Kitabı oxu: «Мир неподалеку. Случайное проклятие»

18+. Художественное произведение. Все совпадения с реальностью случайны. Содержит упоминания алкоголя и наркотиков, а также ненормативную лексику. Автор не пропагандирует описанные действия.

Пролог

Аграрная революция родилась на вспаханных полях - там впервые земля перешла в собственность начинающих землевладельцев. Промышленная революция началась с разорения маккурских ткачей, решивших впоследствии повысить производительность труда. Научно-технический прогресс развернулся с появлением первых железных дорог.

Во второй половине XX столетия произошли новые глобальные перемены, начавшиеся на небольшом полуострове в восточной части континента Панарик. Точкой отсчёта последней - магической революции, которая вывела человечество на новую ступень развития, - считается сильный звездопад: его наблюдали жители западных государств летом 1924 года.

Однако сама магическая революция началась гораздо раньше - лишь часть событий попала в официальную хронику.

…Легенды гласят: когда-то давным-давно на территории хвоста Панарика жили люди, занимавшиеся изгнанием случайных проклятий. Лишь спустя столетия их записи были обнаружены военными Миллиталя (А. Кавиталий, Утраченная форма магизмиков).

…22 июля 1902 года на полуострове Маврет произошло самое сильное землетрясение за последние триста лет. Впоследствии его назвали Великим Мавретским землетрясением. Но грандиозность его заключалась не только в силе и масштабах бедствия (эссе одного из учеников 8 класса лицея имени Вак`ари Веда).

…Спустя два месяца - во время изучения древнего биома, открывшегося из-за подземного обвала - пропал один из ученых. Тело его так и не было найдено (из того же эссе).

…Позже государство Маврет обрело военную мощь, которой не было равных. Наряду с этим на его территории увеличилось число несчастных случаев с летальным исходом; жертвами становились дети и молодые люди (отрывок из исторического журнала Аруками 343).

Глава первая

14 сентября 1922 года, центральная часть континента Панарик. Ближе к полудню.

Покой и умиротворение. Единственное, что оно чувствовало, обитая в абсолютно инертном мире. Пока однажды впервые не увидело свет.

Будучи так же инертным, оно не проявило к нему никакого интереса. Однако в первый раз за свою бесконечную жизнь ощутило собственное движение. До него вдруг стал доноситься едва различимый грохот, и с каждой секундой тот становился всё громче и громче.

Спустя мгновение ослепительный свет заполонил пространство вокруг. Вмиг что-то невероятно мощное сжало его в тиски со всех сторон. И так же внезапно отпустило. От резкого перепада давления оно взорвалось, разметалось по периметру на миллионы микрочастиц, но тут же инстинктивно собралось воедино.

И впервые узнало, что такое боль.

Она была невыносимой, мучила его, выворачивала наизнанку. Пока наконец не стихла. Очухавшись, оно кинулось назад в благодатную тьму, но та в ту же секунду оглушительно захлопнулась прямо перед ним. Справа что-то взорвалось и откинуло его в бок. Накатила очередная волна дикой боли, вынудив его свернуться в плотный комок и застыть.

Боль сменилась сильным жаром. Когда стало прохладнее, оно снова почувствовало давление. Чтобы хоть как-то высвободиться, оно принялось активно менять форму: съёжилось, вытянулось в тонкую нить, распласталось по поверхности. И нащупало при этом некий объект - стабильный, обтекаемый и прочный. Оно что есть мочи рвануло к нему и спряталось внутри.

Впервые за всё время пребывания в чужом мире оно почувствовало себя в безопасности. И наконец смогло замереть.

Ему всё ещё было довольно неуютно. И к этому никак не удавалось привыкнуть.

Внезапно объект, в котором оно пряталось, резко взлетел вверх, начал медленно перемещаться вокруг своей оси, затем опустился вниз. Что-то ударилось о край объекта и принялось неприятно тереться и лязгать по нему. Во всём калейдоскопе ощущений оно смогло уловить некую ритмичность, словно кроме самого объекта и его соседей двигалось что-то еще, будучи более глобальным, и именно последнее задавало тот самый ритм.

Вдруг оно услышало позади себя приглушённый звук.

- Как улов? - крикнул старик по имени Кирма. Он зачем-то вернулся в разрушенный город из лагеря, раскинутого местными неподалёку.

Старик еле смог нагнать Велека - молодого волонтёра из гражданских; его знакомый бодро шагал впереди.

Велек остановился, вытер рукавом взмокший лоб и полез в поясную сумку.

- Штук пятнадцать гильз, шесть снарядов, - принялся считать он. - И офицерские часы. Прямо в окопе нашел, представляешь? Только больно сильно они пострадали, бедные. Хозяин их уж на том свете отдыхает, поди.

Припадая на больную ногу, Кирма обошёл парня сзади и взглянул на циферблат в его руках - погнутый, с торчащим изнутри механизмом, без стекла и с обрубком одной-единственной стрелки; от ремешков остались лишь обугленные кусочки кожи.

- Да уж. Такие вряд ли кто-то купит, - согласился старик.

- Да нет, купят. Только за бесценок. Вот были бы они целее… - мечтательно сказал Велек, засовывая часы обратно.

- И всё? - Кирма с явным интересом заглянул в сумку.

- Нет. Есть еще кое-что. Очень уж необычное. Смотри.

Порывшись, Велек достал из сумки маленький предмет и протянул старику прямо в трясущиеся руки.

- Что это такое? - Кирма положил его себе на ладонь. - Что-то мне это напоминает…

- Ну давай, старик, вспоминай. Знаешь ведь. Мы на той неделе с тобой находили.

- Как будто от кассетного боеприпаса, - предположил Кирма.

- Именно! Но прелесть его не в этом. Ты на форму смотри.

- А что с формой-то не так?

- Приглядись получше.

Кирма долго рассматривал осколок и совершенно не понимал, что должен увидеть.

Вдруг его осенило:

- На морского конька похож! - ахнул он, восхищенно рассматривая металлическую загогулину на ладони.

Велек активно закивал.

- Во те на… - рассеянно произнёс старик, удивляясь совсем как ребенок. - И правда ведь - голова, тело, хвост крючком. Ничего себе!

- Красиво, скажи? - Велек смотрел на Кирму и радовался тому, что смог приятно удивить его (в последнее время он частенько видел старика хмурым).

- Да уж, - Кирма продолжал завороженно смотреть на диковинку. - Много чего здесь видел, но чтобы такое!

Велек снял фуражку и, ощутив приятную прохладу, заигравшую во влажных волосах, прикрыл глаза и глубоко вздохнул.

- Честно говоря, себе его забрать хочу, - признался он.

- Не вздумай! - испуганно возразил старик. - Не надо домой это тащить. История больно уж нехорошая. Не к добру!

- Как же я не люблю суеверных людей... - Парень поморщился и забрал конька с ладони старика. - Вам средний палец не той стороной покажешь - уже плохая примета.

Кирма покачал головой.

- Молодой ты ещё. И глупый. Так вот принесёшь домой что-нибудь и забудешь возле люльки. А наутро спохватишься - да поздно будет…

- Тьфу ты, чёрт! - Велек испуганно отшатнулся от него. - Поганый твой язык! Разве так можно говорить?

- А я не глазливый, беду не наговорю, - возразил старик, переминаясь с больной ноги на здоровую. - Мне так бабка моя сказала. А она у меня точно знала, у кого хороший глаз, а у кого - плохой.

- Глазливый, не глазливый - мне всё равно! Сына моего больше в такие бредни не впутывай, понял?

- Ну ладно, прости уж, - виновато ответил Кирма. - Я же переживаю. За тебя и за семью твою. А конька этого ты отдай поскорее. Нехорошее у меня насчёт него предчувствие. Он, знаешь… будто живой, что ли.

- Ага, живой. В море плавал только что, - усмехнулся Велек, пряча конька обратно в сумку.

- Ну всё, хватит паясничать, - недовольно проворчал старик. - Ладно, думай сам. Ты мне лучше скажи - долго тебе ещё здесь ходить?

- Часа два-три, наверное. Маловат всё-таки улов. Железки сплошные.

Кирма хрипло и натужно рассмеялся. А потом закашлялся.

- А тебе чего - золото, бриллианты подавай? - спросил он, вытирая костлявой рукой рот.

- Но-но! Я же не мародёр какой. Просто ищу вещи с историей, которая помогла бы их продать.

- Если найдешь целые часы и они будут стоять, - обязательно их заведи, - принялся вновь напутствовать Кирма. - Хранить часы, которые не ходят, - плохая примета.

- Ага, конечно. И мертвец каждый день будет приходить ко мне домой в одно и то же время, - отшутился парень, чувствуя, как начинает раздражаться.

- Эх, молодость, - печально ответил Кирма. - Спорите да спорите всё время. Не слушаете стариков.

- Будь я на его месте, пару раз пришёл бы, потом дома у себя остался, - иронизировал Велек, не слушая старика. - Кастрюлями греметь да новых жильцов пугать. А на улицу выходить неохота.

- Шутников, говорят, в рай без очереди пускают, потому что Богу скучно, - проворчал Кирма.

От его слов Велек просиял.

- Хорошо, очень хорошо, - одобрительно закивал он. - А я уж думал, с юмором у тебя совсем туго.

Велек ещё раз вытер испарину со лба, поправил перекрученную лямку сумки и, не дожидаясь очередных советов от старика, подытожил:

- Ладно, хватит болтать. Пошёл я дальше.

- До вечера, - кивнул Кирма.

Он внимательно взглянул на парня слезящимися глазами, спрятанными под морщинистыми нависшими веками, и тихо проговорил:

- Ты всё ж-таки подумай хорошенько. И не глупи.

Велек легонько хлопнул его по плечу и пошёл вперед, выискивая на земле, припорошенной пеплом, что-нибудь интересное. Исследуя пустой город, он искренне радовался тому, что не видит трупы - почти двое суток назад местные жители, по заверению властей, покинули свои дома.

Пройдя порядка двух километров в глубь улицы и заглянув в парочку разрушенных зданий, Велек остановился в местном сквере, чтобы перекусить. Он стряхнул пыль с одной из скамеек, сел и достал самокрутку. Сделав пару затяжек, он посмотрел на груду бетонных блоков неподалёку, еще вчера бывшей памятником. Над грудой едва заметно струился дым. Пахло горелым металлом; в носу у Велека пощипывало от пыли, взвешенной в воздухе. Где-то вдалеке, в северо-восточном направлении, время от времени громыхали прилёты.

Через некоторое время Велек увидел пса. Тот медленно, прихрамывая на переднюю лапу, подошёл к мусорной куче, которую ранее кто-то устроил в нескольких метрах от скамейки, и принялся разрывать её в попытке отыскать что-нибудь съестное. Велек достал из бокового кармана сумки бумажный свёрток, аккуратно расправил его края, вытащил один из бутербродов, припасённых на случай привала, и принялся жевать его, продолжая с интересом наблюдать за псом.

- Эй, дружок! Беги сюда, дружок! - крикнул он.

Пёс поднял голову и навострил треугольные уши. Худой, с опаленным левым боком, жилистыми длинными лапами и клочьями светлого подшерстка на фоне мышино-серой шерсти, он довольно хорошо вписывался в обстановку вокруг.

Велек свистнул и прокричал:

- Ей, дружок! Идем ко мне, давай!

Пёс окончательно оторвался от мусорной кучи и медленно побрел к Велеку. На полпути он остановился и принялся нюхать воздух. Велек достал из свертка второй бутерброд и протянул его псу.

- Ты совсем худой, приятель. Иди поешь, ну!

Мохнатый решился подойти ещё ближе. Велек прицелился и кинул бутерброд прямо ему под нос. Тот опустил голову, обнюхал его и вдруг совершенно неожиданно для Велека прижался к земле, оскалился и зарычал.

Парень неприятно удивился. Он поднес сверток с оставшимися бутербродами к носу и тщательно понюхал. Ничем посторонним, кроме колбасы и влажного хлеба, не пахло.

Велек ещё раз взглянул на пса.

- Ты чего, дружок? Колбасы с хлебом испугался что ли?

Тот продолжал рычать и скалиться. Неожиданно для Велека он вдруг ударил бутерброд лапой, тот подпрыгнул и перевернулся - части его по отдельности шлепнулись на землю.

Ошарашенный странным поведением пса, Велек рассеянно заглянул в глубину сумки и принялся рассматривать ее содержимое. Ему на глаза попался конёк.

Он, знаешь… будто живой, что ли, - промелькнули в голове слова Кирмы.

По спине парня поползли мурашки.

- Бредятина какая-то. Не может такого быть, - попытался успокоить сам себя Велек. - Это же все суеверия.

Он вдруг разозлился на Кирму и в сердцах выпалил:

- Да чтоб тебе пусто было, чёрт старый! Напугал почём зря!

Тем временем пёс, не переставая рычать, решил обнюхать бутерброд ещё раз. Он осторожно ухватил край колбасы зубами и отправил его в пасть. Проглотив колбасу, пёс оскалился на остатки - но всё же решил доесть и их.

- Голод не тётка, да, дружок? - спросил у пса Велек, продолжая опасливо коситься на свёрток в руках. Потом перевёл взгляд на конька.

Ему стало не по себе. Несмотря на неутоленный голод, Велек поспешно завернул свёрток и хотел было сунуть его обратно в сумку, но передумал. Вместо этого положил оставшиеся бутерброды на скамью рядом с собой.

- Оставлю здесь, подходи, ешь, - сказал он псу. Тот слизал последние крошки с земли, взглянул на парня, на бутерброды рядом с ним - и, потянув носом воздух, тут же развернулся и побежал прочь.

При виде этого Велек почувствовал внезапное сильное желание выкинуть конька, отбросить его от себя как можно дальше. Но не поддался ему.

Слова Кирмы - всего лишь сказки. Бредни старого маразматика. А мохнатый просто что-то напутал, - подумал про себя Велек.

Война ведь ломает не только людей.

Лишь выкурив ещё одну самокрутку, он смог успокоиться. Спустя полчаса парень уже шагал обратно, в направлении к лагерю, и мысленно прикидывал стоимость улова.

Когда Велек дошёл до лагеря, он отсалютовал солдатам на вахте и направился к пункту снабжения, где уже его ждал Багой.

- Что-то ты сегодня рано, приятель, - буркнул тот вместо приветствия, когда Велек зашел в одну из маленьких комнаток приземистой деревянной лачуги.

- Неурожайный день, - с грустью ответил Велек. - Разрушенных домов мало, а по целым я лазать не собираюсь.

- Ясно. Показывай давай.

Велек высыпал содержимое сумки на стол.

- Железки одни, - сказал Багой, едва взглянув на них. - Процентов семьдесят сразу на металлолом.

- Твоё право. Говорю же, неурожайный день. Зато смотри, часы вот есть.

Багой взял разбитый циферблат и принялся рассматривать его. Он небрежно кинул его обратно, отчего Велек поморщился.

Разворошив кучку еще раз, Багой достал из неё конька.

- А это что у нас? На крючок… Нет… на морского конька похож.

- Да-да, я тоже удивился, - закивал Велек. - Только вот…

Багой взглянул на парня исподлобья.

- Мм?..

- Я просто хотел сказать, что… Впрочем, неважно.

- Как знаешь, - Багой пожал широкими плечами. - Его я точно возьму. Вместе с гильзами. Часы, так уж и быть, тоже. Тебе повезло, что они офицерские, есть за что цену набить.

Оставшуюся часть он сгреб на край стола со словами:

- А этих товарищей в утиль.

Веле скрепя сердце кивнул.

- Так, Вел, - деловито сказал Багой, доставая из ящика стола карандаш и импровизированную книгу учёта - половинку тетради с расчерченными страницами. - За сегодня получается двести сорок - плюс я тебе с того раза должен пятьдесят. Итого двести девяносто. А за металлолом тебе как обычно братья отдадут. Видел их, на улице ошивались. Иди быстрее к ним, а то скоро ужин.

- Принял, спасибо, - поблагодарил Велек, принимая в руки смятую валюту.

- Завтра уж побольше принеси, - подмигнул Багой. - И поинтереснее. Да и в дома не бойся заходить. Если что, всегда можно свалить на солдат. Они те ещё мародёры, как оказалось.

- Ну, нет уж, - фыркнул парень. - Я своими принципами никогда не поступлюсь!

- Ничего-ничего. Вы все так сначала говорите. А потом вдруг раз - и приходите с графинчиками хрустальными. Или серёжками бриллиантовыми. Да такими дорогими, что мне вам платить нечем.

Но Велек не слушал - он с опаской смотрел на конька, лежащего на столе.

- Добро, Багой, - сказал он. - Самое большее, что могу предложить, - выйду завтра пораньше. Договорились?

Тот вздохнул и покачал головой.

- Договорились, - угрюмо повторил он за Велеком. - Моралист хренов. Развёл тут, понимаешь, детский сад. Ты бы ещё консервных банок насобирал! Не знал бы твоего отца покойного, давно бы тебя местным шнырям сдал…

- Зачем это? - испугался Велек.

- Чтобы реальным делам тебя научили! А то у самого сын в люльке, а он в месяц еле-еле шесть тысяч собирает. А хрень, которую ты мне каждый раз таскаешь, только рукодельникам и продавай. Она больше никому и даром не сдалась…

- Хватит меня учить! - раздражённо перебил Велек. - Докопались. То Кирма, то теперь ты, блин!

Не желая больше слушать нотации, Велек направился к выходу. На улице он заметил братьев Кибит и пошёл прямиком к ним. Те стояли рядом со старым, наглухо забитым колодцем и о чем-то громко спорили.

Тем временем Багой принялся деловито упаковывать предметы, собранные за весь день. Получились среднего размера коробочки, доверху набитые ватой. Сверху на одной из них Багой указал адрес отправителя:

Логмель, провинция Ин-Кух [1]* , село Мили Марив

*Прим. от автора: сноски находятся в конце каждой главы

От Багоя Римлик-Тофа

И следом - получателя:

Маврет, западный округ, город Пагей, улица Церкви Святого Войтека, дом 15.

Эрмуру Сивасу -

и отставил её в сторону.

Спустя пару дней коробочка, адресованная мастеру Эрмуру, в числе других, подобных ей коробочек, въехала на территорию страны Маврет, расположенной на одноименном полуострове в самой восточной части континента Панарик. К вечеру почтовый поезд остановился на станции Пагей, которая жила своей неторопливой жизнью на окраине небольшого прибрежного городка. Коробочка долго лежала, ожидая своей очереди, пока один из проводников не вытащил её и не отнёс на перрон.

Уже на следующее утро она оказалась в руках мастера - тот заботливо принял её из рук почтальона и расписался.

- Ну, привет, дорогая! - торжественно произнёс Эрмур, как только закрыл дверь. - Ну-с, посмотрим, что тут у нас?

Он вскрыл коробочку, вытащил вату и аккуратно вынул крупный бумажный конверт. В нём Эрмур обнаружил гильзы, пару деформированных жетонов - при виде них мастер присвистнул, а также кусок металла, именованный, как М-2 (предположительно).

На дне коробочки оставался осколок непонятной формы. Эрмур взял увеличительное стекло и принялся тщательно рассматривать его.

- Ух ты! Даже морской житель присутствует, - выдал он восторженно. - До чего же интересный набор!

