
— Главный вопрос — цель. Груз уничтожили для удара по репутации? Или кроме нефти было что-то ещё? Оружие? Биоматериалы? Пока есть только косвенные свидетельства.
Но если версия с биоматериалами подтвердится — значит, какая-то крупная лаборатория ведёт грязную игру. В таком случае необходимо понять — какая именно. Кто решился на операцию и почему сейчас. Возможно, нам «наступают на пятки»!
И да, официальную версию с виной Бойко пока держим.
Он пристально посмотрел на Левина.
— Вы нам не совсем для того, чтобы назвать предателя. Ваша задача — уловить недостающие элементы Странности... Вы видели их тогда, в неформальной обстановке: кто с кем общался, на кого смотрел, кого избегал Любая деталь может оказаться зацепкой. С вами есть шанс понять, чьи именно интересы тогда в Давосе скрестились с людьми вашего круга. Чтобы понять, кто замахнулся на танкер.
Через этих людей мы выйдем на заказчиков
Последние слова повисли в прокуренном воздухе.
Левин смотрел на троих уже без того волнения, что было сначала. Ему налили воды. Он медленно пил, размышляя.
Говорят таким тоном, словно речь идёт о войне. Но возможно они знают больше, чем говорят Может ли он отказаться?
Воронов медленно поставил стакан.
— Вы не обвиняемый, Алексей Андреевич. Вы — специалист. Эксперт по мотивациям, оказавшийся в эпицентре событий. Мы просим вас провести экспертизу вашего прошлого. За эту работу государство вам не заплатит, но это дело может коснуться не только вас. А, возможно, и тех, кто важен для вас.
Он поднялся. Остальные вслед за ним.
— Свяжемся, — коротко бросил Воронов, — И мой вам совет: не пугайтесь, но и не делитесь этой беседой ни с кем. Особенно с теми, кому доверяете.
Они ушли. Левин остался сидеть один. Он закрыл глаза, и его накрыло прошлое: ослепительный свет прожекторов, запах хвои и дорогого парфюма. Давос. Он стоял на балконе шале и смотрел, как внизу Саша Щербина страстно спорит с седым дипломатом. Не слышно подошёл Роберт.
Протянул стакан с виски:
— Глянь-ка, дружище, наш сибирский гений, — усмехнулся он, кивнув в сторону Саши. — Продаёт мечту о вечной жизни. Всего-то за душу. Недорого, да? Умная девочка И красивая! Далеко пойдёт...
Левин открыл глаза в тишине ресторана.
Эти слова звучали теперь как зловещее пророчество.
Что-то нехорошее затевалось.
Глава 3.Скоропортящийся актив.
22 ноября 2025 года. 14:30 по восточному времени. Лэнгли, Вирджиния. Разведывательный центр имени Джорджа Буша - старшего.
— Смотри итог, Мэл, — голос Пола был хриплым от недосыпа. — Я рассчитал, по топливу все сходится. Бак опустел вот здесь. — Он ткнул пальцем в стекло. — Больше он никуда не поехал. Либо его подобрали, либо он там болтается до сих пор.
Амелия Стоун оставила кофемашину и подошла. Ее взгляд скользнул по пунктиру на карте. Тепловой след моторки уводил на юго-восток от точки, где горела «Мари Эритрея», и обрывался в тридцати двух морских милях от танкера. Стоун подошла к своему столу.
— Его подобрали, Пол, — сказала она тихо. — Смотри «Maxar». — Она кивнула на один из мониторов, где в трех окнах висели коммерческие снимки высокого разрешения.
Стоун увеличила первое окно. На серо-синей глади четко читалось крошечное белое пятнышко правильной формы.
— WorldView-3, вчерашний снимок, 11:47 по местному. Это его лодка через тридцать шесть часов после остановки двигателя.
Пол присвистнул, наклонившись к экрану.
— Он еще на плаву? Значит, мог выжить...
— А теперь смотрим Planet, — Стоун переключилась на второе окно.
Снимок был чуть менее четким.
— Их облет. Снимок сделан с разницей шесть часов. Видишь?
На экране была только вода. Пятно исчезло.
— Испарился? — пробормотал Пол.
— Не мог, — в голосе Стоун впервые за день прозвучала уверенность. — У нас есть материалы допроса капитана и фото из соцсетей экипажа. Рабочая моторка «Мари Эритреи» — стеклопластик, пятнадцать футов, белый корпус.
Она открыла третье окно, где был черно-белый, но очень детальный снимок той же акватории.
— Снимок сделан радиолокатором Capella. Ни тени объекта, даже на мелководье.
— Лодку вообще отбуксировали из этого квадрата, и, скорее всего, утопили в другом месте!
Стоун посмотрела на Пола — теперь и в его усталых глазах появилось холодное понимание. Гипотеза превратилась в рабочую модель. Пора было подключать тех, кто принимает решения.
— Собирай итоговую сводку. Я вызываю совещание.
Стоун запустила систему шифрованной связи. Появилось окно видеочата с надписью:[ENCRYPTED] CH-7 «BLUEJAY»
В углу окошка был маленький логотип: синий схематичный силуэт птицы.
Через несколько секунд на экране материализовался Джонатан Брукс, заместитель директора по операциям. Он сидел в комнате для удаленной работы, в темном поло и жилетке. В руке — чайная кружка с логотипом ВМФ США. Амелия знала — это был знак, что он уже в курсе предварительных данных и готов говорить по делу.
— Стоун, — кивнул он без предисловий. — Выкладывайте.
— Сэр. Три дня анализа инцидента с танкером «Мари Эритрея». Краткий вывод: это не несчастный случай и не внешняя атака. Наша версия — внутренняя силовая операция российской негосударственной группировки против другой такой же группировки. Цель пока не ясна, — продолжила Стоун, переводя взгляд на схему на своем экране. — Но у нас есть ключевые точки. Первая: Роберт Григорьев.
Финансист, специалист по «сложным активам». Имеет международные связи. В 2018 был с официальным докладом на Всемирном Экономическом Форуме в Давосе, мог завязать деловые отношения еще с того времени. Мы проверяем его связи.
