Kitabı oxu: «Тени академии»

Name: Тени академии
Author: Reven Black

Reven Black

Şrift:

АКТ I. «ЯКОРЬ»

Глава 1. «Тени Академии»

Я всегда знала, что ад пахнет не серой, а мокрым камнем и воском.

Академия «Ноктюрн» встречает меня именно так: холодным дыханием подземелья, тяжелым запахом оплавленных свечей и чем-то еще — сладковатым, будто цветы на могиле. Я стою в главном холле, сжимая ручку потертого саквояжа. Взгляды студентов скользят по мне, как пальцы по грязной ткани.

— Стипендиатка, — произносит кто-то за спиной, растягивая слово. Оно оставляет во рту привкус плесени.

Я не оборачиваюсь. Привыкла. В приюте, где я выросла, тоже шептались за спиной — правда, там хотя бы не притворялись, что улыбаются. Здесь улыбаются. Все. Даже портреты бывших ректоров, развешанные по стенам, следят за мной маслянистыми глазами, и уголки их губ приподняты в вежливом оскале. Я прохожу мимо, стараясь не смотреть на рамы. Одна из них — с трещиной по стеклу — провожает меня поворотом зрачков. Я ускоряю шаг.

Меня зовут Эйра Вейл. Мне девятнадцать. И я здесь потому, что моя сестра умирает.

Точнее — потому что я заключила сделку с людьми, которые умеют торговаться со смертью. Они сказали: «Твой дар уникален. Ты — якорь. Учись, и мы поможем твоей сестре». Я не спросила, что они возьмут взамен. У меня не было выбора. У Миры осталось полгода, если не меньше, и каждая неделя в этом месте — еще один шанс для нее.

Но сейчас, стоя в очереди на регистрацию, я чувствую, как моя уверенность тает. Аристократы вокруг одеты в черный шелк и бархат, их руки унизаны перстнями с гербами, а на шеях — цепочки с печатями родов. Я — в своем единственном платье из плотной шерсти, с заплаткой на локте, которую старательно зашивала ночью. Мои волосы — темные, прямые, неухоженные — собраны в узел, но все равно выбиваются прядями. Я выгляжу вороной среди павлинов. И павлины это знают.

— Вейл? — произносит регистратор, тощий мужчина с кожей, натянутой на череп, как пергамент. — Стипендия «Особый дар». Кровь?

— Что? — не понимаю я.

— Кровь. Твоя родословная. Кто твои родители?

Я молчу. В приюте мне говорили, что я подкидыш. Ни имени, ни рода. Только шрам на левом запястье — тонкая линия, будто кто-то пытался перерезать мне вену, но передумал.

— Не знаю, — говорю я ровно.

Он поднимает бровь, но ничего не записывает. Просто ставит печать на моей карточке — черную, с силуэтом ворона — и машет рукой:

— Факультет Некромантии. Первое занятие через час. Не опаздывай. Лорд-ректор не любит ждать.

Я забираю карточку. Под пальцами бумага кажется теплой, будто ее только что вынули из печи. Я иду по коридору, и мои шаги гулко отдаются в тишине. Каменные стены увиты темным плющом, который шевелится, когда я прохожу мимо, — не от ветра, а сам по себе. Свечи в черных канделябрах горят синим пламенем, и от этого света лица статуй кажутся живыми.

Аудитория некромантии — в подвале. Я спускаюсь по винтовой лестнице, вдыхая запах сырости и чего-то еще — металлического, как кровь на языке. Дверь приоткрыта, и я слышу голос:

—...магия — это не сила. Это сделка. Вы даете, вы берете. И если вы недостаточно сильны, чтобы заплатить, — платит кто-то другой.

Я вхожу. Аудитория — амфитеатром, с каменными скамьями, уходящими вниз, к круглой площадке в центре. На площадке — пентаграмма, вырезанная в полу, и в ее центре стоит человек в черной мантии. Профессор Морвейн — я знаю его по описанию: худой, с длинными седыми волосами, заплетенными в косу, и глазами цвета болотной воды. Он смотрит на меня, и я чувствую, как что-то холодное скользит по моей коже, будто меня ощупывают изнутри.