Конёк вместе с остальным содержимым был заботливо уложен на мягкую подставку - её Эрмур сразу же отнёс в мастерскую, где и остался, чтобы изготовить за день как можно больше изделий на продажу.

Конёк был в очереди пятым - после трёх гильз, жетона и вероятной части танка М2. Через некоторое время конёк оказался внутри продолговатого слитка стали, сваренного под молотом. Напевая "Птичка моя, ласточка, ты лети-лети. С севера от Соночки вестей мне принеси", Эрмур достал из шкафчика в углу мастерской металлический шаблон, расчерченный ровными линиями, приложил его к слитку и аккуратно обвёл чертилкой. Потом включил станок, обрезал слиток по намеченным краям, скруглил их на гриндере - и принялся большим пальцем левой руки прощупывать края на заусенцы.

- Не делай горячо, - отчётливо услышал он под носом.

Эрмур мгновенно замер и насторожился.

Через некоторое время он начал осторожно оглядываться по сторонам.

- Кто тут? - прохрипел Эрмур - и следом откашлялся; параллельно он продолжал искать источник голоса.

Вокруг никого не было.

- Да кто это сказал?! - крикнул Эрмур в пустоту мастерской.

Ответа не последовало.

Внутри у Эрмура всё замерло. Ошарашенный, он так и сидел, шаря круглыми глазами по углам.

Прострация вскоре сменилась растерянностью: теперь Эрмуру казалось, что фраза, которую он услышал, прозвучала не откуда-то снаружи, а прямо у него в голове.

- Что за причуды? - пробурчал он. - Показалось что ли?.. Да как показалось-то…

- Я же услышал… а откуда? И кто говорил-то?! - добавил он возмущённо.

Он снова принялся озираться по сторонам.

В мастерской всё оставалось на своих местах. Эрмур поднёс пальцы к вискам и принялся вспоминать услышанное. Он уже не помнил самого голоса - в голове остался только смысл.

- Горячо… что-то про горячо… Не делать горячо… Кому не делать горячо? Тебе не делать? - спросил он у стола.

Эрмур обвёл взглядом предметы, которые лежали перед ним: металлические опилки, карандаш, кружка с недопитым чаем, листы наждачной бумаги, заклепки для деревянной ручки, оселок, линейка.

И заготовка для ножа.

По спине Эрмура пробежал холодок. Он вспомнил, как ковал молотом светло-жёлтый слиток, прежде чем он стал этой заготовкой.

- Тебе что ли горячо? - тихо спросил Эрмур.

Сначала он усмехнулся. Но уже в следующий момент ему внезапно захотелось убежать из мастерской как можно скорее и больше никогда сюда не возвращаться.

- Так. Ладно, дружок. Рта у тебя нет - вот и не болтай больше, - отшутился Эрмур в надежде, что шутка успокоит его самого.

"Я разговариваю с ножом. Я, чёрт возьми, говорю с ножом!

Нет, мне точно показалось… Переспал что ли?.. Надо было раньше вставать. А то голова весь день чугунная. От этого всякое и мерещится… - судорожно размышлял Эрмур.

Он потёр лоб и шумно выдохнул. Затем размял шею и потряс руками.

- Всё, хватит. Поехали дальше. Показалось мне.

Он взялся за работу и вновь принялся напевать птичку-ласточку" - ровно до момента, пока не вспомнил о закалке.

Эрмур смачно выругался. Он заставил себя сделать глубокий вдох, после чего сказал:

- Нет, дружочек. Надо. Без закалки никак не обойтись.

В этот раз мастер решил подготовиться заранее. Он любил работать в тишине; однако сейчас достал с верхней полки шкафа радиоприёмник и врубил его на полную. И только после этого отправил заготовку в печь.

Как только та раскалилась докрасна, Эрмур тут же вытащил её и окунул в чан с маслом. Оно тут же воспламенилось; по мастерской пополз горелый запах. Эрмур с облегчением выдохнул, как только заготовка потемнела. Мастер пытался ни к чему не прислушиваться и сконцентрировался на словах марша, который начал играть из приёмника.

...Идёт вперёд наш бравый марш, идёт из Краполя[2] в Меркаш[3]".

Но у мастера уже не на шутку разыгралась фантазия. Ему чудилось, что кто-то посторонний стоит сзади и смотрит на него в упор. Намеренно громко подпевая радиоприёмнику, Эрмур обернулся - но никого, естественно, не увидел.

- И там, на берегу Вольны, нас встретят россыпью огни! - во всю глотку орал он, таращась на входную дверь, где красовался плакат главнокомандующего Миллиталем[4] Борека Дизацвера.

Неожиданно Эрмур вспомнил о заготовке - к тому моменту она уже порядочно искупалась в масле. Мастер резко повернулся к чану и поднял щипцы.

Марш придал Эрмуру уверенности. Как и пара военных песен после. Горланя во всю глотку, он прошёлся заготовкой на гриндере еще раз. После чего отполировал её наждачкой - и проявил рисунок.

Получилась дивной красоты абстракция из неровных чёрных колец, расположенных так, будто в воду уронили горстку маленьких камушков. Мастер смазал клинок маслом и вставил его в деревянную рукоять, которую изготовил заранее.

Нож был полностью готов; Эрмур отправил его отдыхать в кожаный чехол. Но вдруг хлопнул себя по лбу со словами:

- Самое главное забыл!

Спустя время на рукояти красовался аккуратно вырезанный рисунок морского конька.

Доселе, прежде чем отправить в шкаф, Эрмур с гордостью и трепетом рассматривал каждое своё творение. Однако сейчас он чувствовал себя подавленным. Мастер, увы, никак не мог искренне насладиться результатом - при этом он с горечью осознавал, что нож являлся едва ли не самой лучшей работой за всю его практику. С тяжёлым сердцем Эрмур положил его к остальным изделиям.

- Всё. Закончил. Всем спасибо, я свободен, - сказал он им и закрыл шкафчик на ключ.

Эрмур вышел из мастерской, когда на небе уже вовсю играли, перемигиваясь друг с другом, звёзды. Он так сильно задумался о произошедшем, что машинально прихватил с собой включенный радиоприёмник.

Как только мастер зашёл домой, он поставил его рядом, а сам принялся быстро уплетать рыбный пирог, оставленный на столе. Мастер то и дело прокручивал в мыслях ту самую фразу.

- Что ж так орёт-то? - услышал Эрмур над правым ухом. Он вздрогнул и резко обернулся.

- Выключи радио! Марку завтра рано в школу. Разбудишь, не сможет уснуть и не выспится, - его жена Эль покрутила пальцем у виска.

Эрмур спохватился и тут же убавил громкость.

- Зачем так громко-то, Мур?

- Заслушался, забыл. Прости, дорогая…

Эль посмотрела на него совершенно испуганными глазами.

- Странно… а говорил, что любишь работать в тишине.

- Люблю, - Эрмур отвёл взгляд в сторону. - В этот раз просто скучно как-то совсем стало. Решил включить - понравилось…

- Теперь всегда включать будешь? - Эль деловито смахнула крошки пирога с его бороды.

- Нет, не буду. В тишине оно, конечно, лучше работается.

Она удивлённо посмотрела на мужа. Тот вёл себя довольно странно - сидел в тёмной кухне и сжимал в руках включенный радиоприёмник. Сам Эрмур выглядел очень отстранённым. И каким-то слишком бледным.

- Дорогой, ты не заболел у меня? - Эль положила ладонь ему на лоб.

Эрмур взял прохладную руку жены, приложил к груди и глубоко задышал.

- Что случилось, Мур? - испуганно спросила Эль.

Эрмур молчал.

- Дорогой?

- У тебя было такое, - начал он тихо, - когда в голове вдруг какая-то фраза проносится, но рядом с тобой никого нет?.. Хоть раз?

- Господи, Мур, - выдохнула Эль. - Напугал меня.

- Не понял - так было или не было?

Она задумалась.

- Как-то раз мне почудилось, что кто-то над ухом сказал моё имя. Мне тогда было лет восемь.

- А тебе действительно почудилось? - неожиданно спросил Эрмур.

- Ну конечно, что за вопросы! - Девушка развела руками. - В восемь лет-то?

- Ну а мне-то не восемь, - обиженно проворчал Эрмур.

- Не восемь. А двадцать восемь. Ну и что с того?

Эль погладила Эрмура по голове. Он снова взял жену за руку, жалобно взглянул ей в глаза и прошептал:

- Я боюсь…

Понимая, что ситуация гораздо сложнее, чем показалось на первый взгляд, Эль придвинула стул, села рядом с мужем и спросила:

- Что конкретно ты услышал?

Эрмур замялся, но потом всё же решил признаться.

- Не делай горячо.

Эль нахмурилась.

- Что такое? - испуганно спросил Эрмур.

- А как она звучала?

- Как будто бы прямо в голове. Но голоса я не помню.

- Ещё что-то было?

- Нет… только это. Я грешным делом подумал на нож - в тот момент я как раз его делал. Я даже говорил с ним, представляешь? Теперь боюсь, что у меня того… крышечка свистит…

Эль придвинула стул ещё ближе и обняла мужа.

- Тише, Мур… Тебе показалось. Мне в детстве тоже показалось. Думаю, это нормально. Но если хочешь, можешь сходить к доктору. Записать тебя на завтра?

От слов жены и от её ласкового тихого голоса Эрмур, наконец, успокоился окончательно.

- Нет, дорогая. Ты права. Мне это показалось.

Спустя время, всё также сидя в обнимку с женой, Эрмур предался размышлениям.

- Мои творения для меня - словно живые. В каждое частичку себя вкладываю. Наверное, когда они в печи раскалываются, мне их жалко.

- Ну вот, видишь, - улыбаясь, сказала Эль. - Так что всё хорошо.

- Спасибо, любимая, - выдохнул мастер.

Эль встала, нежно обвила рукой шею супруга и поцеловала его в висок.

- Умывайся и ложись спать, дорогой. Я буду тебя ждать.

Тёплая грудь жены коснулась его плеча - Эрмур обнял её за талию и прижал к себе.

- Пара минут, и я готов.

Следом он изобразил восхищение:

- Быть полностью вашим, моя госпожа! От кончиков ушей до пальцев ног!

Эль прыснула со смеху, но тут же прикрыла рот ладонью.

- Да будет тебе. Птица говорун, - игриво ответила она. - Тише только. Ти-ише. А то сына разбудишь.

Но Эрмур её не слушал. Он закопался в ночной сорочке жены, которая успела впитать её сладковатый запах, и принялся целовать округлый мягкий живот.

- Ай, Мур, осторожнее. Прекрати, - Эль, тихонько хихикая, пыталась высвободиться. - Мур, хватит, щекотно же… Мур!

Эрмур вынырнул из-под полов сорочки и, широко улыбаясь, легонько шлёпнул супругу по мягкой ягодице.

- Пара минут, и я приду.

- Обещаешь?

- О-о-о-о, да! - шутливо протянул Эрмур и попытался опять нырнуть к животу жены - но она оказалась проворнее. Эль вырвалась из рук мужа и легко взлетела на лестницу, ведущую на второй этаж. Она развернулась вполоборота, подняла руку и поманила Эрмура за собой.

- Давай, - проворковала Эль. И продолжила подниматься по лестнице, нарочно оттопыривая бедра назад.

Эрмур непрерывно наблюдал за супругой, пока та не скрылась в глубине коридора. Он почувствовал приятное напряжение. Виски его, которые болезненно пульсировали с самой мастерской, наконец отпустило. Мастер немного посидел, потом встал и направился вслед за женой.

На следующее утро Эрмур - к его собственному удивлению - проснулся рано и сразу вспомнил события, произошедшие накануне. Он удивился тому, как собственная голова чуть было не довела его до нервного срыва.

До открытия лавки было ещё порядка трёх часов, однако Эрмур не разрешил себе спать дальше. Он поцеловал спящую жену, встал с кровати, немного размялся и спустился на кухню. После завтрака мастер направился в мастерскую, ёжась от утренней прохлады.

Он всё же немного колебался прежде, чем войти внутрь.

В мастерской всё лежало на своих местах. Эрмур взял коробку с ватой и принялся складывать в неё готовые изделия: пару кулонов, жетон, подвешенный на цепочке внутри стеклянной коробочки, и игрушечный танк с надписью M2 на часть брони, которая в прошлом принадлежала танку М2.

В шкафчике оставался только нож. Эрмур поймал себя на мысли, что прислушивается к нему, и поморщился. Он схватил его и быстро положил к остальным вещичкам.

"Мне всё это показалось", - твёрдо сказал себе Эрмур. Он сунул коробку под мышку и направился в гараж.

Как только Эрмур доехал до лавки, он первым делом выложил содержимое коробки на прилавок. И долго определялся со стоимостью ножа; в итоге мастер снизил цену на него до ста пятидесяти кор[5].

С момента, как всё было готово, до открытия оставалось ещё полчаса. Эрмур заварил себе ароматный логмельский кофе, присел на скамейку для гостей и принялся попивать его вместе с вишнёвой булочкой, купленной по дороге.

Ровно в 9:00 он подошёл к входной двери, повернул дверную табличку на "открыто" и щёлкнул замком. После чего встал за прилавок в ожидании первых посетителей.

[1]До осени 1922 года провинция Ин-Кух входила в состав Сарранкуда - государства, соседствующего с Логмелем по северо-западной границе. Осенью 1922 года территория провинции Ин-Кух была оккупирована объединённой армией Логмеля и Маврета.

[2]Город, расположенный в центральной части Маврета

[3]Столица Логмеля

[4]Миллиталь (военный блок) - одна из двух основных ветвей власти государства Маврет - наряду с Социалем (остальное правительство) - которые полностью сформировались к 1855 году и практически не изменялись вплоть до лета 1924 года

[5]Валюта Маврета - наряду с мелким могреном

Глава вторая

Двумя месяцами ранее…

16 июля 1922 года, Пагей. Время после полудня.

- Все от него в восторге! Говорят, он только и делает, что задает вопросы! - никак не мог уняться Симон Каррамиш. - Он стоял рядом со своим другом, пока тот заглядывал под капот. - Сам якобы ничего не говорит, ни о вере, ни о Боге - вместо этого в конце даёт один-единственный ответ, и он является решением всех проблем. К нему в очередь выстроились чуть ли не до начала октября, можешь себе представить? Причём, не только из Пагея. Ты просто обязан его посетить, старина! Говорят, мол, одного раза вполне достаточно. И нет нужды записываться снова…

- Про один раз - враньё, - возразил Йонок Перрер, осматривая внутренности своей машины в попытке найти причину неприятного запаха в салоне. - Мои соседи ходят к нему каждое воскресенье.

Однако, рассказав об этом, он задумался.

- Хотя тоже говорят, что одной исповеди хватает, чтобы найти истинный путь… И это странно.

Йонок что-то подёргал; потом поднёс пальцы к носу и принюхался.

- Они меня тоже убедить пытаются, - продолжил говорить он, вытирая руки тряпкой. - Но я не хочу, Симон… Пойми: как по мне, с этим отцом Елисеем явно что-то не чисто.

- Это почему это? - возмутился Каррамиш. - Я не вижу в нём ничего такого. Сколько людей уже через него прошли - и все довольны. Пока ты видишь в этом какие-то странности, я вижу талант от Бога.

Он обошёл друга сзади и навис над ним - теперь уже с другой стороны.

- А если он особенным просто взял и родился? Особенные ведь часто знаменитыми становятся. Целители, лекари всякие…

- Знахари, травники, ведуны, мошенники. Знаем таких. - Йонок ехидно улыбнулся. - В новостях на той неделе про инчурскую секту читал, кого в конце прошлого века накрыли. Особенных там было, конечно много, не спорю.

- Помню, - кивнул Симон. - Но я бы на твоём месте всё-таки не сравнивал очевидных мракобесов со святым отцом.

- Ты сам-то хоть к нему записан? Или только сказки рассказываешь?

Друг улыбнулся и гордо произнёс:

- Через полтора месяца пойду! Перед Днём Великого часа[1] . В праздники-то отец Елисей не исповедует, а вместе с другими ведёт службу. Вот! А ты говоришь - странный. Как все мы , чтит великие традиции.

- Такими аргументами меня не убедить, - подмигнул Йонок. - Тем более, что День Великого Часа у нас официально закреплён за церковью. Ну а мою позицию насчёт великих традиций ты знаешь.

- Знаю, - с досадой ответил Каррамиш. - И в корне с ней не согласен. Традиции - как и наша история - объединяет Маврет. Я, конечно, не такой фанатик, как остальные, но мне всё же хочется верить, что есть нечто большее, чем человек. Некая высшая сила, которая нас объединяет.

- Размышлял по этому поводу, - вспомнил Йонок, закрывая капот. - И пришёл к выводу, что человеку действительно нужна вера. Жаль, что моя голова работает иначе. Глядишь, так бы сильно не мучался.

- Совсем плохо стало?

- Да нет… Привыкаю потихоньку к старости на пороге. Стараюсь не думать о пенсии. Как и о том, что там меня ничего не ждёт.

- Ты, конечно, загибаешь так, - испуганно произнёс Симон. - Хоть самому в петлю лезь, ей Богу.

Йонок грустно улыбнулся.

- С Моной всё так же? - спросил Каррамиш.

- Да что с ней может быть не так? - Йонок поморщился. - Почти три месяца живём, как соседи. И кажется, её всё устраивает… А мне нравится, что больше нет никаких страстей.

- Да уж... их у вас было много.

- Это точно…

Йонок протёр тряпкой лобовое стекло любимой машины марки Пегас серебристого цвета. Потом повернулся к другу и посмотрел на него: внушительного вида брюнет с раскосыми глазами щурился от яркого июльского солнца. Йонок заметил морщины у него на лбу и печально опустил глаза.

- Все мы рано или поздно там окажемся… - тихо сказал он.

Симон нахмурился. Он подошёл к другу и крепко обнял его со словами:

- Прекращай, слышишь? А то я заплачу. Видал когда-нибудь, как плачут пятидесятилетние логмельцы?

После чего отодвинулся и в шутку надул губы, жалобно глядя на друга.

- Умеешь ты меня развеселить, - улыбнулся Йонок. - Спасибо.

- На здоровье, - кивнул Симон. - Ну так что, запишешься к отцу Елисею? Хотя бы ради меня?

- Ладно, уговорил. - Йонок закатил глаза. - Только ты будешь первым, на кого я вывалю всё, что о нём подумаю.

- По рукам! - радостно отозвался Симон. - Заглянете к нам на огонёк сегодня вечером, кстати? Жена поросёнка в яблоках приготовит. Свежатинка. Сегодня утром забили.

- Отчего бы и не заглянуть? - поразмыслив, ответил Йонок. - Сын как раз с вами перед отъездом попрощается.

- Точно! Сильвер-то уезжает от нас. А я и забыл совсем. Эх, молодость… Помнишь, как мы отсюда драпали? Аж пятки сверкали.

- Папашу твоего помню. - Йонок скривил рот. - Как ссаными тряпками тебя с порога гнал. Ты тогда, конечно, был несносным, чего уж греха таить. Хотя и сейчас такой же.

Симон громко рассмеялся, обнажив удивительно белоснежные зубы.