За неделю до инцидента через офшоры Григорьева прошли три крупные транзакции, совпадающие с маршрутом танкера. Это плата за логистику.
— За логистику чего? — лицо Брукса оставалось непроницаемым.
— Вторая точка: данные с места. Наш «Рипер» зафиксировал радиоперехват: с борта передавали о «зеленом чемодане» и готовности выдвинуться в сторону Омана. Пожар начался примерно в это же время.
Есть снимки шлюпки с тепловизора. Предмет размером с переносной контейнер, с большим выбросом тепла. Сигнатура хорошего холодильника. Предварительный вывод: на шлюпке вывезли термостатируемый груз.
Предполагаемый груз мог идти в США в обход санкций. Есть ряд совместных проектов, которые не останавливали свое сотрудничество с русскими.
Григорьев имел в прошлом связи с научным кластером в Новосибирске, где ведутся исследования, биомедицина. Надеемся выйти через него на источник и, что важнее, — на конечного получателя у нас.
— Почему вы уверены, что получатель из США?
— Мы не уверены, но есть большая вероятность. Это самый емкий рынок для специфического товара. Мы подготовили предварительный список, по которому проводится проверка: «Харон Биомедикал», Сан-Диего; «Лаборатория Х» при Стэнфорде и «Чарльз Ривер Терапьютикс» в Бостоне. Любая из них подходит по профилю, мотивам и операционным возможностям.
Брукс поморщился.
— А solo runner? Механик с лодки, что по нему?
— Сергей Бойко — скорее всего, случайный свидетель. Пока не ясно, знает ли кто-нибудь, что он выжил. След теряется в тридцати двух милях от танкера. Мы считаем, что его подобрали пакистанские рыбаки. Если это пуштуны, то они его будут прятать от властей и передадут только своим. Главный механик — единственный свидетель, дорогой товар.
Наше предложение: не отсвечивая, наблюдать за русскими в том регионе. Как только они его найдут, мы активизируемся.
— Нельзя оставлять ситуацию с выжившим механиком на самотек! Если кроме нас никто не знает, что он жив, значит, у нас на руках очень дорогой актив. Дорогой и скоропортящийся! Козырная карта, которая скоро перестанет быть таковой, стоит русским узнать о ней.
Работайте в этом направлении. Скоординируйтесь с резидентурой в Исламабаде. Фокус на этих двоих: Бойко и Григорьев. И проверьте всех членов русской команды, представленной в Давосе в 2018 году.
И еще — найдите мне грузополучателя.
Брукс замолчал, по-прежнему морща лоб. Отпил из кружки и замер на какое-то время. Стоун уже подумала, что барахлит связь, но он продолжил:
— Дело многообещающее, и у нас есть фора. Ради бога, Амелия, не облажайся!
— Есть, сэр!
Связь прервалась. Стоун откинулась в кресле. Она смотрела на мерцающую на экране точку — место, где лодка Бойко потерялась, и сосредоточенно думала
Каждая минута, пока русские не знали, что их свидетель жив, была преимуществом. Но преимущество таяло с каждым часом, как лёд на раскаленной палубе. Резидентура в Исламабаде должна была начать прощупывание почвы — осторожное, через доверенных информаторов в портовых трущобах Карачи и в племенных зонах на границе. Искать не самого Бойко, а слух о нём. Шёпот о «русском призраке», «шурави», выловленном в море.
Стоун подвинула к себе толстую потрепанную папку с названием «YGL-2018»
*****
Мехман с моря
На рассвете небо переливалось от глубокого фиолетового до нежно-персикового цвета. Свет был тусклый, молочно-размытый, море, отражая, окрасилось в те же оранжевые тона. Казалось, будто солнце поднимается прямо из воды, а не из-за горизонта...
Лодка еще держалась, но серьезно подтекала, а на губах Бойко уже появилась соленая корка. В эту ночь он снова продрог, и усталость дышала внутри него, превращаясь в живое существо. И вот, когда он уже не различал волны на бесконечной серой поверхности и был практически в забытьи, ветер вдруг затих, и моторку заслонила чужая тень.
Старое, перекошенное судно встало рядом — черная от смолы «доу» с парусом из грубой ткани, на каких по этим водам ходили и сто, и двести лет назад. Двое рыбаков в одежде, напоминающей афганскую, смотрели на Бойко бесстрастно, как на бревно, попавшее в сеть. Без жалости, злобы — просто констатация факта. Человек, которого принесло море.
Понаблюдав минут пять, они подтянули моторку ржавым багром и перетащили главного механика в свою лодку.
Вода из бурдюка была теплой и пахла овчиной, как и должна пахнуть вода из высушенной козьей шкуры, но какая желанная была она сейчас!
Старший рыбак двумя пальцами достал паспорт Бойко, раскрыл. Мокрые страницы дрожали от ветра. Буквы были просто чёрным узором для старика, но он понял главное: человек не отсюда.
Закрыв паспорт, старик произнес:
— Мехман.
Если это пуштуны, в чью сторону главный механик старался держать курс, то его судьбу будут решать старшие — спасенный знал, что кодексу чести здесь следуют строже, чем государственным законам.
Лодку Бойко привязали к доу и тянули минут сорок, пока вода не стала глубже. Затем один рыбак поднял багор и ударил по днищу. Пластик треснул, и моторка ушла под воду. Тихо, будто сама была рада исчезнуть.
Следов нет. Теперь его прошлое в сумке с мокрыми документами...
На скальном уступе, словно прилипнув к склону, пряталась маленькая деревушка, от которой тянулись два выложенных из камней мола, образуя узкую гавань. Она была заставлена небольшими доу, а лодки на берегу напоминали ребра гигантской рыбы.
Лодка подошла к полосе черных камней. Бойко указали взбираться...
Деревня встретила молчанием. Где-то стучал дизельный генератор. Пахло рыбными отходами и дымом, смешанным с ароматом горелого масла.
Проход с берега был неширокий — скорее тыл, чем фасад. Гостей с моря не жаловали.