— А, стипендиатка, — говорит он. — Садись. Мы как раз начинаем.

Я нахожу свободное место на верхней скамье, подальше от всех. Рядом со мной — девушка с идеальной осанкой и волосами цвета лунного света. Она не смотрит на меня. Никто не смотрит. Это хорошо. Я привыкла быть невидимой.

Профессор Морвейн продолжает:

— Сегодня мы поговорим о контроле. Некромантия — это не просто поднятие мёртвых. Это умение удержать тьму в узде. Тот, кто не может контролировать свою магию, — не некромант. Это ходячая бомба. И сегодня один из вас покажет нам, что бывает, когда контроль потерян.

Он делает паузу. Тишина становится густой, как сироп.

— Принц Каэль. Прошу.

Я слышу, как воздух в аудитории меняется. Студенты выпрямляются, кто-то шепчет, кто-то отводит взгляд. Я поворачиваю голову и вижу, как с нижней скамьи поднимается фигура.

Он высокий — выше всех в этой комнате. Тёмные волосы, небрежно зачёсанные назад, открывают бледное лицо с острыми скулами и глазами цвета оникса. На нём чёрная рубашка с высоким воротом, без гербов, без украшений — только перстень с печатью на левой руке. Когда он идёт к пентаграмме, я замечаю, как от его пальцев срываются тонкие струйки тьмы — чёрные, как чернила, они стекают вниз и впитываются в пол.

Он не смотрит на профессора. Не смотрит на студентов. Он смотрит прямо перед собой, и в его глазах — пустота. Не надменность, не скука. Просто пустота, как в колодце, куда бросили камень и не услышали всплеска.

— Как вы знаете, — говорит Морвейн, — принц Каэль — обладатель древней крови, которая даёт ему огромную силу. Но эта сила имеет цену. Тьма внутри него голодна. И сегодня мы увидим, насколько он может её сдержать.

Каэль останавливается в центре пентаграммы. Он поднимает руку, и пол под ним начинает дрожать. Я чувствую это даже на своей скамье: вибрация отдаётся в костях. Студенты замирают.

— Вызов, — произносит Каэль, и его голос — низкий, ровный, без эмоций. — Я покажу контроль.

Он щёлкает пальцами. И тьма взрывается.

Я не успеваю моргнуть, как аудитория погружается в чёрный туман. Он выползает из пентаграммы, как живой, — густой, маслянистый, он цепляется за стены, за скамьи, за лица студентов. Кто-то вскрикивает. Кто-то смеётся — нервно, истерично. Я вижу, как из тумана поднимаются фигуры: скелеты, полупрозрачные, с пустыми глазницами, они тянутся к нам, но не нападают. Пока.

— Достаточно, — говорит Морвейн, но в его голосе нет тревоги. Скорее любопытство.

Каэль не слушает. Его глаза закрыты, губы шевелятся, и я вижу, как по его щеке стекает капля пота. Тьма становится плотнее. Один из скелетов поворачивает голову в мою сторону, и я чувствую, как холодное дыхание касается моего лица. Пахнет землёй и гнилью.

— Принц, — повторяет Морвейн, уже резче. — Довольно.

И тогда Каэль открывает глаза. И я вижу, что в них нет ничего человеческого. Только тьма, бесконечная, голодная, и она смотрит на меня.

Я не знаю, почему я встаю. Не знаю, почему мои ноги сами несут меня вниз по ступеням, к пентаграмме. Это не храбрость. Это что-то другое — инстинкт, глубокий, как память тела. Я чувствую, как тьма тянется ко мне, обволакивает, но не душит. Она... пробует меня на вкус.

— Стой, дура! — кричит кто-то, но я уже внутри круга.

Каэль не двигается. Его руки дрожат, пальцы скрючены, и я вижу, как чёрные вены вздуваются на его шее, поднимаются к лицу. Тьма выходит из-под контроля. Она пожирает его.