- Это да… Рогами упрусь, и не свернёшь. Папка мой, царствие небесное. Жаль, так и не поговорили мы с ним.

- Мне вот не жаль. Если б меня с такими проклятиями провожали, моей ноги бы на пороге не было.

- А я вот скучаю по нему. Думаю о том, что мог бы прийти, поговорить. Да уже поздно.

- Ну всё, хватит. Только у меня настроение поднялось.

- Да-да, извини. Не хотел - так, просто вспомнилось, - виновато ответил Симон, похлопывая друга по плечу.

- Всё в порядке.

- Запишись завтра же. А я ещё приду к тебе, спрошу!

- Я уже понял, что ты от меня не отвяжешься, - вздохнул Йонок.

Он закрыл Пегас на ключ и добавил:

- Ладно, дружище, до вечера. Надо делать дела.

- Будем тебя ждать, - улыбнулся Симон.

Он попрощался и пошёл к своему дому, который стоял по соседству, оставляя Йонока наедине со своими мыслями.

На следующий день скрепя сердце Йонок всё же занял очередь к отцу Елисею на начало октября. Он не ожидал ничего хорошего и периодически размышлял о том, как было бы здорово просто взять и не пойти на исповедь.

Со временем Йонок понял, что боится этой встречи. Но ещё больше он боялся назойливости Симона - ибо его другу как пить дать придётся объяснять причины своего отказа.

Заветный день настал 4 октября 1922 года. То была пятница, и Йонок взял отгул на комбинате. Поздним утром он подъехал к церкви Святого Войтека.

Как только Йонок зашёл во внутренний двор, он подивился красоте местного сада. Он не видел его, когда посещал церковь ещё будучи ребёнком. По обе стороны храма росла симфония приземистых растений совершенно разнообразной формы - от пышных зелёных шариков и вытянутых кипарисов до кустов сизого, малинового и жёлтого цвета. Самые яркие растения обрамляли узкие каменные дорожки.

Однако Йонока больше всего удивили кусты в виде фигур животных, он смог разглядеть лебедя, кролика, жабу и даже какую-то диковинную зверушку с большими круглыми ушами: она стояла на задних лапах, прямо как человек.

Йонок не смог отказать себе в удовольствии пройтись по этому саду. Дорожка, по которой он шёл, заканчивалась плетёной беседкой, полуприкрытой ярко-желтыми кронами деревьев; чуть дальше расположился колодец с раскинутой над ним треугольной крышей. За ним Йонок заметил небольшой пристрой; окон его почти не было видно из-за буйно растущего красного плюща, усыпанного бледными зонтиками соцветий.

Возвращаясь обратно, Йонок почувствовал сладкий аромат душистого табака, что рос возле входа в храм.

Помолившись, он зашёл внутрь и уточнил у тучной монахини, куда следует идти. Монахиня провела его через парадную, центральный зал и небольшой коридор, стены которого были выложены разноцветной мозаикой. Она указала ему на дверь в конце этого коридора и, поклонившись, удалилась.

Йонок еле волочил ноги и ощущал сильную тяжесть в груди. Он остановился, задумчиво разглядывая мозаику - и через некоторое время понял, что чувствует невероятный стыд за некоторые стороны своей жизни, о которых ему наверняка придётся выкладывать во время исповеди.

Йонок поправил воротник плаща, пригладил волосы и только после этого решился открыть дверь. Он обнаружил себя в небольшой комнатке, освещённой приглушённым светом, - тот сочился сквозь единственное маленькое окошко.

Из-за ширмы донёсся приятный мужской голос:

- Добрый день, сиволь… Присаживайтесь.

- Добрый день, - тихо ответил Йонок и насильно опустил себя в уютное плетеное кресло возле ширмы.

- Как ваши дела? - спросил голос.

- Не знаю… нормально…

- Волнуюсь, - добавил он. После чего бесцеремонно - как ему показалось на тот момент - спросил:

- Вы же и есть знаменитый отец Елисей?

За ширмой послышался тихий смешок.

- Действительно знаменитый?

- Ну… Мне так сказали. Так что?

Повисла долгая пауза.

- Давайте с вами договоримся: вы всё же примете тот факт, что я и есть отец Елисей и перестанете задавать очевидные вопросы. Идёт?

Слова преподобного изрядно удивили Йонока. Отец Елисей - как и он сам - оказался довольно острым на язык. На фоне этого внутри Йонока будто бы возросло желание вести беседу дальше, но он остановил себя, понимая, что подсаживаться исключительно на личность преподобного, закрывая глаза на его сомнительную историю, - не лучшая идея.

- Итак, почему вы волнуетесь? - спросил преподобный.

Йонок помедлил. Но всё же решил уточнить:

- Ходят слухи, что вы задаёте только вопросы. И что только в конце даёте единственный ответ. И он якобы является таблеткой от всех проблем…

- Вы хотите узнать, правда ли это?

- Хотелось бы.

Йонок поймал себя на том, что пытается разглядеть силуэт за ширмой - та была слишком плотной, поэтому Йонок оставил эту затею.

Тем временем голос спросил:

- Что будет, если это вдруг окажется неправдой?

Йонок нахмурился.

- Интересные у вас вопросы, конечно… - пробормотал он.

- Что будет, если это вдруг окажется неправдой? - повторил отец Елисей с небольшим нажимом.

Немного поразмыслив, Йонок откинулся на спинку кресла и продолжил говорить - уже в довольно язвительной, как ему казалось, манере:

- Не знаю, что будет… да и думать об этом не хочу. А волнуюсь я оттого, что повсеместно вижу, как большинство людей верят почти в каждую чушь, главное - чтобы обёртка была красивая. И потом страдают. Поэтому лично мне попасться бы не хотелось…

- То есть вы боитесь мне довериться?..

- Очевидно! Как я могу доверять человеку, у которого одно решение на все проблемы? Как по мне - это бред полнейший.

- Может быть, договоримся, что вы дадите мне шанс, несмотря на то что тактика является для вас сомнительной?

- Не знаю… - Йонок осёкся на ширму. - Как-то странно это всё.

- Как вас зовут? - непринуждённо спросил отец Елисей.

- Йонок, - ответил он и перевёл взгляд на плющ, свисающий за окном.

- Расскажете о себе, Йонок?

- А это обязательно?

- А вы совсем-совсем не хотите?

- Насчёт совсем - не знаю… но в целом да.

- А если я скажу, что это необходимо - вы расскажете?

- Вот как вы завернули, - усмехнулся Йонок, - как будто у меня нет выбора.

Ответом ему было молчание.

- Ну хорошо, - согласился он наконец. - Хрен с вами… расскажу. Я законопослушный гражданин с довольно скучной жизнью. И не без греха. Родился в Пагее, с одиннадцати лет рос без отца, воспитан матерью, которая до сих пор любит мной командовать. В шестнадцать лет разругался с ней и уехал учиться в Сардарин[2]. Она тогда хотела, чтобы я был у неё под боком, видимо. Единственный ребёнок как-никак.

- Отучился, - со скучающим видом продолжил Йонок. - Встретил будущую жену. У нас родился сын, а через три года - дочь.

В тот момент на него обрушились неприятные воспоминания и вынудили его замолчать.

- Продолжите? - послышалось за ширмой.

- У вас же действует таинство исповеди? - уточнил Йонок.

- А почему оно вдруг не должно действовать?

- Да чёрт его знает…

В тот момент Йонок - как и ожидалось - действительно чувствовал стыд. Он долго сидел, собирался, но затем всё же решил впервые за всю свою жизнь признаться кому-то ещё, кроме своих друзей:

- Не хочу себя оправдывать… но, честно говоря, устал уже чувствовать себя виноватым. Я изменил своей жене. Через год, после того, как у нас родился сын. Я полюбил другую и уже хотел уходить из семьи. Но вовремя понял, что влюблённость всегда заканчивается, и вы просто-напросто начинаете зависеть друг от друга - в быту, из-за детей или денег… Как вы думаете, отец Елисей, в каком котле в Аду мне предстоит вариться за такое?

- Вы вернулись к жене? - спросил преподобный.

- Вернулся. Да вот только она обо всём знала, оказывается. Знала и молчала. А потом сама взяла и ушла к другому и забрала детей. Я не стал её останавливать - думал, что не имею права, раз сам поступил так же. После этого, помню, студенты ко мне на комбинат пришли, хорошие такие ребята. Я им понравился, не понимаю только, почему. Они взяли меня с собой на экскурсию в пещеры на северном побережье. Когда приехал обратно в город, узнал, что любовник Моны ударил нашего сына, и я забрал оттуда детей. Потом этот хмырь приложился кулаком и к ней. Она вернулась ко мне - я принял её без вопросов. Мона именно тогда мне сказала, что знала про мою измену и что, наконец, смогла меня простить, - и я её понял! У нас был тогда самый счастливый месяц - мы гуляли всей семьёй, веселились, катались за город почти каждые выходные. Я рассказал ей, что ездил на экскурсию. Знаете, я, с вашего позволения, всё же расскажу про неё и вам…

- Представьте себе, - мечтательно сказал Йонок, чувствуя, как с каждым словом к нему возвращается вкус жизни, - огромную каменную комнату, которую создала сама мать-природа! Инструктор рассказывал, как после землетрясения в тех пещерах был найден самый древний биом на планете - вообразите себе жизнь в полной темноте, и так - сотню миллионов лет! Жаль, конечно, что нас, простых туристов, туда особо не пускали - говорили, мол, в тех местах пропал один из учёных. Знаете, я ведь, честно сказать, с детства мечтал быть исследователем… и хотел бы оказаться на его месте, хоть это и опасная работа… Да вот как-то так сложилось, что вместо этого выбрал совершенно иной путь. Превратности судьбы, не иначе.

Йонок на секунду потерял мысль и замолчал.

- Ну так вот. Про пещеру, значит, - вспомнил он. - Каково было моё удивление, когда я увидел прямо перед собой огромный скелет настоящего динозавра, вмурованный в стену! Чтобы мне, Йоноку Перреру, почти пятидесяти лет отроду, довелось лицезреть такое - уму непостижимо! Я так Моне и говорил, что, мол, чувствую себя первооткрывателем, пускай даже следуя по пути, который прошли до меня сотни людей. Я предложил съездить туда ещё раз, теперь уже всей семьёй. Но прямо перед отъездом я узнал от жены, что, якобы, никогда не любил её, потому что поехал отдыхать, когда мы разошлись. Что я, видите ли, недостаточно страдал. По её мнению, я, видимо, должен был сидеть дома, тосковать и не высовываться. Я как сейчас помню - только она мне это выдала, я разозлился и стукнул кулаком по столу. А потом молча ушёл. И с этого момента она едва ли видит во мне мужа - я для неё теперь просто функция. Нет, я, конечно, тоже не без греха… Но скажите, отче, разве это нормально?

- Что именно?

- Вы меня вообще слушаете? - Йонок возмущённо глянул на ширму.

- Для вас ненормально быть для жены лишь функцией с учётом того, сколько боли вы ей причинили? - неожиданно спросил преподобный.

Сначала Йонок опешил. Затем сильно разозлился. Но уже в следующую секунду низко опустил голову и тихо произнёс:

- Вы правы. Я не имею права требовать от неё любви. Учитывая, что у нас все проблемы начались именно с меня…

- Так зачем вы пришли ко мне?

- Не знаю, - с грустью ответил Йонок. - Ни за чем и за всем одновременно.

- Чего вы хотите на самом деле?

В комнате повисла тишина. Йонок тяжело вздохнул, после чего встал и печально ответил:

- Знаете, святой отец… я наверное пойду… Вряд ли у вас получится мне помочь. Моя ситуация гораздо сложнее, чем у других. К тому же, я понял, что вы можете отозваться о ней довольно жёстко.

- Вы боитесь, что я могу ранить вас ещё больше?

- Да… Да и если смотреть правде в глаза, то вы бессильны что-либо сделать, - возразил Йонок. - Поверьте мне. Не поймите меня неправильно - я просто не хочу занимать ваше время. Ведь решения моей проблемы, как минимум, нет и никогда не будет на этой земле…

В исповедальной снова воцарилась тишина.

- Часть времени я у вас уже отнял, - прошу вас меня за это простить. До свидания. - Сказав это, Йонок направился к выходу.

- Довольно интригующе… - донеслось из-за ширмы. - А если я скажу, что всей душой хочу разделить с вами ваше горе, вы останетесь и поговорите со мной о нём?

От услышанного у Йонока вдруг навернулись слёзы. Он тут же смахнул их и зажмурил глаза.

- Всё пытаетесь удержать меня… - нарочито бесстрастно ответил Йонок, сглотнув подступивший к горлу комок. - Но я всё равно не смогу рассказать обо всём.

- Вы, видимо, боитесь, что я вас неправильно пойму?

- Я боюсь, что в лучшем случае вы меня совсем не поймёте. А в худшем - отправите в лечебницу для душевнобольных…

- Давайте я вам пообещаю, что этого никогда не будет, - и мы продолжим?

- Ну хорошо, - ответил Йонок, всё ещё сомневаясь. - Надеюсь, мне удастся не оставить впечатление о себе, как о сумасшедшем.

Собравшись наконец с духом, он начал вести свой рассказ - с одного из вечеров накануне исповеди:

Сидя как-то раз на заднем дворе и тайком выкуривая вредную палочку - именно так, по его мнению, нужно было называть сигареты - Йонок по обыкновению предался размышлениям. Он думал о том, что боится наступающей старости. Йонок представлял, как та проглатывает его целиком, покрывает морщинами и складками, запирает в хрупком и немощном теле, окончательно лишая возможности чувствовать жизнь. Ещё немного - отъезд любимой дочери из дома, уход на пенсию - и всё: Йонок Перрер отныне уже не сможет исполнить мечту маленького мальчугана, которым вот уже несколько месяцев становился во сне.

…Вглядываясь в темноту, тринадцатилетний Йонок видел в ней непостижимые тайны, окутанные пеленой. Он вошёл внутрь, освещая себе дорогу тусклым фонарём. Шагая в одной рубашке, мальчик трясся и стучал зубами, однако продолжал упрямо двигаться дальше. На стене слева он обнаружил имена, нацарапанные угольком. При виде них Йонок ничуть не расстроился. Он искренне верил, что увидит впереди нечто такое, чего никак не могли заметить другие.

То была волшебная дверь, высеченная в камне. Йонок открыл её - и попал в лес джунглей. Навстречу ему вышли два существа с синей кожей. Они поприветствовали мальчика и позвали за собой. Йонок последовал за ними - они прошли чуть дальше и оказались на поляне, освещённой таинственным светом.

Посреди поляны возвышалась хрустальная лестница. Йонок поднялся по ней и увидел перед собой три двери.

Первая была металлической и холодной на ощупь. Он услышал за ней приглушённые голоса. Как только Йонок заглянул внутрь, он увидел самого себя с короной на голове и в окружении свиты - те представляли ему какие-то чертежи. Свита смотрела на короля Йонока в ожидании окончательного вердикта.

Металлическая дверь бесшумно закрылась.

Одно из синих созданий указало на вторую дверь - уже из дерева. Та была окутана туманом. Йонок приоткрыл её и увидел побережье моря, а над ним - полумесяц, что висел посреди полотна ярких звёзд… Вдалеке над морем возвышался огромный остров; недра его были скрыты за огромными кронами деревьев. Со стороны острова вдруг донёсся гул, и что-то невообразимо огромное возвысилось над ним. Оно взглянуло прямо на Йонока тысячью блестящих глаз.

- Это хозяин острова, - проговорило второе создание. - И он ждёт тебя.

- Что мне нужно делать? - спросил Йонок.

- Исследовать, - ответило существо. - Ты будешь первым, кому позволено быть здесь. Когда придёт время.

Таинственная дверь закрылась; в тот момент Йонока с ног до головы обдало прохладным морским бризом.

В конце оставалась ещё одна дверь. Серая и тусклая. Мальчик приоткрыл её и увидел иссохшегося старца - тот сидел в пустой комнате, и в ней не было ничего, кроме стула и деревянного стола с одной-единственной догорающей свечой. Старик взглянул на Йонока. Глаза его, запавшие глубоко в серые глазницы, выражали невероятную тоску…

- Кто вы? - спросил Йонок.

Старик поднял костлявую руку и скрюченным пальцем указал прямо на него. Свеча мгновенно дёрнулась и потухла. Тьма начала засасывать Йонока внутрь - мальчик что есть мочи рванул назад, пытаясь высвободиться из её цепких лап.

Пока не проснулся у себя в комнате сорокавосьмилетним мужчиной…

- К слову, этот сон впервые приснился мне, когда я ещё был подростком, - сказал Йонок, опасливо косясь на ширму. - Я тогда, помню, искал ту самую пещеру… Шастал по лесам и пещерам на окраине Пагея… Но очевидно не смог найти её. Я так впечатлился этим сновидением, что видел его чуть ли не каждую ночь до отъезда в столицу. Там уже меня накрыла бурная жизнь, и он перестал меня беспокоить. Уже после возвращения в Пагей я часто вспоминал о нём, и мне снилось что-то похожее. А несколько месяцев назад он вернулся - и теперь приходит почти каждую ночь. Один и тот же… точь-в-точь как в юности. И знаете, святой отец, я теперь боюсь смотреть на то существо над островом. А вот в третью дверь меня ой как тянет. Думаю, что тот старик - это я. И что последние минуты моей жизни будут именно такими.

Из-за ширмы донёсся глубокий вздох.

- А что с первой дверью? - спросил священник.

- Да, впрочем, ничего, - пожал плечами Йонок. - Хотя нет, есть кое-что. Теперь я стою там в окружении своих подчинённых, которые работают со мной на комбинате.

- То есть часть сна сбылась?

- Видимо, да, - согласился он, почёсывая подбородок.

- А почему вы боитесь хозяина острова, как думаете?

- Не знаю даже… Он всё так же смотрит на меня. Но синие существа стоят рядом и молчат. Я пугаюсь - и сам захлопываю дверь.

- Пропал дух авантюризма?

- В точку, - усмехнулся Йонок. - В этом-то всё и дело. Как я понял, за второй дверью находится мир моих грёз. Мир мальчика, который с детства любил зачитывать до дыр книжки про первооткрывателей и их приключения. Только, увы, вокруг меня всё уже открыто, причём довольно давно.

- Почему вас тянет третья дверь?

- Видимо, потому, что я уже полгода как мёртв внутри.

- Это из-за отношений с женой?

- Как у вас всё просто! - возмутился Йонок. Но, поразмыслив, добавил: - Хотя, кажется, так и есть. Я действительно не нахожу себе места рядом с близким человеком, который меня игнорирует.

- Вы хотите наладить с ней отношения?

- Не знаю. Думается мне, что там уже нечего налаживать. Честно говоря, я хочу съехать от неё.

- И встретить старость одиноким, в пустой комнате с одной-единственной свечой?

- Вы правы… Наверное, это моя судьба..

- Можно ли предположить, что ваша жизнь наладится, если Мона вновь примет вас? - спросил преподобный.