За толстой глинобитной стеной стояли небольшие строения, тесно жавшиеся друг к другу, такого же землистого цвета. На крышах сушилась рыба и кизяк. Стены были толстые, с узкими окнами.
Появились люди: мальчик лет десяти, мужчина с сетью, женщина в темной одежде. Все смотрели внимательно, словно могли дать оценку незнакомцу по одному лишь его шагу.
Старший рыбак кивнул мальчику, и тот убежал вверх по тропинке. Через минуту на уступе появились еще трое взрослых. В пуштунских шапочках, свободных рубахах и широких штанах. У всех были сухие, загорелые лица без выражения.
Коснувшись его локтя, рыбак указал вверх:
— Идем.
Они поднялись по тропинке и вошли в узкий проход, улицу, представляющую собой щель чуть шире плеч. Бойко слышал блеяние коз, детские голоса, уловил сквозь рыбную вонь аромат горячих лепешек.
Женщины исчезали из поля зрения так же быстро, как и появлялись. Мужчины и подростки стояли поодаль, словно образуя невидимый коридор.
Под большой чинарой в центре деревни трое мужчин возились с сетью. Несколько парней помогали. Здесь же, прислонившись к испещренному трещинами стволу, на корточках сидел старик в светлой чалме и серой жилетке поверх застиранной рубахи.
Перед ним на табурете стоял металлический поднос с чайником и пиалами.
Когда Бойко подошел, один из парней поставил пиалу на циновку. Старик кивнул, приглашая. Отказываться было нежелательно. Главный механик сел и сделал глоток горячего, со вкусом кардамона, чая.
Старик внимательно наблюдал, затем спросил ровным голосом на урду:
— Samundar se aayeo ho?
Молодой парень перевел на английский:
— Малик спрашивает вы с моря?
— Да, — ответил Бойко.
Старик продолжил все так же спокойно:
— Akelay?
— Малик спрашивает один?
— Да.
Старик некоторое время помолчал, оценивая не слова, а то, как гость говорит, сидит, держит ли пиалу уверенно. Его взгляд упал на мокрую сумку.
«Промокло все Не дело здесь сидеть, скажут, Малик гостя под деревом держал, в дом не пригласил. Плохо! Так говорить не должны», — крутилось у него в голове.
Он слегка крякнул, поднял взгляд и уже хозяйским голосом сказал:
— Kagaz bhing gaye hain. Der tak rahe toh kharib ho jaayenge.
Парень перевел:
— Малик говорит ваши бумаги намокли. Испортятся.
Старик поднялся неожиданно быстро, кивнул молодому:
— Andar chalo. Sukhaayenge. — И еще раз посмотрел на Бойко. В этот раз не подозрительно, а ответственно, как на гостя, которого принесло море.
«Пусть лучше помнит добро. Так будет лучше».
— Chalo, mehmaan.
— Пойдем, гость.
Он повернулся и повел Бойко по тесной улочке.
В доме он усадил его на маленький коврик и отдал какие-то распоряжения молодым. Со двора послышались голоса и шум металлических тазов — похоже, там уже разделывали тушу животного. Сквозь узкое оконце ветер принес запах дыма.
Бубнил радиоприемник. Вещание было на урду, но Бойко услышал слова: «танкер», «Mari Eritrea», «captain». Лепешка застыла в его руке.
Малик усмехнулся и переключил на англоязычную радиостанцию. Он сидел напротив в расслабленной позе и наблюдал за реакцией русского.
Тем временем парень по имени Азиз взял сумку и стал выкладывать содержимое на циновку: папки в синих обложках со штампом «Мари Эритрея» на титуле, блокнот в черной коже, грузовые накладные, таможенные декларации, отдельные листы с расчетами и графиками. Каждый документ с логотипом судна Азиз клал в отдельную, аккуратную стопку перед Маликом. Планшет не включался, его тоже положили рядом. Это было похоже на инвентаризацию трофеев.
Радио в углу вдруг поймало волну, и голос диктора на ломаном английском громко произнёс: «предварительная версия — халатность экипажа возможно, неправильное обращение с пиротехникой главный механик Сергей Бойко считается погибшим»
Бойко изменился в лице.
Азиз разгладил последний лист и достал из сумки пистолет-ракетницу. Переломив, вытряхнул мокрый патрон, заглянул в ствол. Оттянул курок, провел пальцем по ударнику — боек был спилен. Азиз усмехнулся и сказал что-то старику.
Старик улыбнулся и взял пистолет. Изучил спил, кивнул и тихо что-то сказал.
— Чистая работа, — перевел Азиз, но Бойко уже сам все понял.
— Это капитан дал тебе ракетницу? Незадолго до пожара?
Главный механик кивнул.
— Они уже все решили — тебя больше нет. Осталось только то, что здесь.
Его рука описала круг над вещами.
Бойко был оглушен масштабом катастрофы: на него повесили гибель судна и похоронили вместе с ним.
Прямо с углей в дом занесли тарелку с дымящейся печенью.
— Все решили — повторил старик. Его лицо было неподвижно, как маска. — Ешь. Скоро будет мясо...
Бойко уже отужинал бараниной и допивал зеленый чай, когда приоткрылась дверь. Запыхавшийся юноша быстро произнес несколько коротких фраз.
Старик изменился в лице. Появилась тяжелая, собранная серьезность.
Он перевел главному механику слова посыльного:
— Люди приехали, спрашивают человека с моря. С ними Джамал, мой племянник. Говорит, Халид Саеб приехал, из дафтара.
— Они ждут наверху, — сказал Малик. — Тебя хотят видеть.
Это не было похоже на просьбу.
Двор был залит косым вечерним светом. Мужчины поднялись по узкой тропе меж глинобитных стен к окраине, туда, где деревня упиралась в скалы. Здесь на единственном пятачке, позволяющем развернуться, стояла пыльная «Хайлюкс». Дальше уже начинались горы.
Выйдя к пикапу, старик остановился. Задние двери открылись, и вышли двое мужчин в простых одеждах, но с автоматами за спиной. Встали у машины. Один едва заметно кивнул — видимо, это и был Джамал, племянник старика.
Открылась передняя дверь.