- Может быть, - согласился Йонок. Он немного помедлил и затем добавил:

- Знаете, это, наверное, звучит по-ребячески, но… есть ведь кое-что ещё. Точнее, кое-кто. Хозяин острова, который до сих пор ждёт меня. Но я, увы, никогда не смогу пересечь море, чтобы приблизиться к нему. Ни моря, ни Хозяина ведь не существует. Так что моё желание на мне же и заканчивается. Я, может, раньше и верил во всякие сказки, но с течением времени убедился, что мир гораздо проще.

- Как вы относитесь к религии? – вдруг спросил отец Елисей.

Йонок удивился неожиданному повороту беседы.

- Никак не отношусь, - ответил он, параллельно пытаясь понять, как последний вопрос преподобного соотносится с его рассказом. - Думаю, что людям необходимо верить. Но религия для этого не особо удачный инструмент… Слишком много в ней сейчас от человека и слишком мало - от Бога.

- А как вам война на островах?

- Что, простите? - Йонок удивился ещё больше.

Преподобный повторил последний вопрос.

- Уж извините, но я не хочу об этом здесь говорить, - поморщился Йонок. - Сами понимаете ситуацию.

- Может быть, опустим фантазии по поводу того, что я собираюсь сдавать вас кому-то?

- Сейчас всем известно, что следует держать мысли при себе. Поэтому нет.

- Полагаю, вы по ту сторону баррикад?

- Нет, святой отец, - не скрывая раздражение ответил Йонок. - Я ни на какой стороне. Как по мне, вся эта возня на островах - это то, что было, есть и будет, пока такие несовершенные существа, как люди, ещё находятся у власти. Мне нравится думать, что для утопии нам необходимо правление какого-нибудь бесконечного и вездесущего высшего разума, кто видит прошлое всех нас и может предвидеть будущее…

- Всё? Ответил? - следом спросил он. - А теперь можете сказать, к чему все эти вопросы?

- Ну а что с остальными социальными группами? Скажем, секта или какое-нибудь общественное течение - они ведь сейчас популярны. К чему-нибудь такому вы принадлежите?

- Да боже упаси, вы что такое говорите?! - возмутился Йонок. - Какая секта? Я абсолютный их противник. Ну а что касается общественных течений… - Он зачем-то принялся размышлять вслух, хотя всё указывало на то, что стоит прекратить делиться личным, ибо беседа выходила за безопасные рамки. - Я всегда был сам по себе. Меня, кстати, не понимают мои соседи и знакомые - я для них странноват, видимо. В барах меня не найти - на улице особенно тоже. Есть всего пара друзей, работа и семья. Нигде более не числюсь, ко всему происходящему вокруг отношусь довольно прохладно. В юности ещё, может быть, горел огонь бунтарства. Да вот потух, как только вернулся в семью.

- Вы в действительности думаете, что мир гораздо проще, и что в нём нет места для сказки? - неожиданно спросил преподобный.

- Что вы имеете в виду?

Вдруг Йонок услышал смех. Тот был каким-то странным, и он никак не мог понять, в чём конкретно заключалась эта странность.

- Не понимаю, к чему такие вопросы... - Йонок с опаской покосился на ширму. - Это что, такой способ привести меня к Богу?

Поразмыслив, Йонок не стал дожидаться очередного вопроса преподобного и разочарованно добавил:

- Я понял. Сейчас вы мне скажете, мол, в мире есть божественное начало, и оно скрыто для обычных глаз. И открывается только тогда, когда в него начинают верить. Нет, спасибо. Я уже сказал, что это не про меня…

- Вы любите додумывать за других людей, верно? - задорно спросил голос за ширмой.

- Почему это?

- Я разве говорил, что хочу привести вас к вере?

- Нет.

- Ну а зачем тогда вы додумали ответ за меня?

Йонок нахмурился.

- Было понятно из контекста…

- Давайте сойдёмся на том, что я не пытаюсь сделать из вас верующего, хорошо?

- Давайте. - Йонок развёл руками. - Тогда не понимаю, к чему все эти вопросы про религию, политику и секты…

И тут - как гром среди ясного дня - прозвучало:

- Вы готовы услышать мой ответ?

Йонок тут же замолчал и медленно перевёл взгляд на ширму. Он поймал странное ощущение: будто бы мир вокруг него вот-вот должен был перевернуться с ног на голову. Йонок поморщился, пытаясь отогнать его. Разве циничный скептик, каким он всегда старался быть, мог поддаться на такую дешевую манипуляцию, как единственный ответ отца Елисея? Ну разумеется, нет!

- Вот так сразу? - прохрипел Йонок - и откашлялся.

А если всё-таки да?.. Может быть, тогда я смогу, наконец, стать счастливым?

- Спрошу ещё раз… Вы готовы? - повторил преподобный.

- Подождите! - выпалил Йонок. - То есть вы хотите сказать, что всего через несколько минут беседы у вас готов ответ, который решит все мои проблемы?

- Боитесь, что он вас разочарует? - непринуждённо спросил преподобный.

- Конечно! Вы же не бесконечный и вездесущий разум! Отзывы о вас все до единого хороши, не спорю. Вот только люди не любят падать лицом в грязь перед другими - поэтому предположу, что не все из них правдивы!

- Да, в этом вы совершенно правы. Но только вам решать, подойдёт вам ответ или нет. Ну, так что?

Горячая волна тревоги внезапно окатила Йонока с ног до головы. Он принялся растирать себе грудь и глубоко и неровно дышал в попытке унять дрожь.

- Не знаю, что происходит… но я почему-то боюсь… Давайте, говорите уже…

На мгновение в исповедальной воцарилась тишина.

Наконец отец Елисей заговорил:

- Итак, Йонок… Мой вердикт насчёт вас таков. Первое. Поговорите-ка с женой по душам. Хватит уже обижаться на неё и думать, что одиночество - единственный выход. Как человек, вынужденный проживать в одиночестве, скажу, что по ту сторону - ничуть не лучше. Если вам нужны аргументы посильнее, чем мой собственный опыт, - вот, пожалуйста, первый: беседуя со множеством пожилых людей, я понял, что гораздо проще всё же разделить старость с кем-то, чем стареть одному. И вот второй: как-то раз я встретил пожилую пару и спросил, в чём секрет их брака длиной в шестьдесят лет. Они мне в один голос сказали, что самое главное - никогда не покидать друг друга и всегда идти друг другу навстречу. Выбирать, конечно же, вам. Но если не последуете моему совету, действительно будете как тот старик в пустой комнате из вашего сна. Такой исход событий вас устроит?

Пока отец Елисей говорил, тревога Йонока медленно сменилась невероятной тоской. На его глазах невольно выступили слёзы. И ему было стыдно: за себя, за Мону и за весь этот нелепый мыльный пузырь, в который они раздули их маленькую семью, отчего она норовила вот-вот лопнуть. Йонок долго не решался ответить, потом тихо произнёс:

- Наверное, нет…

- Отлично, - тут же отозвался преподобный. - Рад, что вы со мной солидарны. Теперь второе. Что-то наподобие истории с Хозяином острова в действительности есть в мире вокруг вас. Только вы ничего об этом не знаете и поэтому не видите признаки его очевидного присутствия.

На фоне тоски Йонок долго осознавал последние слова священника. Но когда смысл, наконец, дошёл до него, мгновенно напрягся.

- Вы это о чём? - спросил он, подозревая, что речь идёт о пресловутых высших силах.

- О том, что в мире называют случайными проклятиями, - ответил преподобный. - То, что мы, однако, привыкли считать чёрной магией. Удивительно, но фраза тебе позволено быть здесь кажется как нельзя кстати подходит вам - с учётом нашей неожиданной встречи. Вот уж, действительно, превратности судьбы, не иначе.

- Тише… Мы ещё пока недостаточно о нём знаем… - вмешался паук, который слышал всю исповедь.

Слов паука Йонок не слышал.

Чуйка мне подсказывает, что он подходит,- последовал мысленный ответ, адресованный лишь пауку.

- Ч-что, простите?…

- Вдох-выдох, Йонок. Такое услышать очень странно, понимаю… Поэтому просто дышите.

- Да не надо мне этого! Что вы только что мне сказали?!

- А вам пока не нужно знать подробности. Главное - что вы подходите. Остальное узнаете чуть позже.

- Детали чего, чёрт возьми?! - Голос Йонока сорвался на крик.

- Вы не волнуйтесь так… Придите домой, выпейте чего-нибудь и отдохните. Самое главное - помните мой совет про жену. И не затягивайте с разговором, прошу вас…

Йонок потряс головой.

- Да какая, к чёрту, жена? Про какие проклятия вы мне только что сказали? Какая такая чёрная магия?!

- Тебе, конечно, обязательно надо было сказать про чёрную магию, - проворчал паук.

Да… как-то нехорошо получилось, - отозвалось в его мохнатой голове.

- Так, Йонок… Скажите мне, пожалуйста - что конкретно в моих словах вас так напугало?

- Очевидно, что всё! - выпалил он, закипая от злости. - Начиная с того, что мне сам отец Елисей говорит, что вокруг меня есть какие-то проклятия, о которых я, видите ли, не знаю!!

- Случайных проклятиях, - поправил преподобный.

- Да какая разница! Вы что - совсем меня с ума решили свести?! Подтвердить мои фантазии, чтобы я пошёл искать по свету то, чего нет, и в итоге попал в больницу с истерией? Вы этого добиваетесь?

- Вовсе нет. Я просто дал вам правдивый ответ.

- Правдивый ответ?! - воскликнул Йонок, вскакивая со стула.

- Конечно, сиволь! Как же иначе...

- Ну, я вас сейчас достану оттуда за такой правдивый ответ… - Он резко откинул ширму, чтобы как следует надрать преподобному его наглую задницу.

И увидел за ней испуганное девичье лицо.

- Я сейчас всё объясню, - сказала девушка голосом преподобного, - и поморщилась. Затем постучала кулаком по груди и повторила ту же фразу уже по-девчачьи.

Недолго думая, Йонок свалился в свой первый за всю его жизнь обморок.

- Какой кошмар, - вслух проворчал паук. - Ему и так тяжело живётся, а тут ещё ты…

- Я не думала, что так будет.

Девушка с досадой разглядывала лежащего на полу Йонока и чесала затылок. После чего пролезла через окошко в исповедальную комнату и склонилась над ним.

***

Очнувшись, Йонок обнаружил себя на чьих-то коленях. Он повернул голову и увидел знакомое лицо.

- Как вы себя чувствуете, сиволь? Голова не болит? - сконфуженно спросила девушка.

Йонок отпрянул от неё и вскочил на ноги. Его тут же повело куда-то вбок, а в глазах резко потемнело. Девушка кинулась к нему с криком:

- Аккуратнее! - и едва смогла удержать его на ногах.

- Не н-надо, - промямлил Йонок; в тот момент он всеми силами старался не поддаться внезапному приступу тошноты.

Но его всё же вырвало.

- Ничего, сиволь, я уберу, - мягко проговорила девушка, придерживая его под локоть. - Не волнуйтесь.

- Извиняюсь, - пробормотал Йонок, прижимая кулак ко рту. - Хотя нет, ничего подобного. Сами виноваты… Что это вообще было?!

- Простите, пожалуйста, сиволь. Я не думала, что вы так бурно отреагируете. Вы же сами сказали, что хотите приключений. А оказались к ним не готовы.

Йонок вытер рукавом рот и взглянул на неё; в тот момент его всё ещё продолжало мутить. В глазах двоилось, и он едва ли сумел разглядеть девушку - лет двадцати пяти, кудрявые тёмно-рыжие волосы, тонкий нос, пухлые губы. Она была полностью одета в церковное облачение - за исключением непокрытой головы.

- Ну и кто ты, дивное создание? - язвительно спросил Йонок.

- Почему сразу на ты? - возмутилась девушка, отпуская его локоть. - Мирай меня зовут. В Маврете, знаете ли, к таким, как я, принято обращаться на вы и через симма.

- В Маврете, знаете ли, не принято юным девушкам слушать чужие исповеди и говорить на них всякую чушь!

- И очень зря.

Он иронично выгнул бровь и, немного помедлив, спросил с опаской:

- Это что, получается - ты и есть великий отец Елисей?

- Получается, так, - кивнула Мирай.

- И как оно так вышло? И как ты говорила, как он, позволь спросить?

- Как вышло - сказать не могу, - выдала она голосом преподобного. - А говорю так, потому что талант к пародии имеется.

- Здорово… - В тот момент Йонок, несмотря на своё далеко не лучшее состояние, действительно искренне восхитился, из-за чего - к его же собственному удивлению - почти перестал злиться.

- Спасибо, - поблагодарила Мирай уже своим голосом.

Он принялся массировать виски, в которых неприятно пульсировало, и спросил:

- Долго я валялся?

- Не больше минуты, - прикинула Мирай. - Извините ещё раз. Вам уже лучше? Может быть, пойдёте на свежий воздух?

Йонока до сих пор тошнило. Он тихонько кивнул и собрался было выйти из комнаты, но Мирай удержала его за плечо.

- Вы знаете, как выглядит настоящий отец Елисей? - поинтересовалась она.

- Нет. А что?

- Да так, просто. Я всё же настоятельно прошу вас не распространяться обо мне. Пусть всё остаётся на своих местах. Знаете, вы ведь первый, кому я открылась…

- Уж не знаю, радоваться мне или плакать, - раздосадованно ответил Йонок. - Честно говоря, я сейчас плохо соображаю. Когда голова пройдёт, у меня к вам будет очень много вопросов.

- И я с радостью на них отвечу! - улыбнулась Мирай. Она проводила его глазами, пока тот выходил из комнаты.

Идя по коридору, Йонок чуть было не впечатался в стену.

Он вышел из храма во внутренний двор и направился прямиком к колодцу. Йонок присел на скамью, приставленную к нему, и опёрся спиной о прохладный камень. Прошло несколько минут, прежде чем он сообразил, что пристрой, расположенный позади, был той самой исповедальной комнатой.

В его больную голову прокралась странная мысль, и он зачем-то решил привести её в действие. Йонок тихонько встал со скамьи, пригнулся и медленно подошёл к пристрою. Он осторожно заглянул через мутное окно.

Внутри Йонок разглядел Мирай. Девушка уже была без облачения - она вытирала пол и, как выяснилось спустя несколько секунд наблюдения, разговаривала сама с собой. Увиденное вызвало у Йонока отвращение. Однако оно быстро улетучилось, когда тот вспомнил, как сам же неделю назад расхаживал по рабочему кабинету и разводил беседу с собственными мыслями, подобно заправскому дипломату. Тем временем Мирай кинула тряпку в ведро и вышла в коридор.

Йонок оторвал взгляд от окна и направился обратно к скамейке; по совершенно непонятным для него причинам он всё же решил подождать девушку. Только спустя пару минут размышлений Йонок понял, что причиной этой оказалось банальное любопытство, и закатил глаза, попутно ругая себя за ребячество.

Вскоре он увидел, как Мирай вышла из храма и начала озираться по сторонам. Заприметив Йонока, она сразу же направилась к нему.

- Как вы себя чувствуете, сиволь? - спросила она, присаживаясь рядом.

- Терпимо, - буркнул он, не поворачиваясь к ней. Но потом всё же взглянул на девушку.

Их глаза случайно встретились. Он заметил необычный цвет её радужки: серо-голубые, с затемнением к внешнему краю. Внутренний её край имел золотистый оттенок и переливался на свету осеннего солнца.

- Что, нравится? - кокетливо спросила Мирай.

- Ни в коем случае, - мгновенно отрезал Йонок. - Рассказывайте, что там за проклятия такие, раз уж начали. И пока у меня голова варёная. Да я домой пойду, с женой разговаривать. Первый совет вроде как дельным оказался.

- Ну, нет. - Она мотнула головой. - С таким вашим настроем ничего не буду говорить. Какой толк, если меня всерьёз не воспринимают?..

Девушка отвернулась от Йонока и вальяжно расселась на скамье так, что ему пришлось потесниться. Подобное поведение изрядно смутило его. В тот момент она - как ему показалось - принялась совершенно беззаботно разглядывать кусты в глубине сада.

- А я-то думал, сейчас небылиц как наслушаюсь, - иронично произнёс он, пытаясь не выдать смущение. - Как скажу, что это всё бред собачий. Потом с чувством выполненного долга пойду восвояси и больше никогда к вам не вернусь.

Мирай посмотрела на него - на её лице читалось лёгкое недовольство.

- Вот как?..

- Ну, а что вы хотели? - Он пожал плечами. - Скажите спасибо, что мне всё равно на ваши тёмные делишки. Будь я на лет десять-двадцать моложе, подмена преподобного вам бы с рук не сошла.

- Про подмену преподобного, выражаясь вашими же словами, вы толком ничего не знаете, - вкрадчиво ответила Мирай. - А если бы и знали, то поняли бы, что ничего тёмного в ней нет.

- Тогда зачем всё это? Только не говорите мне, что по доброте душевной. Не поверю.

Мирай хихикнула и снова отвернулась от него.

- Ну и не верьте, - бросила она. - Больно мне здесь нужна ваша вера. И без неё хорошо справляемся.

Йонок удивился её странному поведению. Оно даже показалось ему отталкивающим. Несмотря на своё любопытство, он наклонился к ней и тихо произнёс:

- Честно говоря, вы, дорогая симма, мне не нравитесь. Кажетесь очень подозрительной. Так что я прямо сейчас встану и уйду отсюда. Оставлю вас наедине с вашими странными махинациями. Крутитесь в них и дальше.

- Дорогой сиволь… - мгновенно парировала Мирай. - Я-то кручусь, не беспокойтесь. А вот вы придёте домой, весь такой скептичный и праведный, а к вечеру опять перестанете находить себе место. Что там было с хозяином острова? Он, говорите, зовёт вас до сих пор с собой? Что в тринадцать, что под пятьдесят - видимо, так ничего и не поменялось. Добавились только морщины.

Её слова знатно кольнули Йонока, и он здорово разозлился. Однако быстро сумел вернуть самообладание и с достоинством ответил:

- Не посчитайте за комплимент, симма Мирай. Язык у вас, конечно, острый, не спорю. Только настоятельно рекомендую не перебарщивать с этим…

- Вы злитесь на меня? - с интересом спросила она, заглядывая ему в глаза. Девушка легонько склонила голову набок - в следующее мгновение её взгляд резко скользнул по его рубашке вниз.

Неожиданно для Йонока всё то напряжение, которое скопилось в нём за утро, вдруг сползло вслед за движением её глаз и плотно укоренилось между бёдер. Он поперхнулся и смущённо уставился перед собой.

Повисла тишина. Где-то в кустах беспокойно застрекотал кузнечик.

- Честно сказать, я в некоторой степени вами восхищаюсь, сиволь, - медленно проговорила Мирай, нарочито понизив голос.

- За что это? - спросил Йонок и бросил на неё короткий взгляд.

- Я заметила, что язвительные люди самые умные.

- Вот как… И кто вам до меня попадался?

- Не могу сказать. Тайна исповеди.

- Ясно. Впрочем прикрываться ею очень удобно, не правда ли? - Он ещё раз быстро глянул на девушку и вернулся к изучению травы под ногами.

Йонок почувствовал неожиданный толчок в правое плечо и резко повернул голову. Он увидел, как Мирай кладёт руку себе на колено.

- Нет, сиволь, язва. Всё-таки вы мне нравитесь. Прав был паук.

- Кто, простите?

- Да так… Друг мой. Который живёт у меня в голове.

Мирай наклонилась к нему.

- Я шучу, - добавила она ласково.

- Понятно, - ответил Йонок, глядя на свои ноги. Напряжение в его теле усилилось.

- Ну так что - придёте ко мне в понедельник вечером? Часикам, скажем, к семи? - кокетливо спросила девушка. - Можете ждать прямо здесь. Тут ведь хорошо сидеть, правда? Красотища сплошная!

- Зачем это?..

- За информацией, дорогой мой. Пока только за ней. Вы, кстати, пьёте?

- Да так. Периодически. Можно было бы и поменьше, конечно, но как-то всё... - В тот момент Йонок отругал себя за излишнюю откровенность. Он вновь чувствовал нарастающее беспокойство.

- Отлично! Тогда будем считать, что в понедельник нас ждёт праздник. Жаль только, что мы не можем точно знать, чем он закончится.

- В каком смысле?.. - Беспокойство внутри него усилилось.

- Пока не время, сиволь, - таинственно произнесла Мирай. - Но совсем скоро всё-всё узнаете…

- Ну, всё, хватит! - не выдержал Йонок, вскакивая со скамьи. - Я понял! Вы наверняка из секты. Тайны, проклятия, странные вопросы, праздники. И колбасит меня туда-сюда, как меня с юности не колбасило: то злюсь, то боюсь, то сознание теряю! То ещё что-то… - К его щекам подступил жар, и он мотнул головой, пытаясь отогнать его.

- Знаю, как вы работаете! - выпалил он следом. - Сначала выпытываете личное, даёте конфету, а потом захлопываете капкан. Читал я о вас. Неужто инчурская секта снова у нас объявилась?

Какой крепкий орешек оказался, - мысленно сказала Мирай пауку.

- Да потому что формулировки ты слишком уж интригующие выбираешь. Испугался он. Как бы чего не наделал со страху… - беспокойно ответил тот.

В попытке снять с себя клеймо прожжённой сектантки, которым её наградил Йонок, Мирай резко встала перед его лицом и зарядила ему смачную пощёчину.

- Никогда, слышите?! Никогда не смейте причислять меня к сектам! - выпалила она, тыча ему указательным пальцем в нос. - Вы не знаете меня и фантазировать про мою причастность к таким ужасным вещам не имеете права!

От внезапной пощечины Йонок опешил; слова Мирай звонко отдались в его голове.

- Ладно, - мгновенно отозвался он.

- Да что это за инчурская секта, не пойму? - спросил паук, переминаясь с ноги на ногу.

Понятия не имею. Надо почитать.

- Ясно. Хорошо сыграно, дорогая.

Надеюсь, это его успокоило.

- Надеюсь, мы друг друга поняли, сиволь, - строго проговорила Мирай, - и следом мягко спросила: - Болит? Дайте посмотреть.

Йонок рассеянно покачал головой.

- Не нужно… всё нормально…

- Принести вам лёд?

Он снова отказался.

- При всём моём желании, я не могу пока что раскрыть подробности, - спокойно сказала Мирай, присаживаясь рядом с ним. - Лучше всё-таки приходите ко мне в понедельник - я вас кое-куда отведу, и это отнюдь не сектантское логово. Там вы сами всё узнаете.

- Я подумаю, - тихо ответил Йонок.

Он вспомнил про срочные дела и посмотрел на часы; было уже без четверти двенадцать.

- Мне пора. Всего доброго, - коротко бросил Йонок и поднялся.

- Всего доброго, Йонок, - ласково попрощалась Мирай.

Она смотрела на него, пока тот, сгорбившись и засунув руки в карманы, шёл в направлении к выходу.

- Наверняка создаст нам проблем, - проворчал паук вслух. - Возьмёт и пойдёт к руководству с жалобой, что отец Елисей на самом деле не тот, за кого себя выдаёт.

- Ай, прекрати, - отмахнулась она. - Руководство церкви молится на отца Елисея. Если они даже узнают про меня, то скорее предпочтут оставить нашу с ним авантюру в тайне.

- Всё равно он мне не нравится. Больно уж истеричный.

Мирай рассмеялась.

- Так вот заподозрит тебя в чём-то нехорошем, решит проследить. А там, может, и того...

- Так, всё! Начиная с этого я больше ничего не хочу слышать. Мы договаривались, кажется.

- Моё дело предупредить. Решение остаётся за тобой.

- Вот именно.

Мирай опёрлась локтем о край колодца, запустила пальцы себе в волосы и принялась чесать макушку.

- Теперь ответь мне, паук, - сказала она задумчиво. - Что ты думаешь о нашем новом знакомом - кроме того, что он, как ты выразился, истеричный?

- Пятидесятилетний мужчина с душой мальчишки.

Она кивнула.

- Неудивительно, что его так пугает старость. Он толком-то и не пожил. То под одной юбкой, то под другой. Но его видение мира… и желание быть не таким, как все… Я ведь недаром спросила его про принадлежность к религии и прочему. Я живу сама по себе - и мне нужен такой же. А его желание чуда? Столь яркое и такое невыполнимое… Оно ведь как раз исполнится, если мы с ним начнём работать вместе.

- Ещё мне нравится, как с ним общается его подсознание, - продолжила размышлять Мирай. - Что-то на грани с мистикой, не находишь? При этом я не чувствую в нём ничего магического.

- Погоди, Мирай. Он не согласился на вторую встречу. И не факт, что согласится.

- Если так, то будет, конечно, печально. - Мирай с грустью поджала губы. - Но что-то мне подсказывает, что мы его ещё увидим. Но если нет - преследовать не буду, пусть живёт себе спокойно. А если да - у-у-у-х! Сработаемся на славу!

- Позволь мне выразить мои опасения? - спросил паук.

- Если они рациональные, то давай.

- Меня пугает перспектива того, что ты ненароком станешь третьей стороной в отношениях с его женой. С учётом того, что она плохо восприняла его прошлую измену.

В тот момент Мирай жутко удивилась.

- И с чего это вдруг мне становиться третьей стороной?

- Как он будет объяснять ей, куда пропадает после работы?

- Ах, вот ты о чём… Понятно. Да какая мне разница? Как захочет - так и объяснит.

- А если решит объяснить так, что она создаст нам проблемы?

- Каким таким образом?

- Не знаю… Пойдёт искать любовницу со своими подругами, как та женщина на той неделе. Или как другая, которая стёкла в доме любовницы побила.

- Эээ, братец, - проворчала Мирай. - Такими темпами мне придётся учесть его детей, домашних животных, друзей, знакомых, коллег и даже личного врача!

- Ты знаешь, что мои опасения не напрасны. Я бы сказал, но мы ведь договорились, - недовольно пробурчал паук, язвительно выделяя конец фразы.

- Да господи! Мне что - теперь всю жизнь всего бояться? Я тогда просто сяду и буду сидеть до самой своей смерти! - раздосадовалась Мирай. - Если мне суждено помереть молодой, то так оно и будет, как бы я ни старалась всё учесть. С моей-то жизнью…

- Нам нужно проследить за ним. Посмотреть, каков он в жизни, - неожиданно придумал паук.

- Вот ещё! В чужое бельё я не полезу…

- Полезешь. Или так - или я своего согласия не даю! - Он упрямо вскинул мохнатую голову.

- Ну, здорово!..- Сказала, что преследовать не буду, а тут, оказывается, буду. Ну, спасибо, паук, большое…

- Я всё сказал.

Оба какое-то время молчали. Только когда раздражение Мирай, наконец, сошло на нет, она, наконец, трезво оценила ситуацию. Девушка с сожалением обернулась к пауку и сказала:

- Мой бесценный страх. Твои суждения на самом деле не лишены рационального зерна. Прости, что так бурно реагирую.

- Прощаю. Кузнечики мне за это полагаются?

- Да, - ответила Мирай, смеясь.

Она аккуратно взяла среднего размера мохнатого паука со своего затылка и разместила его у себя на ладони.

- Знаешь, паук. До того, как я создала тебя, как отдельное существо, твой голос постоянно был в моей голове и не замолкал ни на секунду. Тогда я тебя ненавидела. Но сейчас ты мне дороже всех на свете.

Мирай принялась гладить мохнатого по маленькой голове, с заботой рассматривая чёрные капельки его глаз. От комплимента и приятных поглаживаний паук разомлел; он уютно сложил под себя лапки и задремал, пригревшись на октябрьском солнце.

***

Йонок вернулся домой лишь под вечер. Он был очень раздражён после автомастерской, где чуть не разругался с мастерами по поводу возросшей цены за починку Пегаса. Кроме того, из его головы никак не могла выйти ситуация в церкви. Зайдя в дом, он поздоровался с женой - та стояла у плиты и помешивала овощи в сотейнике. Йонок подошёл сзади и нежно приобнял её, вспоминая первый совет.

Мона застыла. Когда Йонок отпустил её, она молча продолжила готовить ужин.

Нам надо поговорить, - хотел было сказать он, однако посчитал, что после столь трудного дня начинать серьёзные разговоры не стоит, и передумал.

Вместо этого он подошёл к холодильнику и достал оттуда прохладную бутылочку Лот Огеля. Затем взял из серванта рюмку и направился к себе в комнату на втором этаже. Раздевшись, он завалился на кровать и залпом осушил первую стопку. После чего вытащил из прикроватной тумбы портсигар и подошёл к окну. Прохладный воздух окатил тело приятной волной.

Йонок вернулся в кровать и выпил ещё. Охмелев как следует, он сам не заметил, как невольно предался фантазиям.

Йонок сидел рядом с Мирай и слушал её бархатистый голос. Он о чём-то спорил с ней, но лишь в шутку. Он явственно ощущал, как озорные огоньки то и дело вспыхивали и гасли между ними.

От ярких образов в груди и в паху Йонока начало полыхать. Рука его машинально потянулась вниз, но он одёрнул её. Вместо этого он опрокинул подряд ещё три стопки, накинул халат на голое тело и деловито спустился вниз, к жене.

Та продолжала стоять у плиты. Йонок приобнял её сзади, жадно впился губами в тёплую шею и, улыбаясь, принялся целовать её как ни в чём не бывало. Он хотел было сжать её грудь, но вдруг услышал:

- Убери руки, Йонок. Этого не будет.

Нежность его сменилась презрением. Йонок отошёл от жены и хотел было сказать что-то язвительное, но на него вдруг нахлынула злобная досада.

- Да пошла ты! Сука каменная! Только и умеешь, что вы…ваться! - сквозь зубы процедил он. Затем резко развернулся и быстрым шагом пошёл обратно к себе.

Йонок влил в себя ещё четыре рюмки, выкурил дрожащими от гнева пальцами несколько вредных палочек подряд и заплакал.

Он повернулся лицом в подушку. Сквозь слёзы он во весь голос закричал:

- Я хочу умереть… Я не хочу так больше жить, господи!

Прожив всю свою боль без остатка, Йонок, наконец, смог провалиться в сон.

Ему снилась Мирай. Она сидела рядом и почему-то была недовольна им. Йонок, сконфуженно оправдывался. Однако вскоре они вдвоём прогуливались по побережью, освещённому лунным светом; Йонок рассказывал ей про остров, возвышающийся над морем, - она восхищённо внимала его словам.

- Мы можем отправиться туда вместе, - предложила Мирай.

И взяла его за руку.

- Можем, - согласился Йонок. - И отправимся. Только чуть позже.

Он взял её за талию, прильнул к сладким губам и принялся жадно целовать их. Мгновение спустя он положил девушку на прохладный песок и лёг между её бёдер. Йонок начал ритмично двигаться, ощущая невероятное блаженство, давно уже забытое им.

Прибой позади них шумел всё сильнее. Морской ветер приятно окутывал голую спину Йонока. Наконец, большая волна окатила его с ног до головы.

От неожиданности он проснулся и понял, что с ним приключилось неладное.

Выругавшись, Йонок смял испачканную простыню и лёг обратно, пытаясь всеми силами удержать приятный сон. Но вместо этого провалился в пустоту и проспал так до самого утра.

[1]День Великого Часа ежегодно празднуется 28 августа. Праздник посвящён окончанию гражданской войны, которая произошла на территории бывшего государства Рет в 1850 году - и привела к распаду страны на Маврет (на востоке) и Иврет (на западе). Великий Час - момент подписания временным правительством пакта об окончании войны и разделении Рета на два независимых государства.

[2]Столица государства Маврет

Глава третья

Его разбудил звонкий голос:

- Пап, ты почему ещё спишь? Мы разве сегодня никуда не поедем?

Йена залезла к отцу на кровать и присела рядом. Прохладные ноги девочки приятно коснулись его плеча.

Смирившись с тем, что ему больше не дадут поспать, Йонок хотел было ответить дочери, что уже встаёт, однако на него вдруг обрушились воспоминания. Он рывком сел в кровати и обхватил гудящую голову ладонями.

Йонок вспомнил, что именно сказал Моне вечером и, зажмурившись, застонал.

- Пап, ты чего?..

- А?

- Ты чего, говорю? Мычишь…

- Мычу? А, да. Ничего, солнце. Я скоро встану.

Йонок легонько похлопал девочку по плечу. Она сидела рядом с ним в клетчатой рубашке, заправленной в светло-бежевую юбку - комплект, который он подарил ей на день рождения. В ушах блестели, переливаясь на утреннем солнце, бриллиантовые шарики. Девочка выглядела обеспокоенной.

Какая же она красивая, - подумал Йонок, глядя на неё. - И какой же я мерзкий рядом с ней…

Ему вспомнился прекрасный сон, который, однако, теперь не вызывал ничего, кроме отвращения.

Как собаке кость. Приходи, говорит, ко мне, расскажу тебе о чудесах. Конечно, как же. Дурак. Идиот!- принялся ругать себя Йонок.

Сорока восьми лет-то мне не хватило, чтобы перестать верить в глупости!

- Мама какая-то расстроенная. Она сказала, что ты вчера взял коньяк и пошёл к себе.

- Больше она тебе ничего не сказала? - испуганно спросил он.

- Нет. А должна была?

Йонок покачал головой. И тут же поморщился от сильной тошноты.

- Там немного оставалось, и я допил, - стыдливо ответил он, озираясь по сторонам. Ему на глаза попались окурки, лежащие на столе рядом с пепельницей.

- Ох, чёрт… Солнышко, давай ты пока выйдешь из комнаты, и я приберусь?

- Пап, всё в порядке, - снисходительно ответила Йена. - Мы все знаем, что ты куришь. Можешь перестать прятаться.

- Я не хочу быть для тебя плохим примером, - возразил Йонок, беря пепельницу в руки.

Йена потянулась к нему и попыталась забрать её со словами:

- Я отнесу.

- Нет! - выпалил Йонок. - Не отнесёшь. Вот ещё. Не хватало дочери за отцом дерьмо убирать.

- Пап, прекрати, - взмолилась Йена. - Не люблю, когда ты такой.

- Какой? - удивлённо спросил Йонок.

- Не знаю. Слишком… жертвенный. Мне от этого не по себе.

Он взглянул в глаза дочери.

- Правда?

Йена кивнула. Она всё же забрала у отца пепельницу и сгребла туда руками пепел, рассыпанный на столе. При виде её испачканных ладоней у Йонока сжалось сердце, и он отвернулся.

- Иногда я думаю, что недостоин своих детей. И что они слишком взрослые для своего возраста, - тихо проговорил Йонок.

Он не видел того, как Йена улыбнулась, расправляя скомканное одеяло. Но как только девочка потянулась к простыни в углу, резко вскочил и успел схватить её первым.

- Это я сам уберу, - возразил он, пытаясь не выдать смущение.

- Ты сегодня какой-то странный, - Йена нахмурилась. - У тебя всё хорошо?

- Конечно, солнышко! - ответил он, глупо улыбаясь. - Просто я… эээ… Коньяк на неё пролил. Руки испачкаешь, липкими будут. Зачем оно тебе…

- Ну ладно. Как скажешь. - Йена заметно удивилась.

Йонок издал сдавленный смешок и, почёсывая затылок, решил оправдаться:

- Понимаешь, солнышко… Вчера у моей коллеги родственник умер. Вирий предложил нам выпить вечером за упокой. По стопке, чисто символически. Но я как-то долго не пил, решил вот бутылочку добить. Мало там было, стояла почём зря.

- Ладно, пап, - смеясь, ответила Йена. - Это у какой твоей коллеги?

- У Мирты, - соврал Йонок. - Новенькой. Не думаю, что я успел тебе про неё рассказать.

- Не, не знаю такую, - со скучающим видом ответила девочка. Разобравшись с уборкой, она взяла в руки пепельницу и бутылку с рюмкой и собралась выйти из комнаты. Однако зачем-то положила всё это обратно и повернулась к отцу.

- Вы с лета спите с мамой отдельно, - в очередной раз подметила она.

Йонок ощутил щемящую тоску, что мигом сдавила его грудь, и ответил, пытаясь при этом выглядеть непринуждённо:

- У нас просто временные трудности. У взрослых так иногда бывает.

- Это из-за того, что она отказалась ехать с нами в пещеры? Ты ведь так хотел. Да и мы, честно говоря, хотели.

- Нет, солнышко, не из-за этого. У меня самого тогда не было возможности взять отпуск. Да и у мамы были дела. Ещё брата твоего мы собирали - ты сама видела, какая была морока.

- Сам он как будто не мог собраться, - фыркнула дочь. - Вечно за него всё делают…

- Не говори так. Он не мог заниматься всем самостоятельно.

- Ты же ведь смог тогда. В прошлом.

- Я - одно дело. У меня выбора не было. Мне бы никто не помог. Но я помню, как мне тогда было страшно. Я не хотел, чтобы с Сильвером произошло так же.

- Понятно, - вздыхая, ответила Йена. - Но он всё равно засранец. Родители его какой уже месяц не разговаривают, а ему всё равно. Даже не спрашивает про вас ничего.

- Ты тоже не будешь спрашивать, как уедешь от нас, - подмигнул Йонок. - В Сардарине жизнь знаешь как затягивает.

- Неправда, - Йена гордо мотнула головой. - Я не буду делать, как брат. Я буду вам всё время писать и спрашивать, как у вас дела!

Йонок рассмеялся и потрепал дочь по белокурой голове.

- Ладно, ладно. Посмотрим ещё на вас, симма.

- А про маму врать не надо, - проворчала Йена, убирая руку отца. - Ты рядом с ней только и делаешь что молчишь. Или нелепо шутишь. А она только раздаёт указания. А на шутки твои реагирует тогда, когда я рядом. Думаешь, я по-твоему совсем глупая и не замечаю этого?

- Солнышко… - жалобно вмешался Йонок.

- Погоди! Я договорю. Вы и раньше, до её этого Лекса, несколько месяцев так себя вели. Она что, опять себе кого-то нашла?

- Прекрати, - предостерёг он, чувствуя, как начинает злиться.

- Опять какого-нибудь проходимца, который её цветами с грядки поманит? - не унималась Йена. - А Сильверу опять будет всё равно! Он будет сидеть и молчать. Маменькин сынок!

В тот момент Йонок не смог себя сдержать и всё-таки сорвался:

- Прекрати!! Ты знаешь только то, что видела, и уже с какого-то перепугу решила навешать каждому по ярлыку! По-твоему я что, такой хороший? И мать с братом такие плохие? Между прочим, если помнишь, брат за всех вас там вступался, когда Лекс чудить начал. Или ты помнишь только то, что хочешь помнить?