Не спеша, с уверенностью в каждом движении, вышел тот, кого звали Халид Саеб. Возраст — лет тридцать семь-сорок. По загорелому, обветренному лицу было трудно определить точнее. Из-под широко намотанного, черного как уголь тюрбана, конец которого лежал на плече, смотрели неподвижные карие глаза. Острый, «орлиный» нос, тонкие губы в обрамлении короткой бороды, левая часть которой была отмечена седой прядью. Жилет цвета хаки поверх рубахи, коричневые ботинки. На запястье — потертые G-Shock. В руке — четки.
— Ассаляму алейкум, Малик, — сказал он тихим, хриплым голосом.
— Ваалейкум ассалям, Халид Саеб.
Халид Саеб перевел взгляд на Бойко — долгий, изучающий. Как сапер на неизвестное устройство.
— Он? Человек с моря?
— Он, — подтвердил Малик.
Халид Саеб чуть наклонил голову.
— При нем было что-либо? — спросил он.
Азиз ответил за старика:
— Да. Его вещи сушатся.
Халид Саеб коротко кивнул. Он услышал то, что и ожидал.
— Пойдем. Покажешь
Он вошёл так, будто это был его собственный дом. Атмосфера стала плотной, настороженной. На циновке, возле стены, лежали мокрые, разложенные для просушки бумаги Бойко. Рядом — мертвый планшет.
Садиться человек в черном тюрбане не стал. Остановился над документами. Чётки тихо скользили между пальцев. Наклонился и, не касаясь, изучал бумаги взглядом.
Достал из жилетки старенький «Самсунг» и сделал два кадра общим планом: бумаги, планшет, журналы.
Затем детали: гриф на накладной, номер рейса, таблицу температур. Не забыл и ракетницу.
Ни одного лишнего кадра. Свободной рукой он продолжал перебирать четки.
Закончив фотографировать, он подошел к окну и задумался.
Издалека донесся звук работающего двигателя — один из людей Халида завел «Тойоту».
Услышав его, Халид Саеб вернулся к телефону: убедившись, что сигнал появился, отправил сообщение и велел ждать.
— Никуда не выходи, — сказал он, посмотрев на Бойко. — Пей чай
Глава 4. Речь Королёва и совещание у Стрельникова.
Режиссёр дал вторую камеру, и лицо Королёва появилось крупно, близко, как в те моменты, когда человек решает сказать нечто важное и не хочет оставлять зрителю возможность отвернуться. Ведущий снял очки — медленно, будто делал это не в студии, а перед зеркалом в пустой комнате. Очки легли на красную папку. Посмотрел прямо в объектив и тихо заговорил:
— Время, в котором мы живём, принято называть переходным периодом.
Он произнёс это буднично, даже лениво.
— Переход — Королёв чуть повёл пальцем по столешнице, будто стирал невидимую пылинку. — Это когда есть пункт «откуда» и пункт «куда». Когда путь ещё существует. И этот путь сейчас стирают Стирают так, что никто не заметит момента, когда твердь уйдёт из-под ног.
Он дал короткую паузу, как делают, когда знают, что следующая часть текста будет неприятной.
— В первой части программы мы увидели, как нас пытаются лишить прошлого. Наши традиции, ориентиры — всё смешивается, пережёвывается, препарируется на мемы и ярлыки. Так расправлялись с прошлым. Теперь цель — настоящее.
Свет в студии едва двигался — тонкие тени под скулами Королёва становились резче, словно он говорил не об обществе, а о собственном диагнозе.
— Каждый день, как кролика из шляпы, нам являют новые символы. Незнакомые и непонятные. Указывают на них, как на что-то обязательное. Сначала принижают старое, потом возводят в абсолют новое, а дальше уже не важно — был ли в этом символе смысл или только дырка от бублика. Важна привычка поклоняться.
Он чуть повернул голову, и на секунду стало видно: Королёв устал. Просто устал. Но говорил он всё так же точно.
— Возьмём всё это нескончаемое парадное многообразие. Танцы, перформансы, демонстративность, выставленная как освобождение. Но освобождение — от чего? От биологии? От здравого смысла?
Комаровский на диване в тени лишь молча кивнул. Одобрительно. Словно подтверждая какой-то редкий диагноз.
— Стыд — механизм, — продолжил Королёв. — это не пережиток. Это тормоз, без которого мы превращаемся в машину, потерявшую управление. И этот механизм сейчас ломают. С цветными парадами и аплодисментами.
Он открыл папку, но не стал читать — просто положил ладонь внутрь, будто проверял, живы ли бумаги.
— Сто лет назад комиссары шли в коже и с маузером. Кожа, как защита от материального - грязи и крови. Сегодняшние комиссары запада идут с новой терминологией и отсутствием стыда, как с ментальной защитой от укора, или какого-либо вразумления. Они теперь не стреляют — они переопределяют. Переписывают смысл слов. Их революция бескровная только на первый взгляд. Потому что кровь теперь — не на бушлатах. Она внутри. В головах.
Он сказал это почти шёпотом, и от этого фраза прозвучала так, будто в студии стало холоднее.
— Когда-то их называли «альбатросами революции» людей, готовых умереть за светлое будущее. Сегодняшние — не альбатросы, а чайки. Крикливые, ненасытные чайки. Они кричат о своей боли. Причём чаще всего — выдуманной. Но этот крик забивает всё вокруг.
Королёв откинулся в кресле.
— Выбивают привычные опоры. Семью. Государство. Историю. Всё, что давало человеку масштаб. И когда опора выбита, когда лояльность ни к чему не привязана Приходит второе поколение символов. И оно направляет лояльность туда, куда нужно.
Он поднял палец.
— И это «нужно» — уже давно не семья, не страна, не дело. А «спасение планеты».
Он произнёс это не саркастически, но от этого спокойствия возникло ощущение угрозы.
— Новая универсальная религия, в которой нет святых, но есть догмы. И спонсоров больше чем пророков. А вместо откровений страшилки.
Он говорил ровно:
— Под предлогом спасения природы можно делать что угодно. Закрывать предприятия. Перекраивать рынки. Менять энергетические потоки. Убирать конкурентов, под прикрытием заботы об экологии.