Он тут же умолк, понимая, что выбрал неподходящий тон. Губы Йены задрожали. Она, однако, продолжала упрямо смотреть на отца.

- Не только, - буркнула девочка.

- Спасибо и на этом, - язвительно ответил Йонок. - А то я же не учил своих детей смотреть на реальные факты. О том, например, что у нас с вашей мамой всегда было не гладко. И что при этом мы оба изо всех сил стараемся, чтобы у вас всё было хорошо.

Из глаз Йены полились слёзы, но Йонок продолжил говорить:

- Думаешь, что можешь вот так просто объявить маму и брата своими врагами? Они же - по твоему очень нескромному мнению - ведут себя как-то неподобающе, верно? Я же не учил тебя видеть людей целиком, со всеми их особенностями, и не делить мир на чёрное и белое. Или учил?

- Учил, - тихо ответила Йена.

- Да, учил. Но почему-то ты всё равно продолжаешь так делать. Знаешь, дочь, тебе ведь пятнадцать лет стукнуло. Пора бы уже перестать капризничать, что твои родители ведут себя не так, как тебе бы этого хотелось.

Йонок строго смотрел на дочь. Та, кажется, довольно стойко сносила все слова, что очень удивило его. В глубине души Йонок даже обрадовался этому. Несмотря на то, что сердце его нещадно болело.

- И последнее. Мне надоело, что ты в упор не замечаешь за братом хорошего. А он, между прочим, нянчил тебя с самых пелёнок. Ни на шаг от тебя не отходил. Ночью вставал, чтобы тебя покормить. И стоял за тебя горой. Вспомни тех мальчишек во дворе. Или как он каждый раз вмешивался, когда мы тебя ругали за шалости? То, что он сейчас начал заниматься своей собственной жизнью, меня искренне радует. У него скоро будет своя семья. И собственные семейные проблемы.

Йонок шумно выдохнул.

- Тебе пятнадцать. Ты живёшь своей жизнью юной девочки, и никто тебе не мешает. Пора уже научиться принимать родных такими, какие они есть. И не лезть туда, куда не просят. Скандалим - ладно, бывает, не твоего ума дело. Видишь такое - идёшь заниматься своими делами. Всё ясно?

- Я хочу нормальную семью! - выпалила Йена и, разрыдавшись, хотела было выскочить из комнаты. Но Йонок успел удержать её.

- Отпусти!! - крикнула она ему в грудь.

- Нет, - спокойно сказал Йонок. - Если ты сейчас уйдёшь, то решишь, что я тебя не люблю. Но я люблю тебя больше жизни.

Он закопался в её волосы и начал баюкать. Как когда-то, совсем давно.

- Я хочу нормальную семью, - повторила Йена сквозь слёзы. - Как у других. Чтобы папа и мама были весёлыми.

- Ты не знаешь, что в других семьях, солнышко. И никогда не узнаешь. У них свои скелеты в шкафу. Мы ведь тоже для других выглядим счастливыми.

- Иммабель говорит, что мне повезло с родителями. И не только она, - вспомнила Йена, всхлипывая. - Но я в это не верю.

- Мы - обычная семья, - возразил Йонок. - И нет смысла сравнивать нас с другими.

Йонок взглянул в заплаканное лицо дочери. Его сердце защемило ещё сильнее, но он всё же решил закончить мысль:

- Все мы - я, мама, Сильвер - любим тебя всем сердцем. Но имеем право вести себя так, как считаем нужным.

- Я поняла, - тихо произнесла девочка и обняла отца в ответ.

- Хорошо. Боже…

Йонока тошнило. Несмотря на это, он продолжал крепко обнимать дочь.

- Мир? - спросил он, едва сдерживая позыв. Йена взглянула на него заплаканными глазами и кивнула.

- Мир.

- Я тебя люблю. Помни об этом.

- И я тебя люблю, папочка, - промямлила она и судорожно вздохнула.

- Иди пока вниз, дочурка. Я скоро приду.

- Хорошо, пап.

Йена собрала вещи, оставленные на столе, и вышла из комнаты. Как только дверь закрылась, Йонок подбежал к окну. Его вывернуло прямиком на грядку клубники.

- За что мне всё это, - взмолился он, отпрянув от окна и вытирая рот ладонью. - Какое паршивое утро. Ненавижу выходные.

Он накинул халат, сгрёб в охапку треклятую простыню, осмотрелся и вышел из комнаты.

Зайдя в ванную на втором этаже, он кинул простыню на пол и опёрся ладонями о край умывальника.

На него из зеркала смотрело худое похмельное чудовище.

- Какой кошмар, - застонал Йонок.

Первым делом он застирал стыдные пятна на простыне. Потом принял душ. Взглянув на себя в зеркало ещё раз, он, наконец, увидел привычное лицо - и не смог не заметить прибавившиеся морщины. С тяжёлым сердцем Йонок вышел в коридор и спустился на первый этаж. На кухне за круглым столом сидели в обнимку жена и дочь; Йена плакала матери в плечо и извинялась.

Мона вопросительно взглянула на Йонока.

- Всё нормально, - ответила она девочке, глядя супругу в глаза. - Я всё понимаю. Поэтому не сержусь, когда ты мной недовольна.

- Я люблю тебя, мама! - завыла Йена, и плечи её судорожно затряслись.

Мона продолжила гладить дочь и недовольно смотреть на Йонока. Тот стыдливо опустил глаза.

- Всё хорошо, - повторила она. - Просто такое вот утро выдалось. И вечер. Особенно вечер. Да, папа? Сколько рюмок вчера в себя влил?

Уловив язвительный тон в вопросах, Йонок закатил глаза и отвернулся от жены. Он решил, что ему незачем стыдить себя за слова, сказанные ей накануне, и налил себе горячий кофе.

Утро в доме Перреров плавно перетекало в обед. Йена с матерью активно хлопотали на кухне, собирая сэндвичи для пикника.

Йонок никак не мог собраться с мыслями. Он поймал себя на том, что ходит из угла в угол и пытается пристроиться хоть куда-то, но везде получал отказ; жена игнорировала его больше, чем обычно, а дочь во всю гоняла Йонока с кухни, заявляя, что справится со всем сама.

- Пап, ты только наводишь суету, отойди, пожалуйста! - нервно бросила она, когда отец полез в кухонный шкафчик за джемом. Глядя на её серьёзное личико, Йонок вздохнул и подумал о том, что, вероятно, когда-то в будущем его собственная любимая дочь устанет от самостоятельности, к которой так стремится сейчас, и придёт к нему с проблемами.

Буду ли тогда в состоянии помочь ей?- спросил себя Йонок.

Ему отчаянно хотелось курить, но подобного рода мысли отрезвили его. Он накинул плащ, вышел во двор и сел в старое уличное кресло.

Опустошив, наконец, похмельную голову, Йонок принялся вдыхать свежий осенний воздух. Солнце едва выглядывало из-под светло-серых облаков, что медленно ползли по голубому небу на юго-восток.

Было невероятно тихо. Иногда только Йонок слышал сонное жужжание насекомых.

Ему вдруг вспомнился старый дом, в котором прошло детство, пышные кусты малины и крыжовника, порванная в нескольких местах плетёная железная изгородь, сваленные в углу доски. Уличные качели посередине, что остались как напоминание о потерянной отцовской любви. Старый колодец и серо-зелёная грибница причудливого вида в стыках меж его камней.

Йонок любил эти воспоминания. Иногда он думал о том, каково было бы вернуться в них, хотя бы на минуту, и через них снова взглянуть на мир наивными глазами мальчишки. Неожиданно Йонок вспомнил момент, который, как ему казалось, забылся уже довольно давно. Перед его глазами всплыли яркие тёплые образы, и он улыбнулся.

Двор. Всё те же кусты малины с маленькими бледными ягодами. Под одним из них зачем-то вырытая яма с ведром; внутри Йонок увидел небольшого дикого хомяка: тот отчаянно пытался вылезти наружу, царапая маленькими коготками по её стенкам. Мальчик вызволил зверька из ловушки, пришёл с ним к матери и с гордостью сказал, что отныне будет его хозяином. Мать снова начала истерить и заявила, что не потерпит зверья в доме. Когда вернулся отец, она в подробностях рассказала ему обо всём и назвала Йонока непутёвым. Отец, однако, лишь потрепал мальчика по голове и несмотря на вопли матери сказал, что тот может оставить хомяка себе.

Йонок уже не помнил отцовского лица.

Где-то через полгода тот ушёл из семьи и больше не вернулся. А спустя тридцать с лишним лет в Эльминте[1] его, замёрзшего и с бутылкой в руках, нашли соседи.

Кажется, я иду к тому же, - помрачнев, подумал Йонок.

Прошу вас, не затягивайте разговор с женой. Иначе будет совсем поздно, - раздался в голове голос преподобного.

Йонок тут же встал с кресла и зашёл обратно в дом. Пока Йены не было на кухне, он подошёл к Моне, крепко обнял её и и тихо проговорил:

- Прости меня, идиота. Прости за всё. Я понимаю, сколько боли причинил тебе, - он провёл кончиком носа по шее супруги. - Давай мириться. Хватит нам уже друг от друга бегать.

Молчание, что послужило Йоноку ответом, начало сводить с ума с самых первых секунд.

- Мона, пожалуйста… Прошу тебя… ради детей…

- То, что мы делаем ради детей, тебе разве недостаточно? - неожиданно спросила она.

- Нет. Недостаточно.

- Увы, ничем не могу помочь. А теперь пусти меня. - Она резко отдёрнулась. - И больше не выводи Йену на слёзы.

Йонок отстранился от жены.

- Скажи мне, почему ты такая? - жалобно спросил он, стараясь говорить как можно тише. - Почему мы просто не можем сесть за стол и поговорить? Как нормальные люди?

Мона продолжила собирать корзинки как ни в чём не бывало.

- Нам не о чем разговаривать. И прекрати разводить скандал. Подумай о дочери.

- Подумай о дочери?.. Когда это враньё стало проявлением заботы о детях, скажи мне на милость?!

В тот момент раздался звонкий голос Йены:

- Мам, я нашла!

Йонок заставил себя замолчать.

- Хорошо, - сказал он шепотом. - Не хочешь - не надо.

Иди и поговори с женой, да, Мирай-Елисей? Это твой единственно верный ответ?

Молчаливое негодование переполняло Йонока. Он коротко ответил дочери на её вопросы, едва улавливая их суть, после чего поднялся к себе и достал пару вредных палочек из портсигара.

Наверху, среди крепкого дымного облака, Йонока накрыло спасительное безразличие. Через некоторое время он выкинул окурок в окно, вышел из комнаты и спустился вниз.

- Итак, семейство! Выдвигаемся через двадцать минут. Кто не успел, я не виноват, - громко распорядился Йонок. Йена ойкнула и тут же побежала наверх.

Он сел за стол и равнодушно произнёс:

- Знаешь, дорогая. Я думаю, ты права. Нечего ломать то, что - хоть и криво - но работает.

***

Удивительно, но остаток субботы прошёл для семьи Перерров весьма недурно. Йонок играл и веселился с дочерью на поляне и словно окунулся в те времена, когда она была ещё совсем малюткой. Впервые за долгое время почувствовал себя хоть немного счастливым.

После игры Йена придумала написать письмо брату, где рассказала о погоде, конкурсе художников в школе, а также о последних новостях Пагея - и не забыла упомянуть, что семья любит его и очень ждёт приезда на каникулы из столицы.

- В конце напиши, чтобы не забывал отдыхать, - посоветовал Йонок, когда прочёл его.

- Хоть Силя меня и бесит, но когда его нет рядом, я очень скучаю, - призналась девочка, пока запечатывала конверт. - Ладно, не будем сегодня о грустном. Праздник всё-таки! Настало время обеда, сиволь!

Девочка деловито достала из коробки сервиз, принялась раскладывать на него сэндвичи, фрукты и конфеты и разлила по чашкам ароматный жасминовый чай. Во время трапезы Йонок пытался измазать её раскрасневшиеся щёки джемом, а Йена держала отцовские руки, пытаясь отодвинуть их от себя, вопила и громко смеялась.

Мона не проявляла к игре никакого интереса. Лишь в самом конце она заботливо вытерла джем с лица дочери, поправила волосы и воротник и улыбнулась ей.

После обеда они вдвоём снова пошли играть в пинг-понг. Мона же удобно устроилась под тёплым пледом в тени раскидистого дуба. Зачитавшись, она не заметила, как уснула.

Немного погодя с ближайшего дерева на поляну неожиданно слетела сорока. Она начала деловито расхаживать рядом с Моной и внимательно разглядывать её чёрными бусинками глаз. Когда птица насмотрелась как следует, она подлетела к покрывалу, на котором стояла посуда и корзинка с продуктами, и принялась искать съестное.

Однако ей на глаза попалось кое-что поинтереснее. Недолго думая, сорока схватила с покрывала блестящий предмет - как раз в тот момент Мона проснулась и взглянула на покрывало заспанными глазами.

Тогда же в церкви Святого Войтека паук, который сидел на перевёрнутой цветастой чашке, как следует выругался на сороку за её своевольство. А также на Мирай - за то, что она ослабила контроль, чтобы доесть кусок пирога со столовой.

- Стой, зараза! - крикнула Мона, заприметив в клюве сороки заколку дочери.

Она подбежала к покрывалу, но было уже поздно. Мона проводила взглядом воровку, пока та улетала в сторону деревьев, и с досадой покачала головой.

О пропаже заколки, подаренной отцом на её последний день рождения, она сообщила дочери только тогда, когда они собирались ехать обратно.

- Да, жаль, конечно, - грустно ответила Йена. - Ну и ладно. Дадим сороке возможность тоже быть красивой.

Йонок подмигнул ей.

- Тебе она всё-таки больше идёт, - подметил он.

По дороге домой семейство Перрер посетило почтовое отделение, где Йена отправила письмо в столицу, и заехало в продуктовую лавку в центре Пагея. Когда все трое, нагруженные припасами на неделю, вышли из лавки, они не могли не заметить маленького серого котёнка, который неожиданно образовался возле левого колеса Пегаса.

- Какая прелесть, - воскликнула Йена. - И совсем нас не боится, надо же. Кис-кис-кис!

- Не надо его звать, - вмешалась Мона.

Подойдя к котёнку, она попыталась прогнать его ногой. Тот отодвинулся немного назад и вновь преспокойно сел на тротуар.

- Мам, перестань! - возмутилась Йена. - Он же, наверное, голодный. Не гони его.

Держа в руках авоськи с овощами, девочка подошла к котёнку. Тот поднял на девочку голову и жалобно мяукнул.

- Мышей лови иди. Их на улице полным-полно. У нас ничего просить не надо, - строго сказала Мона.

- Ну, мам! Вот всегда ты так. А мне вообще-то без Грызя нашего стало тоскливо.

- Нет, дочь, и ещё раз нет. Грызь был очень хорошим котом, умным. Но при этом мороки от него тоже было много. Ты сама помнишь.

- Да не много с ним было мороки! - обиженно буркнула Йена. - Его надо было просто сразу отучать по столам лазать. Ну а блох и Силя с улицы притаскивал. Морока с ним - это, по-твоему, нормально, а с Грызем - видите ли, неудобно. Пап, ну скажи что-нибудь, а?

Йонок вздохнул. Он не любил вмешиваться в чужие разговоры, особенно когда речь шла о взаимоотношениях жены и дочери. Йонок молча смотрел на котёнка, размышляя, как лучше ответить девочке.

- Тебе ещё два года с нами жить. Ты когда уедешь учиться, с собой его не забёрешь, - устало сказал он.

- Заберу! - возразила Йена.

- Нет, не забёрешь. Тебя с ним в общежитие не пустят.

- Вы с мамой не разговариваете, и мне от этого грустно и одиноко. Так хотя бы с котёнком буду играть. Назову его Тучкой. Буду заниматься им сама, командам всяким научу. У него вон какие глазки умные! Сидит себе спокойно, смотрит на нас. Прям как человек, пап, смотри!

Пока дочь говорила, Йонок равнодушно рассматривал котёнка. Тот озирался по сторонам. Как только девочка замолчала, котёнок перевёл взгляд на Йонока и кивнул ему.

Медленно. Совсем как человек.

От неожиданности Йонок схватился за грудь и выпалил:

- Вы это видели?

- Что? - хором спросили жена и дочь.

- Кошак мне кивнул только что!

Мона, так и не дождавшись, когда муж откроет машину, подошла к нему и сама взяла ключи из его кармана.

- Ты видела? - обратился он к ней.

- Нет, не видела, - безразлично ответила она. - Лучше бы машину открыл. Стоим тут с сумками.

Йонок, словно в трансе, продолжал стоять и смотреть на котёнка, разинув рот. При виде этого Мона тяжело вздохнула, сама открыла машину и поставила сумки на заднее сидение.

- Пап, ты чего? - спросила Йена, кладя свои авоськи рядом.

- Я? Эээ… Ничего. - Он опустил глаза - и снова резко взглянул на него. Тот развалился на тротуаре и принялся вылизывать задние лапы. Йонок зажмурился и потряс головой.

- Ладно, ничего особенного, - пробурчал он.

Однако, призадумавшись, добавил:

- Хотя выглядело совсем не по-кошачьи. Прямо так, знаете - медленно и чётко, вверх, вниз и ещё раз вверх… Они же всем телом обычно прижимаются… а не так…

Мона посмотрела на своего совершенно непутёвого, как ей показалось, мужа, и иронично выгнула бровь. Не сказав ни слова, она обошла Пегас и села на заднее сидение, придерживая рукой сумки.

- Эх, папа… - Йена снисходительно погладила отца по голове. - Ты прям как Ювор с соседнего двора. Воздух у него якобы сверкал. А это оказалось отражение от конфетной обёртки у чучела огородного. Всех взбаламутил. Давно я его не видела, кстати.

- Это тот, который…

- Йонок! - громко перебила Мона. - Прекращай, слышишь? Закрыли тему.

Йена вопросительно взглянула на неё.

- А что такое?

- Ничего, доча. Садись в машину, - ответила Мона.

- Он в канализацию упал, солнышко, - задумчиво вмешался Йонок. - Его утром в пятницу нашли. Мы не хотели тебе говорить, чтобы не пугать.

- Тем не менее ты всё же решил сказать, - нарочито громко сказала Мона, злобно глядя на мужа.

- Да, решил, дорогая. Ей в этом мире жить. И он отнюдь не мягкий и пушистый.

- Вот как… - задумчиво произнесла Йена. - Ювор как - жив?

- Нет, дочка. К сожалению, нет.

О том, что вместо мальчика были найдены куски мяса, налепленные на перебитый скелет, который торчал из решётки канализационного отстойника, Йонок естественно умолчал.

Котёнок тем временем подошёл к Йене и принялся тереться о её ногу. Девочка присела на корточки и начала гладить животное в ответ.

- Ну какая ты лапа, я не могу. Давай, кивни ещё раз. Сведи папу с ума окончательно, - ехидно произнесла девочка.

Ну какая же язва. Вся в отца, - подумал Йонок, закатив глаза. Затем сел за руль и завёл мотор.