Режиссер крикнул в микрофон
— Дима, давай аккуратно на рекламу!
Королёв услышал. Чуть наклонился вперёд.
— Комбинат закрыт под разговоры о чистой воде. Рынок отдан конкурентам добровольно. Потоки взорваны уже под разговоры о «безопасности». И газ теперь идёт по чужим трубам. А деньги в чужой бюджет
Продолжим после рекламы. Не переключайтесь!
Он выпил воды, встал, прошелся по студии, листая красную папку.
— Что по таймингу?
— Нормально идём. Всё хорошо.
После рекламы он продолжил:
— Вы знали, что каждый день конфликта делает среднего жителя этой скандинавской страны богаче примерно на восемьдесят долларов? Но это, конечно, «экология»
За его спиной на карте появился тёмный силуэт. Королёв даже не посмотрел на экран.
— Зелёная повестка — не зелёная. Это камуфляж. Цвет операции, в которой вместо пехоты — корректировки норм, квоты. Вместо танков — сертификаты. Вместо артиллерии — рекомендации.
Он выдохнул.
— Настоящий объект этой операции — мы. Не наша вредоносная жизнедеятельность, а сам факт нашего существования.
Его голос стал почти документальным, как в репортаже:
— Нам говорят:
«Вы — углеродный след»,
«Вы токсичны»,
«Вы — слабое звено»
Пауза.
— Так работает новая мораль.
Он чуть повернул голову.
— И в этой логике планету будут спасать не от выбросов.
Планету будут спасать от нас
На фоне появился узнаваемый силуэт на фоне норвежского флага. Голос прозвучал чётко:«Мы должны быть готовы поддерживать Украину столько, сколько потребуется. Годы — если надо».
Королёв не шелохнулся.
— Годы. Если надо Война это инструмент перераспределения.
С экрана, где на фоне звёздно-полосатого флага замер силуэт с рыжей причёской, донёсся хриплый голос:«I make great deals This is a bad deal. A very bad deal.»
Королёв тихо:
— Сделки. Выгода. Цена. Вот словарь эпохи — в нём нет солидарности. Только баланс.
Он закрыл папку.
— И всё, что мешает извлекать выгоду, исключается. Конкурирующий комбинат, поток, отрасль, страна, народ.
Пауза.За его спиной мелькнул цифровой силуэт девочки с косичками. Сорванный, металлический голос вскричал:«Вы едите?!.. ДА КАК ВЫ СМЕЕТЕ?!!»
Экран вспыхнул и погас. Студия погрузилась в темноту. Королёв, освещённый только бледным светом телесуфлёра, сказал едва слышно:
— Можно думать об этом. А можно — не думать. Каждый выбирает сам.
Он откинулся назад. Лицо исчезло в тени.Полилась мягкая, будто подслащённая отравленная вода, музыка:«Давай не думать ни о чём кроме нашей планеты»
Поплыли титры:СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ.ДУМАЙТЕ.ИЛИ НЕ ДУМАЙТЕ.ЭТО — ТОЖЕ ВЫБОР.
Музыка оборвалась. Загорелся белый свет. Кресло пустое.И тут Левин вспомнил беседку. Снег. Королёва в тени. И кого-то, кого не разглядеть
Это и был эффект Королёва.
*****
Выпуск программы «Контуры будущего» ещё монтировался, а в Москве уже стемнело. Мимо исторического здания на Смоленской площади вереницей ползли автомобили. Мерцали стоп-сигналы, змейкой извиваясь, растворялся в ноябрьском воздухе дым из выхлопных труб.
Ночь превращала окна кабинета 417 в чёрные зеркала. Тёплый свет выхватывал из полумрака самое необходимое: портрет в тонкой рамке на стене, лица собравшихся, разложенные на полированной столешнице папки. В воздухе стоял запах бумажной пыли и едва уловимый — оружейной смазки. Напряжение висело в каждом сантиметре пространства.
Под портретом, откинувшись в кресле, сидел Стрельников. В его службе, как в работе хирурга, каждый разрез должен был быть предельно точен, поэтому силы он расходовал экономно. Расслабленная поза, тяжёлый взгляд из-под густых бровей. Слева, держа спину по-флотски прямо, перебирал уголки листов капитан первого ранга Репин. Справа — Бабаян. Аналитик, технарь. Экран его ноутбука мерцал в полутьме. И в самом тёмном углу комнаты, слившись с тенью от шкафа, сидел Воронов. Оперативник, для которого тишина была привычной средой.
Репин начал. Он читал низким басовитым голосом, без выражения, будто лекцию.
— Обстановка в акватории: активность хуситов на прежнем уровне, сомалийские группы смещаются к северу, две зафиксированные провокации кораблей НАТО у границ промзоны
— Капитан! — не повышая тона, прервал доклад Репина Стрельников. — Мне не нужен погодный прогноз. Мне нужна аномалия! «Мари Эритрея» — что там произошло на самом деле?
Репин захлопнул папку, придавил её ладонью, словно не давая вырваться лишним словам.
— Аномалия. Пробоина похожа на внутренний взрыв. Очаг пожара — насосное отделение. Следов внешнего воздействия нет. Ни пробоин от ракет, ни следов магнитных мин.
Он перелистнул страницу, скользнул взглядом по тексту.
— Интересная деталь, стыкуется с опросами экипажа: вечером накануне капитан при свидетелях вручил главному механику сигнальный пистолет типа СПШ и патроны к нему. По словам матросов — в качестве оборонительного средства от пиратов. Стандартная, в общем-то, процедура перед заходом в «грязные» воды.
Стрельников слегка наклонил голову, как бы фиксируя информацию этим жестом.
— Юрисдикция судна полностью чужая. Флаг — Панама, владелец судна — сингапурская фирма-«однодневка». Танкер был гружён арабской нефтью. Эвакуацию проводила береговая служба Омана. Их криминалисты первыми и ступили на борт. Нам передан неполный пакет: координаты, схема судна и отчёт в трёх абзацах. Без протоколов осмотра и фотоматериалов.
— Работаем в условиях информационного вакуума, — констатировал Стрельников. — Слепым контуром.
— Так точно, — подтвердил Репин. — Панама и Оман на наши запросы пока молчат. Глухая стена.
— Карен Арсенович, что говорят ваши специалисты? — обратился Стрельников к Бабаяну.
— Андрей Борисович, данных немного, но кое-что есть! Первое — логистика судна. Мы проследили цепочку транзакций и обнаружили узел в России. Не владелец, не получатель, но: страхование маршрута, согласование заходов в порты, бронирование и сервисные контракты. Это Григорьев Роберт Петрович, независимый консультант. Специалист по сопровождению сложных грузов. В прошлом сотрудник «Газфлотбанка». МГИМО, курсы IMO, Лондон. В 2018 участвовал с докладом на ЭФ в Давосе. Сейчас в Москве.
Второе — получена информация о перехвате радиоразведкой Ирана сообщения с борта «Мари Эритрея». Расшифровать пакет не удалось, но есть понимание, что это сигнал о несанкционированном проникновении.
— Что это значит для нас?
— Это даёт нам понимание, что на борту танкера находился «BioGuard Vault-X9» или его китайский аналог «SinoVault-BG-7».
— Это оружие, компоненты, холодильник с биоматериалами — что? — Стрельников впервые выдал своё нетерпение.
— Не просто холодильник, Андрей Борисович. Это мобильное хранилище с автономной спутниковой телеметрией, передающей данные хэшами. Такие системы редко бывают «голыми», надо искать следы эксплуатации. Флешки, жёсткие диски, серверы. Место, куда холодильник отправлял данные для хранения. Теперь самое интересное — контейнер отправил сигнал хозяину не во время пожара. Он отправил сигнал за полчаса до пожара. То есть он не сообщал о пожаре. Он сообщал именно о вскрытии! Мы вышли на экосистему. Значит, найдём и человека. Клиентов такого уровня немного. На этом пока всё.
Стрельников посмотрел в сторону Воронова:
— Игорь Николаевич, вам слово!
— Наша версия, что планировалась передача некоего груза помимо нефти. Передача была сорвана третьей стороной. Возможно, груз похищен. Ведётся работа по линии Григорьева. Через него планируем выйти на грузоотправителя.
По другим линиям: есть перехваты звонков из России на номер капитана и на номер главного механика. Владелец номера — Щербина Александра — покинула страну сразу после сообщения о пожаре. По данным миграционной службы, выехала в отпуск за границу. По капитану: пропал сразу после допроса и общения с прессой в Омане. Формально находится «под процедурной защитой». Реально — недоступен. Канал связи оборван.
По Бойко: материальных свидетельств гибели нет. Ни тела, ни элементов снаряжения. Он единственный, кто мог физически контактировать с грузом в насосном отсеке. Пропал без следа.
По Григорьеву: логистическая роль подтверждается косвенно, но однозначно. Через его схемы прошли платёжные маршруты, помеченные как «специальные условия транзита».
Цепочка для разработки: Григорьев — его круг контактов в Давосе, 2018 год — Александра Щербина как вероятный технический консультант — конечный получатель. Телеведущий Королёв и его сотрудник Левин — возможные косвенные информанты или точки входа; они вместе с Щербиной и Григорьевым были в Швейцарии в 2018 году. Работаем с предельной осторожностью.
Стрельников постучал костяшками пальца по столу. Звук был сухим и окончательным.
— Фиксируем медийную линию с этого момента, — сказал он, глядя по очереди на каждого. — Для всех официальных и неофициальных каналов: груз не наш, судно не наше, юрисдикция чужая. Россия в этой истории — наблюдатель, оказывающий необходимое содействие в рамках международных норм. Никаких эмоциональных оценок. Никаких намёков на вовлечённость. Абсолютная скука и процедурность.
Три кивка в ответ были синхронны, как отлаженный механизм.
Стрельников поднялся. Прошёл к окну, посмотрел в чёрное зеркало ночной Москвы, где отражалось его собственное бесстрастное лицо. Повернулся.
— Итак. Резюмирую задачи. Григорьев — под внешнее наблюдение. Без контактов, без давления. Нам нужна вся его сеть. Щербину найти. Использовать тихие методы: цифровые следы, круг общения, старые связи. Попробуйте выйти через Королёва. Бойко — сменить статус с «погибшего» на «пропавшего при подозрительных обстоятельствах». Направить пакистанцам и оманцам запрос о всех лицах, подобранных в море за последние семь суток. Не через МИД. Через Резидентуру в Кабуле. Королёв и Левин — установить мягкий, фоновый контроль. Они могут стать либо приманкой, либо каналом. Нам нужно видеть, кто к ним проявит интерес.
Он вернулся к столу и закрыл папку с тихим, но весомым щелчком.
— Это больше не расследование аварии. Это контрразведывательная операция. Ресурс — биологический. Противник невидим. Работаем без шума.
Он отодвинул стул.
— Совещание окончено.
Глава 5. «Бархатный Давос».
Цюрих, январь 2018 г.
Женский голос монотонно зачитывал: «Zurich, Gate A… Frankfurt, Gate B…», прорываясь сквозь плотную стену человеческих голосов. В зоне выдачи багажа было светло, Григорьев и Щербина устало щурились. «А Королёву снова удалось сохранить приглаженный вид», — с лёгкой завистью думал Левин.
В пёстрой толпе, ожидающей чемоданы, были и другие россияне. Некоторых Алексей видел по телевизору. Например, хмурого пожилого человека с чёрным рюкзаком и значком на лацкане, брюнетку в строгом сером пальто, стоящую рядом.
У ленты стояли по-деловому одетые владельцы «заводов-пароходов», лыжники в ярких непромокаемых штанах, которые, впрочем, тоже могли оказаться людьми непростыми, и обычные путешественники. Приехавшие на форум выделялись одеждой и внимательными взглядами, которые они бросали друг на друга.