Как будто коты кивать не умеют, - думал он. - Опять ты, старина Йонок, развёл детский сад.

Йонок начал злиться. Когда Йена наконец села на заднее сидение и захлопнула за собой дверь, он чересчур резко тронулся с места.

- Аккуратнее можно? - фыркнула Мона.

- Да я педаль только проверить хотел, - соврал Йонок. - Дальше нормально поедем.

Пегас успел проехать лишь несколько метров, когда Йена закричала:

- Пап, стой! Останови машину!

- Зачем? - удивлённо спросил Йонок.

- Меня сейчас стошнит!

Он резко затормозил и обернулся.

- Он бежит за нами, - дрожащим голосом сказала девочка, глядя в зеркало заднего вида. Неожиданно для Йонока дочь резко выскочила из машины и побежала назад. Поровнявшись с котёнком, Йена подобрала его с дороги - тот тут же вцепился в её кофту и уткнулся в плечо. С совершенно непоколебимым видом Йена снова села в машину.

- Я заберу его с собой. И буду заботиться о нём, - сказала девочка, насупившись. - Или я с ним, или без него. Но тогда завтра ноги моей дома не будет!

- Это ещё что за слова? - возмутился Йонок.

- Нормальные слова. Вам, значит, ругаться можно, а мне кота завести - нет? Несправедливо.

Йонок сокрушённо вздохнул и посмотрел на Мону через переднее зеркало. Их взгляды встретились. Мона мгновенно отвернулась к окну.

- Ладно, дочь, - вынужденно согласился Йонок. - Но если увижу кучи там и сям по углам, пеняй на себя.

Йена показала отцу язык и обратилась к котёнку:

- Теперь ты мой. Веди себя хорошо, Тучка. Да, тебя теперь так зовут, запомни.

Йонок усмехнулся и тронулся с места.

Оставшуюся часть пути семейство ехало молча.

- Отлично. Наш план сработал, - сказала Мирай вслух. Она лежала на своей кровати и наблюдала глазами котёнка убегающую вдаль дорогу через заднее стекло.

- Поздравляю, дорогая, - ответил паук; в этот раз он сидел на подушке подле её головы.

Всю дорогу котёнок сидел на плече у Йены. Чувствуя, как его маленькая мохнатая голова подпрыгивает на кочках, девочка заботливо придерживала её ладонью.

- Ну что, семейство, - скомандовал Йонок, как только Пегас остановился возле массивных ворот гаража. - Пушистого давайте сразу в дом. Пусть заценит, как ему крупно повезло. А мы пока дружно перенесём вещи.

Новое жилище пришлось Тучке по душе. Он принялся увлечённо разнюхивать каждый уголок: изнутри дом выглядел внушительным и довольно зажиточным, как и снаружи.

Котёнок испуганно пригнулся, когда услышал громкий голос, который донёсся с улицы:

- Здравия вам, соседи!

Он сиганул под кресло и затаился, замечая на крыльце низкорослого мужчину в пиджаке и кепи, сдвинутой на бок. Из кармана его клетчатых брюк свисала причудливая цепь; та описывала дугу и уходила назад, за поясницу.

Йена оторвалась от чистки кукурузы, подошла к приоткрытому окну и помахала ему.

- Здравствуй, золотко. Папаня ваш где? - отозвался незнакомец.

- Он разве не на улице? - громко спросила Йена.

Девочка хихикнула при виде Йонока: тот подкрался к соседу сзади и выпалил:

- Тут я!

Незнакомец отшатнулся и схватился за сердце.

- Господи помилуй… Йонок! Ты меня в могилу хочешь свести?

- Тебя разве сведёшь. Куда это ты такой распрекрасный намылился?

- А тебе всё скажи.

Мужчина повернулся к Йоноку и зачем-то начал пристально его рассматривать.

- Что это у тебя? - спросил он.

- Где?

- Вот тут.

Он указал пальцем на лоб Йонока. Тот потёр его ладонью и обнаружил у себя на пальцах тёмные разводы.

- А, это… Да масло. Всё никак не могу с течью разобраться.

- Так ты ж его хотел в мастерскую отдать, разве нет? - поинтересовался мужчина, заглядывая за распахнутые ворота гаража, в котором отдыхал Пегас.

- Хотел… И отдал. Но забрал обратно - с такими ценами за ремонт.

- Ой, не говори. - Сосед поморщился. - Обдирают, как липку. И не стыдно такие ценники заламывать?..

- А что они сделают, Илия? Если мы страдаем на комбинате, то что говорить про мелкие конторы, которые сами себя содержат. Им-то самим нужно запчасти закупать. И семьи кормить. Но теперь всё, нет поставок… Профукали красоту…

- На заграничных харчах-то хорошо жилось, - проворчал тот, уперев руки в бока. - А как начали жить на своих - сразу, видите ли, тяжело стало.

Йонок ничего не ответил.

- У вас пополнение, я смотрю, - сказал Илия, замечая серого котёнка под креслом. Он встал одной ногой на крыльцо, чтобы рассмотреть малыша как следует.

Мирай едва смогла удержать Тучку, чтобы тот не сиганул с кухни.

- Кажется, ты начинаешь уставать, - шепотом предостерёг паук.

- Дослушаю и отпущу его. Надеюсь, котёнок останется в доме, - ответила девушка, массируя ноющие виски.

- Слушай, Йон. Ты как - свободен сегодня вечером? - спросил Илия.

- Да вроде. - Йонок почесал затылок. - А что такое?

- Ну как что?.. Сам понимаешь. Пятница, преподобный. Мы новостей от тебя ждём, а ты молчишь.

- О как! Новостей, значит, - ехидно отозвался Йонок. - Думаете, новости хорошие?

- А что - разве нет?

- Ты мне сначала скажи, куда идёшь. Тогда я скажу про новости.

- Какой же ты всё-таки жук. - Илия покачал головой. - Ладно, скажу. Помнишь выставку двадцать девятого августа? На площади?

Йонок кивнул.

- А помнишь ту пышногрудую?

- Учительницу-то? Конечно, помню. Вас с ней тогда весь Пагей запомнил. - Он усмехнулся.

- Да ну, скажешь тоже, - отмахнулся Илия. - Просто разговаривали, ничего такого. Но это тогда. А сегодня у меня с ней свидание.

- Ух ты. Поздравляю, - искренне порадовался за друга Йонок, невольно прокручивая в голове внушительный список его прежних пассий.

- Спасибо. - Илия снял кепи и поклонился. - Теперь давай ты. По тебе вообще непонятно, понравилось или нет.

- Живописное у меня лицо, не правда ли? - Йонок подмигнул другу. - Хрен разгадаешь, что на душе.

- Да не томи ты…

- Ладно. Расскажу тебе эту невероятную историю…

- Только попробуй! - крикнула Мирай в пустоту комнаты, слушая испуганное верещание паука. - Только посмей рассказать, Йонок! Я ж тебе житья не дам, зараза!

Мирай усилила контроль над Тучкой; при этом она ощутила перебои со связью. Однако всё же приготовилась в случае чего прыгнуть им под ноги Йонока, чтобы отвлечь его.

- Историю про то, что ответ мне подошёл просто идеально! - неожиданно для всех его слушателей сказал Йонок - разумеется, имея в виду только первую часть ответа. - Я бы даже сказал, что как ключик к замку. Это я сегодня, когда с похмелья мучился, понял.

- Да неужели? - удивился Илия.

- Я сам удивился. Подробностей я уж разглашать не буду. Таинство исповеди как-никак.

- Да неужели!! - с облегчением выдохнула Мирай. - Ну спасибо тебе, дорогой…

- Да что ты, что ты! - Илия замахал руками. - Даже не вздумай говорить! А то вон, понарассказывают, а потом удивляются, что это у них после исповеди сначала всё нормально было, а потом опять шиворот-навыворот. Разболтали свою удачу.

- Это ты про кого?

- Дай-ка вспомнить. - Он потёр лоснящуюся залысину и задумался. - Еремей, например. Сам себе беду накликал, я считаю. Не надо было ему таинство раскрывать.

- Еремей? Ты помнишь такого? - спросила Мирай паука.

- Помню. Тот, который с матерью жил и на передовую никак попасть не мог. Не отпускала она его. А ты ему сказала идти туда, куда его тянет. Вот он и пошёл. И погиб там.

Мирай закусила губу.

- Зато какой радостный от меня вышел. Аж светился.

- Матери его об этом скажи, Мирай…

- Знаю-знаю, - с тяжелым сердцем ответила девушка. - Такой вот у меня теперь имидж. Волшебной феи. Взмахиваю палочкой и говорю людм то, что они хотят услышать.

- Не всегда. Иногда ты даёшь действительно дельные советы. Например, с Йоноком про его жену мне очень понравилось.

- Спасибо… только чует моё сердце, что он хотел бы услышать от меня Да съезжай ты от неё уже, дорогой! Чего яйца-то мнёшь? Нечего тебе там ловить, в этом браке...

- Погоди. - Паук прислушался. - Теперь они говорят про Курума. Ха! Ему-то точно совет на пользу пошёл.

Йонок и Илия смеялись.

- Ты помнишь, как он всем жаловался, что о его проблеме никому нельзя говорить? - спросил Йонок.

- Ага. Настолько никому, что чуть ли не всему Пагею по пьяни рассказал, - весело отозвался Илия. - А что у него было, напомнишь?

- Жена его при её жизни ревновала ко всем, - принялся вспоминать Йонок. - А когда та концы откинула, Куруме во снах стали голые женщины являться. И, по его же пьяным словам сам отец Елисей, видите ли, сказал ему пойти в публичный дом и спустить там все свои сбережения.

- Точно-точно! - восхитился Илия. - Устроил ему преподобный приятный сюрприз!

Услыхав это, Йонок засиял.

- Ага, - хохотнул он. - Как и мне!

Однако через секунду улыбка сползла с его лица.

- Слушай, друг… Я очень благодарен вам за вашу с Симоном помощь… Но всё же, несмотря на чудеса, мне, видимо, суждено остаться при своих проблемах.

Илия покосился на друга.

- Я тебя не понимаю, - обеспокоенно сказал он.

Йонок бросил короткий взгляд на кухонное окно, за которым маячил силуэт Моны.

- Одно дело - получить совет. А совсем другое - следовать ему. В моём случае, чтобы следовать, нужно согласие второй стороны.

- Ясно, - вздохнул Илия. - Как я всегда говорил - от женщин одни проблемы.

Спустя несколько минут совершенно бесполезного, по мнению Мирай, диалога о женской голове и о жутких проблемах, таящихся в ней, друзья, наконец, распрощались.

Тучка, который всё это время прятался под креслом, обмяк, повалился на пол и тяжело задышал.

***

- Мне плохо, - пожаловалась Мирай после того, как разорвала связь с котёнком. - Как же болит голова…

- Отдохни, дорогая, - заботливо произнёс паук.

- Что толку, что я на него смотрю? - возмутилась девушка. - Что такого мне в нём нужно увидеть, чтобы ты был точно уверен?

- Человека можно узнать только по мельчайшим деталям, - возразил паук.

- Да нет тут никаких мельчайших деталей… Он просто ходячая драма и всё. Да к чудесам до сих пор тянется, как ребёнок.

- Ну а для меня Йонок пока тёмная лошадка, - предостерёг паук. - Если мало знать , трудно будет его контролировать.

- А с чего ты вдруг решил, что ему нужен контроль? Опять хочешь снизить все риски?

- Да. Угрозы вполне реальны, и ты это знаешь не хуже меня.

- Как мне всё это надоело, - жалобно отозвалась Мирай. - Иной раз думаю о том, что надо было сделать тебя немым.

- Как мы вдруг запели, смотри-ка! - возмутился паук. - Может быть, ты хочешь, чтобы я вовсе исчез?

- Ну уж нет. Я без тебя с ума сойду.

- Вот и всё, - обиженно буркнул паук. - Ты меня создала таким, какой я есть - теперь принимай и неси за меня ответственность. И не тыкай мне, что я что-то неправильно говорю.

- Ну ладно-ладно, - виновато ответила Мирай, перекладывая паука на тумбочку перед кроватью. - Кузнечиков хочешь?

- Не подкупай меня едой.

- Тараканов тогда. Сладких таких, хрустящих…

Паук помедлил. Потом покачал головой.

- Ну давай, ладно… - проворчал он.

Мирай прикрыла глаза и тихо проговорила:

- Только отдохну сперва. Голова раскалывается, зараза… - Она постучала себя по груди. - Ты тоже там отдыхай, слышишь? Тебе ещё сегодня работать.

Мирай укрылась с головой шерстяным одеялом и совсем скоро мирно засопела.

Очнулась она, когда на улице было совсем темно. Чертыхнувшись, Мирай взглянула на спящего на столе паука и пошла проверять тараканью ловушку в углу комнаты.

Ловушкой был сетчатый мешочек, надетый на кольцо из металлической проволоки. Кольцо держалось на нескольких коротких деревянных палочках, достаточно широких, чтобы по ним могла ползать всякая насекомая живность. Верх мешочка закрывал лист бумаги, разрезанный на три створки, по краям которых были приклеены крошки зефира.

В мешочке копошились несколько жирных тараканов. Мирай аккуратно сняла мешочек с кольца, завязала его и положила рядом со спящим пауком. А сама села на кресло рядом со столом и закрыла глаза.

- Проекция, - скомандовала она. Из её груди вылетело едва различимое прозрачное облако небольших размеров. По очередному мысленному указанию Мирай оно просочилось через щель в оконной раме и устремилось в небо.

Проекция[2] летела над уставшим за день Пагеем. Город освещался тусклым светом фонарей и казался Мирай, смотревшей на него через проекцию, очень уютным. Совсем скоро та пролетела центральной площадью перед Домом Совета Социаля и приземлилась через улицу от Дома - в знакомом дворе с аккуратными клумбами, мастерской и старым креслом, приставленным к одной из её стен. На счастье Мирай, она нашла Тучку шныряющим рядом с забором на соседском участке и без труда вселилась в него.

Тучка мгновенно замер. Он медленно пошёл в направлении к дому, пробрался через кошачий лаз внутрь, пересёк кухню и принялся взбираться по лестнице наверх, неуклюже перебирая лапами.

Двери комнат на втором этаже были плотно закрыты. Тучка шкрябал по ним и прислушивался.

В комнатах было тихо. Котёнок сел рядом с лестницей и принялся размышлять о дальнейших действиях.

Слева по коридору неожиданно отворилась дверь, из неё вышел силуэт, одетый в светлую ночную сорочку, и направился в туалетную комнату в конце коридора. Недолго думая, Тучка тут же шмыгнул внутрь.

Вскоре Мона вернулась обратно и обнаружила в своей кровати сюрприз в виде котёнка.

- Ах ты, зараза! - шикнула она. - А ну иди с кровати. Кыш!

Тучка не шелохнулся.

- Кыш, говорю! - Мона махнула рукой в его сторону. В ответ котёнок вальяжно развалился на свежих простынях.

- Совсем сдурел? - шёпотом спросила у него Мона, присаживаясь на край матраса. - На чистую кровать.

- Ну и что ты мне сделаешь, коза? - сказала Мирай, сидя у себя в комнате.

Неожиданно для неё Мона принялась гладить котёнка по животу. Мирай спохватилась и попыталась замурлыкать им, но у неё не получилось.

- Хороший киса, хороший, - ласково сказала женщина и прилегла рядом. - Грызь тоже хорошим был. Ласковым. Мурлыкал, правда, когда его гладили. А ты что-то молчишь.

Мирай попыталась воспроизвести нечто похожее на мурлыканье. Вместо этого из глотки Тучки вырвался какой-то непонятный хрип - от него Мона прыснула со смеху.

- Это что такое? - весело спросила она, - Ты поросёнок что ли?

Котёнок взглянул ей в лицо. При тусклом свете луны оно вдруг оказалось невероятно красивым, даже несмотря на морщины. В взгляде Моны Тучка заметил озорные огоньки, которых не было видно раньше - всё это время жена Йонока казалась Мирай отчуждённой и вечно чем-то недовольной. И не вызывала у неё ничего, кроме осуждения.

Они лежали вдвоём, покуда у котёнка не начали слипаться глаза. Однако он тут же взбодрился, когда услышал тихий плач.

Тучка вскочил на лапы и сунулся носом в мокрое лицо Моны. Женщина взяла котёнка на руки и взглянула на него заплаканными глазами.

- Переживаешь что ли за меня? - тихо спросила она.

Тучка, не мигая, смотрел на неё.

- Эх, Тучка… Совсем неживая я стала, - жалобно сказала она. - Не то что раньше. Помню, весёлая такая была, жизнерадостная. Вечно устраивала вокруг себя праздник. Куда вот только всё это делось…

- Вот бы прилетел ко мне волшебник на воздушном шаре!.. И забрал бы меня с собой. В прекрасную далёкую страну, где нет печали и все живут счастливо. Хочу там дружную семью, и чтобы в ней все друг друга любили по-настоящему, никогда не покидали и радовали каждый день. Я ведь всю жизнь этого хотела… но мечта моя в этой жизни уже вряд ли сбудется…

Мона положила котёнка рядом с собой. Вскоре она успокоилась и уснула, оставив недоумевающего Тучку наедине со своими мыслями.

- Что у них вообще происходит? - спросила Мирай. - Кажется, я перестала что-либо понимать.

- Очевидно лишь то, что им мешают застарелые обиды, - отозвался со стола паук. После пробуждения он принялся сонливо кусать таракана в мешочке.

- У них у обоих в душе по снежному кому… но друг с другом они молчат. - Мирай задумчиво почесала бровь. - А что если действительно стать третьей стороной, чтобы у них разразился скандал и они, наконец, выговорились?

- Не советую тебе лезть, Мирай. Это их семья - не твоя. Тем более что скандал может закончиться разводом.

- Может быть, я им так, наоборот, помогу? Как с той женщиной по имени Ирмалая, помнишь? Кому я посоветовала устроить череду ссор по пустякам, чтобы у них с мужем вернулась страсть, как в первые годы совместной жизни?

- С Йоноком совсем другая история, и ты это знаешь. И вообще, помоги-ка себе сначала! - недовольно пробурчал паук. - С таким чудесным даром живёшь в церкви и получаешь минимальное жалование. Работа твоя, конечно, интересная, не спорю, но для хорошей жизни она не годится.

- Пуская моя жизнь бедная, но в ней зато есть много свободного времени на личные дела. Так что меня пока всё устраивает, - возразила Мирай. - А что касается Йонока…

Она задумалась.

- Не знаю… Я, конечно, лезть не буду. Ты прав, не моё это дело… но помочь всё равно хочется…

- Мирай!

- Да всё-всё! Я просто говорю. И делать ничего не буду. Взрослые люди как-никак - сами разберутся.

Мирай зевнула и оборвала связь с котёнком.

Тучка испуганно вскочил и спрыгнул вниз. Его тут же стошнило на ковёр.

После того, как проекция вернулась, Мирай захотела выйти на улицу и немного прогуляться. Часам к пяти утра она пришла домой, вытащила из прикроватной тумбы маленькую заколку, украденную нахальной сорокой у дочери Йонока, и решила тайком вернуть её, разработав для этого довольно необычный план.