Левин в помятом костюме, с пальто на руке и с ноутбуком на боку, был частью потока, который скоро устремится из аэропорта и на целую неделю захватит отели у подножия Альп. Обмен информацией, новые знакомства. «Сейчас они выйдут из стеклянного здания, и красивый шаттл повезёт их в будущее…»
На улице действительно ждал небольшой автобус. Чёрное, пасмурное небо отражалось в его стеклах. Внутри уже сидели три индийца. Они не пахли благовониями, и на их головах не было тюрбанов. Безупречные деловые костюмы, лакированные туфли, зелёные, с золотым тиснением, бейджи. Сидевший у окна держал айфон и негромко говорил по видеосвязи. Поймав взгляд, Левин кивнул. Индиец улыбнулся — вежливо, без интереса…
В салоне было тепло и сухо. Водитель тронулся сразу, без вопросов.
За стеклом проплывали огни развязок, мелькали дорожные указатели. Левин успевал разобрать только отдельные слова, но и этого хватило, чтобы понять — он уже не дома.
Григорьев листал программу форума, делая пометки карандашом. Время от времени он хмыкал и возвращался на страницу назад.
Королёв сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, будто дорога его не интересовала вовсе.
Щербина положила телефон экраном вниз и смотрела в окно.
Город редел, огни отступали, пространство становилось темнее и свободнее. Сначала Левину было непривычно без сопровождающего, типа гида, который мог объяснить местные правила, но он быстро привык и успокоился.
Дорога пошла вверх. За окнами появились тёмные склоны с пятнами леса, редкие дома.
Миновав предгорья, автобус въехал в Давос, прополз минут пять по забитому променаду и вырулил к парадному подъезду огромного здания из стекла и бетона. Остановился.
«Steigenberger Grandhotel Belvedere»… — прочёл Левин.
Водитель, обойдя машину, открыл багажник и пассажирские двери. Левин потянулся к чемодану, но его остановили, едва заметно показав рукой: не вам.
Пока индийцы выходили, их кожаные чемоданы уже стояли на очищенной от снега площадке.
— Have a good day, sirs! — произнёс шофёр, придерживая им дверь. Тут же подскочили портье в ливреях отеля.
Индийцы, не оборачиваясь, пошли к входу, из которого навстречу высыпала небольшая делегация во главе с улыбающимся европейцем в строгом костюме. Их ждали.
Индийцы зашли, и двери «Бельведера» закрылись.
В автобусе стояла тишина, было слышно, как работает на холостом ходу двигатель.
— Зелёные, — пробормотал Роберт, имея в виду цвет бейджей. — …Другой уровень. Похоже, здесь их штаб-квартира…
Шофёр сел за руль, молча хлопнул дверью, и автобус тронулся прочь от сияющего входа в «Бельведер».
Ехали ещё минут пять. Блеск Променада постепенно гас. Здания отелей становились ниже, фасады — проще. Чаще из дерева. Автобус свернул в боковую улочку, где снег лежал нетронутым полотном, и остановился перед трёхэтажным зданием из почерневшего дерева и серого камня.
— Hotel Astoria, — произнёс водитель уже без всякого пиетета. — Конечная!
Он заглушил двигатель, открыл багажник и, отступив назад, посмотрел на ребят.
— Danke, дружище, мы справимся! — сказал Григорьев, ловко стаскивая свой саквояж.
Шофёр кивнул, отошёл к кабине и достал телефон. Он подождал, пока приехавшие затащат чемоданы, и только когда гости скрылись за дверями отеля, сел в машину и уехал.
Королёв с Щербиной вышли покурить. Следом подтянулись и Роберт с Алексеем.
Они стояли на тихой улочке. Холодный воздух пах дровами и мокрым камнем. Горевший над входом в «Асторию» старомодный фонарь отбрасывал медовый свет на тёмную обшивку фасада.
Блеск «Бельведера» остался позади. Их штаб теперь здесь. У подножия горы…
Отель показался Левину небольшим, но уютным: люстра под низким потолком позволяла разглядеть панели стен из коричневого дерева и собранные в строгий викторианский рисунок квадратики плитки. На стойке лампа с абажуром. Её жёлтый свет выхватил из темноты руку портье, выкладывающую конверты…
Два из них забрал Григорьев, поинтересовался расписанием шаттла. Получил распечатку. Голос его в лобби звучал глухо, без эха.
Щербина, взяв свой конверт, наклонилась и тихо, одними губами, что-то сказала портье. Тень его головы дёрнулась по стене, и из-под стойки возник ещё один — уже серый, побольше. Александра, не глядя, сунула его во внутренний карман, обернулась. Её взгляд встретился со взглядом Левина.
— Первый раз здесь? — в голосе не было менторства, только лёгкое любопытство.
— По глазам видно? — усмехнулся Левин.
— Видно. Что ты ещё не устал от этого, — она кивнула в сторону кресел с неясными фигурами. — Наслаждайся. Это быстро приедается.
Уже в дверях бросила через плечо:
— Завтра в одиннадцать — биоэтика. Узнаешь, кому сколько лет отмерили. Приходи, не пожалеешь.
И, чуть улыбнувшись, растворилась на лестнице.
В креслах, расставленных здесь и по коридору, действительно было несколько гостей. Пахло кофе и старой мебелью. «Вполне себе обстановка для неспешных разговоров», — подумал Левин. Ему вдруг нестерпимо захотелось закинуть чемодан в номер и тут же, немедля, вернуться. Устроиться в одном из этих глубоких кресел, с чашкой кофе, и, наконец успокоившись, помечтать о перспективах. Глядя в окно на тот самый склон, укрытый идеальным снегом. Ощутить то же, что и эти люди: тихое, уверенное предвкушение мира, в который он уже допущен…
Григорьев предложил посмотреть лифт, встроенный много позже самой постройки. Тот спрятался за лестницей, за решётчатыми дверями с вензелями и надписью «Astoria». Внутри — зеркала и потускневшая медь.
Будущие «юные лидеры» зашли, задвинули дверь, и Левин нажал круглую медную кнопку.
— Ну хоть лифт есть, — усмехнулся Роберт. Он посмотрел на своё отражение в зеркале и вздохнул.
Левин и Королёв промолчали.
Проходя мимо номера Щербиной, Роберт крикнул в приоткрытую дверь:
— Саша, час на раскачку! Встречаемся внизу.
Коридор был застлан ковром бордового цвета, в котором тонули, стёртые временем и ногами, узоры. Стены были обиты тем же, что и в лобби, деревом. Они казались высокими, и полутемный коридор Левину чем-то напомнил шахту.
Материалы поглощали звук, создавая неестественную, давящую тишину…
Молодой сценарист подумал о том, что отель, щедрый на уют в общественной зоне, в приватной зоне экономил на всём: на свете, на сантиметрах и даже на воздухе.
Тяжёлые двери с латунными номерками в два ряда, одинаково глухие и закрытые. Правда, проходя мимо одной, он услышал приглушённый звук телевизора, а где-то говорили по-английски. Неподвижный воздух пах пылью, висящей в лучах редких настенных бра, и далёким, едва уловимым ароматом дорогого кондиционера для белья, одинаковым для всех комнат.
Скрипящий в этой ковровой трубе паркет выдавал возраст здания. Григорьев остановился у номера «213», третьим направо, они же с Королёвым пошли дальше.
Номер оказался в самом конце, рядом с выходом на пожарную лестницу.
Ключ сухо щёлкнул в замке.
Узкая комната была лаконична убранством. Две кровати вдоль стены, напротив — стол и телевизор над ним. Между телевизором и дальней стеной ещё уместилась картина в золочёной раме, делая тесноту бесспорной.
— Местный пейзаж, судя по всему… — пробормотал Королёв, подняв взгляд на картину. Он выбрал кровать у окна.
Разобравшись с вещами, спустились в лобби.
В креслах — те же неясные фигуры, что и раньше, только теперь с бокалами. Кофе сменился вином. Разговоры были негромкими, как будто здесь изначально договорились не повышать голос.
Королёв подошёл к окну. Как всегда, занял позицию наблюдателя, не включаясь сразу. С улицы через стекло тянуло холодом, и от этого внутри казалось ещё теплее.
Григорьев сел напротив Левина, закинул ногу на ногу.
— Завтра плотный день, — сказал он, не глядя. — Я утром схожу на пару панелей. Самая тема — страхование сложных активов. Не здания, не суда. А то, что нельзя потрогать. Права. Репутация. Ожидания.
Левин кивнул, не перебивая.
Григорьев развалился в кресле, ослабил узел галстука.
— Твой сценарий, Лёха, — это не бумага, это чистый риск. Тут вопрос «дадут или нет» не самый главный. Вот как оформить, чтобы всё по уму, это уже интереснее. Потому и снимать будут в кредит. А мы возьмём процент за риск.
— А если не вернут? — спросил Левин, скорее по инерции.
Григорьев усмехнулся.
— Риски страхуются. Даже такие. Завтра «Lloyd’s» объяснят своим языком, как это видится с той стороны.
Королёв, не отрываясь от окна:
— Роберт верит, что мир на бумажках держится.
Григорьев не стал спорить. Только пожал плечами.
— Пока ты молодой и из «бывшей великой», тебе улыбаются, бокалы подливают. А потом тихо так, между третьим и четвёртым: «Лёша, ну ты же умный, не держись за эту вашу рухлядь. Мир большой».
Левин почувствовал, что его это задело, хотя Королёв говорил без нажима.
Григорьев допил и поставил бокал.
— Они не злодеи, Дима. Просто старше.
Он посмотрел на Левина.
— И, честно говоря, плевать, чьи деньги, лишь бы проценты капали.
В лобби стало чуть тише. Кто-то рассмеялся в дальнем углу. За окном медленно падал снег.
Левин сидел, держа тёплый бокал в руках, и впервые за этот день почувствовал не подъём, а тяжесть — спокойную, вязкую.
Как будто игра, в которую его приняли, уже шла, но правила ещё не объяснили.
Бокалы опустели. Стало ещё тише. Щербина поднялась.
— Пойду подышу.
Она накинула пальто и вышла на улицу, не оборачиваясь. Её тень скользнула за стеклянную дверь, прошла под фонарём и растворилась в темноте.
В чёрном окне отражались бра и силуэты кресел. Вид из окна был на гору. Дима задумчиво смотрел на огни, загадочно горевшие на склоне и даже на самом верху, на вершине горы.
— Я тоже пойду, — произнёс он через некоторое время, не поворачиваясь. — Хочу побыть с собой.
Голос Королёва был ровным, без подтекста, но Левину почему-то показалось, что это просьба оставить его в покое. Роберт лишь кивнул, не отрываясь от программы форума.
И вот их осталось двое: Григорьев, растёкшийся в кресле, и Левин, всё ещё чувствовавший давление в груди после слов Королёва.
Роберт достал из кармана пиджака сложенную карту Давоса, развернул её на столике между ними и начал водить пальцем по изгибам контурных линий.
— Вот смотри, — его голос приобрёл мечтательные, почти гипнотические нотки. — Мы тут, внизу. А вот здесь… — его палец взметнулся вверх, к склону, за пределы густой сети улиц, почти к самой вершине. — «Шале Эдельвейс». Туда даже в хорошую погоду только канаткой или вертолётом. Легендарное место.
Левин следил за движением пальца и увидел лишь маленькую точку на карте. Даже без названия.
— Что ещё за легенда? — спросил он из вежливости.
— Ты никогда о нём не слышал? — улыбнулся Григорьев, и в его улыбке было что-то ностальгическое. — Наверняка никто не знает. Говорят, что лет двадцать-тридцать назад там собирались люди, которые переписывали правила. Не на панелях, не на официальных ужинах. А там, за бокалом чего-то крепкого, глядя на эти самые огни внизу. Решали, кому дать деньги, а кого оставить за бортом. Миф, конечно, — он откинулся на спинку кресла, — …но сказка красивая.
Он говорил легко, как бы делясь курьёзом. Но каждое слово ложилось на подготовленную почву левинских мыслей. «Правила игры». «Невидимые кукловоды». Это был поэтичный перевод холодных терминов Королёва на язык таинственных возможностей.
Pulsuz fraqment bitdi.