[1]Город, расположенный по-соседству с Пагеем

[2]Часть магической энергии, которая выходит из заклинателя, вбирает в себя малую часть его клеток, отсутствие которых не вызывает нарушения процессов его жизнедеятельности, и может свободно перемещаться в пространстве, поддерживая связь с заклинателем и потребляя энергию его тела для движения.

Глава четвертая

6 октября 1922 года.

Несмотря на приятную субботу, утро воскресенья началось для Йонока тяжело. Так, как довольно часто в последние месяцы начинались его выходные. Едва проснувшись, он захотел курить; портсигар же успел опустеть ещё вчера, аккурат перед тем, как хозяин его лег в кровать. Йонок валялся в кровати и тупо смотрел в потолок. Он вдруг начал задыхаться; из глаз полились слёзы.

Судя по голосам и грохоту посуды снизу, его маленькая семья уже проснулась и готовила завтрак. Йоноку было стыдно от мысли, что придётся спуститься к ним в таком состоянии.

Он закрыл глаза; впереди предстали морская пелена, украшенная мириадами звёзд, и тёплый пляж мерцающего голубоватого песка. У кромки воды виднелись невиданной красоты ракушки больших моллюсков. Йонок представил тихий прибой: под ним моллюски открывали свои дома, оголяя перламутровые бусинки. Йонок услышал шум океана - величественный, наполняющий душу неистовым трепетом. В тот момент он испытывал чувства, недоступные ему здесь, дома, в его родном Пагее. Перед глазами Йонока вдруг предстал Хозяин острова. Ему показалось, что тот поманил его к себе. Сердце Йонока затрепетало.

- Пап!! - раздалось на лестнице. - Спишь?

Йонок рывком сел в кровати. Через несколько секунд он уже стоял, уткнувшись в мягкие локоны дочери, которые пахли новомодным шампунем с табличек бульварной рекламы.

- Ты чего? - спросила Йена.

- Ничего, доченька. Всё в порядке.

Они простояли так довольно долго. Йонок едва мог сдержать слёзы.

- Ну всё, па - па. - Девочка попыталась вывернуться. - Пирог сгорит.

- Пирог?

- Да, морковный пирог. По бабушкиному рецепту.

Когда это старушка стала вдруг такой любезной?- спросил он себя и отпустил дочь. Та тут же сбежала вниз.

- Тише! Не разбейся… Носишься как чертяка, - крикнул Йонок ей вслед.

Спустя несколько минут он сел за стол, сгорбившись и не поднимая на родных глаз.

- Так! Это что за новости? - раздался недовольный голос дочери прямо над ухом. Девочка довольно грубо хлопнула отца по спине. - Ругаешь меня за осанку, а сам-то?

Йонок резко выпрямился.

- Когда это бабуля успела передать тебе рецепт?

- Как это когда… Я каждую неделю к ней хожу.

- Ах, вот как. - Он задумался. - А я где в этот момент бываю?

- На работе, пап, - рассмеялась дочь. - Просыпайся уже. Солнышко-то давно уже встало.

- А как она с тобой говорила?

- Да как обычно. Ворчала, мол, юным особам гулять после шести вечера не должно, да ещё и в шумных компаниях. Ей, видите ли, про меня соседки всякое говорят.

- А ты что? - испуганно спросил Йонок.

- А что я? Сказала, что папа с мамой мне разрешили, вот и гуляю. Не ко мне вопросы.

Йонок ухмыльнулся.

- Хитрая какая. Вся в отца.

Заприметив на себе строгий взгляд Моны, Йонок уткнулся в пустую тарелку, на которой, оказывается, уже лежала горячая глазунья.

- Твоя бабушка отчасти права, - обратилась Мона к дочери. - Ты действительно довольно часто приходишь домой поздно. И мы всегда за тебя волнуемся.

- Да что ей будет, - вмешался Йонок. - Меня весь Пагей знает. Никто мою дочь тронуть не решится.

Мона, как обычно, ответила красноречивым молчанием, из-за чего Йоноку по привычке захотелось резко встать и уйти. Но вместо этого он принялся довольно сердито уплетать завтрак.

- В своём доме как будто чужой, - с досадой промямлил он, набивая рот масляной репой.

В тот момент у Йонока перед глазами предстал образ матери, и он невольно предался неприятным воспоминаниям. Одного кривого выражения лица старухи и её недовольного взгляда было достаточно, чтобы убить в нём любое проявление счастья. Их формальное общение, сложившееся с годами, успокаивало и удручало одновременно, вызывая ощущение непрожитой доселе тоски. Старушечий голос матери уже не действовал на Йонока, однако тот, юный её голос, неприятный и строгий, плотно засел в голове. И прямо сейчас, смотря вместе с ним в тарелку, говорил:

Муж из тебя никудышный. И отец. И в семье у тебя непорядок. А ты только и делаешь, что витаешь в облаках!

- Хватит! - выпалил Йонок в ответ голосу, нечаянно выплюнув полупережёванную зелёную горошину.

На него покосилась дочь.

- Так, сон просто вспомнился, - замялся он. - Там… Впрочем неважно.

Йена снисходительно взглянула на отца и начала вдруг тихонько петь:

- Папка странный у меня. Он - тяжёлый случай. Бёрет волыну у коня и петлёй закручивает…

- Йена!! - в один голос выпалили Мона и Йонок - и невольно переглянулись. В глазах жены будто бы сверкнул озорной огонёк, но Йонок решил, что ему показалось. Мона тут же отвернулась от него, а Йена с гордостью вернулась к завтраку.

- Папка выйдет с ним во двор, - отхлебнув сок из стакана, продолжила напевать девочка. - И чуть-чуть по…

Увидев строгое отцовское лицо, Йена сузила глаза.

- Ладно-ладно, молчу.

- Что за песенки такие похабные?! - возмутился Йонок

- А что? - Она развела руками. - Так сейчас шести-семиклашки поют. Не мы.

- Какой кошмар… Бабушке такие потрясающие дифирамбы выдать не решишься, надеюсь?

- Я что, сумасшедшая? Нет, конечно.

- Ну и дела-а-а… - протянул Йонок, поспешно отправляя в рот первый кусок пирога, приготовленный дочерью.

Тот оказался просто восхитительным. Йонок жевал его и мычал от удовольствия. То ли от вкуса пирога, то ли оттого, что его приготовила горячо любимая дочь, Йонока предательски пробило на слезу. Чтобы скрыть потеплевшие глаза, он опёрся лбом о расправленную ладонь и склонил голову к тарелке.

Когда Йонок расправился с трапезой, он придал себе деловой вид и громко сказал:

- Так, домашние мои. Всё было очень вкусно, всем спасибо. А теперь мне нужно отлучиться.

- Куда это? - Йена недовольно вздёрнула нос.

- А тебе всё скажи, - Йонок подмигнул ей. - К Симону я. Ножи точить для мясорубки.

На деле Йонок решил пойти в самый дальний магазин, чтобы набить портсигар. Но, выйдя из дому в разгар ослепительно-жёлтой осени, решил перед этим как следует прогуляться.

Пройдя в глубину улицы Адвета Скимина, на которой стоял дом Перреров, Йонок завернул на Парковую, потом на Дом Советов Социаля. Здание Дома - чуть ли не единственное большое строение на весь Пагей, не считая стадиона, - грандиозно возвышалось над чернеющими клумбами, сонными автомобилями у подножия его и одноэтажными домами по периферии. За Домом показались яркие палатки октябрьской ярмарки, расположенные по бокам пешей улицы, рядом с ними суетился народ. Пройдя многоголосый гул и запахи южных пряностей, вяленой рыбы и свежей выпечки, Йонок дошёл до фонтанов на исходе палаточных рядов и сел на свободную скамейку.

Стояла безветренная погода. Йоноку было тепло и очень приятно нежиться на октябрьском солнышке. Щурясь, он ловил отблески водяной игры фонтана; какие-то случайные прохожие, молодые люди лет двадцати, присели на один из его невысоких мраморных бортиков и продолжили разговаривать друг с другом. Йонок не понимал, о чём они говорят, да и не хотел понимать. Он слушал лишь их приятные юные голоса и вспоминал свою молодость: как когда-то давным-давно, будто в прошлом столетии, он, будучи маленьким, много раз бывал на том самом месте. Тогда ещё не было ни фонтана, ни ярмарки, ни пешей улицы; вместо всего этого здесь был раскинут местный базар, довольно крупный, как помнил Йонок. Сюда он ходил с матерью и помогал ей тащить нагруженные продуктами авоськи.

Однажды он, по обыкновению, стоял рядом с ней и переминался с ноги на ногу, утомившись от долгого хождения. Он ныл матери и выпрашивал у неё медовые шарики. Мать отвечала отказом, ссылаясь на нехватку денег. Йонок же до последнего верил, что получит своё хрустящее сокровище. Сам не зная как, он, держа по авоське в руках, очутился возле лавки со сладостями. И, как завороженный, смотрел на шарики в стеклянной банке, сглатывая слюну. Пока, наконец, не был пойман разозлённой матерью и не получил от неё нагоняй за самовольство.

Теперь же Йонок мог позволить себе скупить за раз все медовые шарики, имеющиеся в Пагее и, вероятно, за его пределами. От этой мысли он усмехнулся, представляя, как рядом с ним материализуется мальчишка лет двенадцати, а вокруг них двоих лежат целые горы хрустящего, свежего и невероятно вкусного лакомства.

- Ты бы тогда объелся ими и помер, дружище. И меня б тут не было, - обратился Йонок к возникшему в голове образу.

Следующие четверть часа Йонок целенаправленно шёл на окраину Пагея, в местные трущобы с заброшенными домами, ещё двадцать лет тому назад покосившимися от землетрясения. Дома эти практически никто не захотел восстанавливать; сейчас же среди многообразия их довольно часто можно было заметить дух новизны: то были красивые и ровные домишки, представленные местным в качестве Нового Пагея.

Йонок встал напротив одного их таких домов со свежей тёмно-красной черепицей и виноградом, уже успевшим разрастись по переднему фасаду, стоял и смотрел прямо, не видя, однако, ни белых стен, ни черепицы, ни того самого винограда. Вместо этого он видел свою маленькую родину: старый домик, поросший двор с качелями и поленницу дров у левой стены - то, что было снесено уже довольно давно. Сердце его сдавило ностальгией.

Йонок немного постоял перед домом и медленно побрёл прочь.

Теперь уже бесцельно бродя по трущобам, Йонок вспомнил про маленькую речку и мост, перекинутый через неё. В надежде на то, что хотя бы одно из детских чудес всё же смогло сохраниться, Йонок ускорил шаг. Он подошёл к небольшому прилеску с редкими деревьями, нырнул внутрь и принялся вспоминать пути-дорожки юности.

Лес становился всё гуще и выглядел для Йонока совершенно чужим. Не припоминая дороги, Йонок успел было отчаяться, но всё так же упрямо шёл вперёд, жадно цепляясь глазами за каждую мелочь. В конце концов Йонок всё же узнал среди стволов знакомую тропку, отмеченную по бокам крупными валунами. До ушей его донёсся шум воды. Вне себя от радости Йонок побежал впёред. Он остановился прямо на том самом мосту, опёрся на верёвочный парапет и взглянул вниз.

На него обрушились воспоминания.

Шесть лет - маленький Йонок идёт вслед за отцом и боится лесных зверей, ведь они непременно хотят его утащить. Отец успокаивает мальчика. В конце - они стоят вдвоём на мосту и смотрят вниз на тёмные потоки воды.

Восемь лет - Йонок открывает друзьям, среди которых уже был Симон, прелести игры на выживание. Мальчишки решают залезть под мост и осторожно спускаются по отвесным камням. Йонок падает и ломает ногу.

Одиннадцать лет - Йонок стоит на мосту один и кричит на мать, ведь она так и не остановила отца, когда тот собирал вещи - вместо этого женщина ушла из дома, оставляя сына биться в истерике.

Отец на прощание поцеловал мальчика в лоб и сказал:

- Такова жизнь, сынок. И с этим ничего не поделаешь. Оставляю маму на тебя.

Крику мальчика вторит звонкое эхо.

Двенадцать лет…

Тринадцать лет - в поисках пещеры из сна Йонок вновь возвращается на мост, чтобы найти её по ту сторону реки.

Четырнадцать…Пятнадцать… Мост забывается, как постепенно уплывает из памяти и отец. Место их занимают мечты о будущем.

Шестнадцать.

- Прощай, малютка Пагей!

Семнадцать…Двадцать два…Двадцать пять…Двадцать девять…

Тридцать два.

- Привет, старина Пагей. Тряхнуло тебя, смотрю, как следует.

Тридцать пять…Сорок…Сорок пять…

Сорок восемь.

- Ну, здравствуй, Чернушка. Столько лет прошло, а ты ничуть не изменилась. Всё такая же забытая миром, как и прежде.

Йонок долго смотрел на быстрый тёмный поток, раскинувшийся внизу. Дыхание его стало ровным и глубоким, печаль и тревоги смогли, наконец, раствориться в монотонном шуме воды.

Немного погодя он испуганно отшатнулся, когда рядом на парапет обрушилась взъерошенная сорока. Та принялась пристально разглядывать его чёрными бусинками глаз, поворачивая голову то вправо, то влево.

- Что, тоже гуляешь? - усмехнувшись, спросил Йонок.

Он немного понаблюдал за ней и решил медленно подкрасться. К его счастью, сорока вовсе не собиралась улетать. По-хитрому сузив глаза, Йонок подошёл ещё ближе. А потом ещё. И ещё.

Пока не оказался в полуметре от неё.

- Ты что, родная? Болеешь что ли? Улететь не можешь? - с сочувствием спросил Йонок.

Птица отпрыгнула от него, но как-то неуклюже; как только лапы её снова коснулись парапета, она потеряла равновесие и, лишь раскинув крылья, смогла сесть ровно.

- Надо было выбрать того, кто меньше сопротивляется, - беспокойно сказал паук, сидя на плече Мирай.

- Дело не в объекте. А во времени, - возразила она. - Наш друг уже успел устать, слишком долго ведём наблюдение.

- И зачем ты к нему так близко, Мирай? Опасное дело.

- Подружиться хочу.

- Как можно подружиться через сороку?

- Да шучу я. Ты же знаешь план. Нам надо, чтобы он заинтересовался и пошёл за нами.

- Я сразу тебе сказал, что против этого плана. Но ты, как всегда, меня не слушаешь.

- Тише…

- Точно, болеет, - заключил для себя Йонок, разглядывая птицу. Из головы её, которой та продолжала неистово крутить, торчало вверх перо. Йонок расхохотался, смотря на это весёлое зрелище. Однако, когда сорока перестала двигаться и зависла в одном положении, уставившись на Йонока, он тут же умолк.

- Эй, ты чего это? - обеспокоенно спросил он у птицы.

Та продолжала смотреть на него прямо в упор.

- Она не слушается меня! - возмутилась Мирай. - Зависла, зараза!

- Так, ну всё! - выпалил Йонок. - Хватит мне на неделе странных персонажей. Давай, пернатая, улетай!

Йонок помахал перед её клювом ладонью - сорока не шелохнулась.

- Да что это такое, в конце-то концов! Я что, с ума схожу? - Он начал как следует злиться.

Тем временем птица продолжала сидеть неподвижно, подобно чучелу. Наблюдая эту довольно жуткую картину, невольно Йонок попятился назад.

- Господи… да что же это? - взмолился он и закрыл ладонями глаза.

Сквозь пальцы он увидел, как птица внезапно дёрнулась и камнем упала с парапета.

Йонок опустил руки, осмелился медленно подойти к месту, где она сидела, и взглянул вниз.

Сорока лежала на большом валуне. Она извивалась и хлопала одним крылом. Йонок вдруг вспомнил о мозговых паразитах, что живут в головах диких животных, и его страх сменился жалостью, которая мгновенно улетучилась, когда птица резко вскочила и так же жутко, как и в первый раз, взглянула на Йонока теперь уже снизу.

- К чёрту! - в сердцах выпалил он и быстрым шагом пошёл прочь.

По пути у Йонока заныло под ложечкой. При других обстоятельствах ему бы представились рёбрышки в медово-горчичном соусе из забегаловки по пути в ГОК[1] - сейчас же он ощутил лишь неприятную тошноту, подступившую к горлу, и ему пришлось сбавить шаг. Йоноку хотелось поскорее добраться домой, зайти к себе в спальню, плотно зашторить окна и укутаться в одеяло с головой ото всех будущих котов, птиц, кроликов и прочей божьей твари, которые в очередной раз решат совершить над ним злую шутку.

Он отчаянно пытался объяснить случившееся всего-навсего влиянием мозговых паразитов, но почему-то никак не мог. Вместо этого напугался ещё сильнее. Его ноги сами собой подкосились, вынуждая сесть прямо на холодную землю.

- Мозговые паразиты. У неё мозговые паразиты… - бормотал он. - Мозговые паразиты заползают в её мозг. И мой мозг. Я схожу с ума. Мозговые паразиты в моей голове…

Йонок захохотал во всё горло, как сумасшедший, и принялся растирать себе запястья.

- Мозговые паразиты. Точно ведь! Ах вы, паразиты такие…

- Плохо дело, - подметил паук. - Своими действиями ты окончательно сделаешь из него сумасшедшего.

- Мне нужно передохнуть. Из-за этой упрямой сороки мои силы не исходе.

- Когда ты уже перестанешь их выбирать?.. Возьми вон воробья какого-нибудь, а сволочь эту упрямую отпусти.

- Ладно… Ты прав.

Тем временем Йонок продолжал повторять одну и ту же фразу, покуда ягодицы его не начало сводить от холода. Только тогда он медленно поднялся, выдохнул и сказал в воздух:

- Плевать. Делайте со мной что хотите. Я и так уже довольно давно не в себе.

Он вяло вышел из леса, доплёлся до ближайшей лавки и заполнил портсигар. Потом дошёл до парка, сел на первую попавшуюся скамейку и чиркнул спичкой. Взгляд его расфокусировался, когда он, не отрываясь, смотрел на детские горки и лавки с мороженым, расположенные у входа в парк. Мир вокруг него вдруг стал ослепительно ярким, и он зажмурился.

Его начало потряхивать. Йонок выкинул окурок, обхватил себя за локти, сгорбился и отрывисто задышал. После чего закрыл глаза.

Как мне теперь нормально жить и работать? Я же, очевидно, схожу с ума!- думал он.

Йонок поднял тяжёлые веки, взглянул на мир сквозь плотную пелену и принялся легонько качаться взад-вперёд.

Немного погодя он увидел воздушного змея, запутавшегося в кроне высокого дерева, и вспомнил, как запускал похожего со своими детьми. А также как водил их на ярмарку, помогал с домашним заданием. И лечил, когда они болели. Память о детях вернула Йоноку контроль над собой. Он мысленно обращался за приятными воспоминаниями ещё и ещё, чувствуя, как вновь наполняется ими, - те, в свою очередь, помогли ему забыть о треклятой сороке.

Йена ещё раз и ещё и ещё будет печь мне морковный пирог, зная, что отец всегда будет хвалить её, как в первый раз. А сын никогда не скажет о своих проблемах, чтобы не расстраивать семью. Ну а я… А что я? Я сижу здесь и боюсь зверей в лесу…