И я делаю то, что делала всю жизнь, когда Мира задыхалась во сне: касаюсь его.

Мои пальцы ложатся на его запястье — туда, где бьётся пульс. Кожа у него ледяная. И в ту же секунду что-то происходит.

Мир вспыхивает белым.

Я чувствую боль. Не свою — его. Она острая, как нож под рёбрами, и глубокая, как колодец. Я чувствую страх — не свой, а его, — липкий, детский, тот самый, который он прячет за холодом. Я чувствую тьму — она не враждебна, она просто голодна. Она хочет есть, и он не может её остановить.

А потом я чувствую его. Не принца, не некроманта. Мальчика, который стоит в темноте и сжимает кулаки, чтобы не закричать.

Я просто держу его за запястье и думаю: «Тише. Я с тобой. Тише».

Тьма отступает. Медленно, неохотно, как зверь, которого оттащили от добычи. Скелеты рассыпаются в прах. Чёрный туман втягивается обратно в пентаграмму, и в аудитории снова становится светло — если можно назвать светом это синее мерцание.

Каэль открывает глаза. В них — растерянность. Он смотрит на мою руку на своём запястье, потом на моё лицо. И его взгляд меняется. Растерянность сменяется яростью.

— Какого дьявола ты делаешь? — шипит он, выдёргивая руку. — Ты кто такая?

Я отступаю на шаг. Мои пальцы горят, будто я держала раскалённое железо. В груди — странное эхо, будто кто-то стучит изнутри.

— Я... — начинаю я, но голос срывается.

— Она — твой якорь, — раздаётся спокойный голос.

Мы оба оборачиваемся. В дверях стоит лорд-ректор — высокий старик с лицом, похожим на высохшую кожуру, и глазами, которые видят слишком много. Он входит в аудиторию, и студенты встают. Даже Каэль выпрямляется, хотя его челюсти сжаты так, что желваки играют.

— Якорь? — переспрашивает Каэль. — Что за чушь?

— Не чушь, — говорит ректор. — Эта девушка — редкий дар. Её душа способна удерживать тёмную магию. Она только что это доказала.

Он подходит ближе, и я чувствую, как от него пахнет пылью и старой бумагой. Его взгляд скользит по мне, как скальпель.

— Связь, которую вы только что создали, — продолжает он, — не случайна. Она... спонтанна, но крепка. Души связаны. И разорвать её нельзя.

— Что? — вырывается у меня. — Я ничего не создавала! Я просто...

— Ты коснулась его, — перебивает ректор. — В момент потери контроля. Ты приняла его тьму и удержала. Это ритуал, дитя. Древний, как сама академия. Ты не знала?

Я качаю головой. В горле пересохло.

Каэль смотрит на меня так, будто я только что вонзила ему нож в спину.

— Я не просил, — говорит он тихо, но в этой тишине его голос звучит как приговор. — Мне не нужен якорь. Особенно такой.

«Такой» — это значит «стипендиатка». «Такая» — это значит «грязная». Я чувствую, как краска стыда заливает щёки, но вместе с ней поднимается злость.

— Я тоже не просила, — отвечаю я, и мой голос дрожит, но не от страха. — Меня никто не спрашивал.

— Довольно, — обрывает ректор. — Связь уже есть. И пока она есть, вы будете работать вместе. До конца семестра. Это не обсуждается.

Каэль делает шаг ко мне. Я стою на месте, хотя каждая клетка кричит: «Беги». Он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей щеке — холодное, с запахом полыни.

— Ты понятия не имеешь, во что вляпалась, — говорит он одними губами. — Я не потерплю рядом с собой шпиона. Или спасателя. Особенно такого.

— Я не спасатель, — отвечаю я так же тихо. — Я просто хочу выжить.

— Выживешь, — усмехается он. — Если будешь делать, что я скажу.

Он отстраняется, и в его глазах — что-то странное. Не только ненависть. Что-то ещё, что-то тёмное и голодное, но не направленное на меня. Будто он уже прикидывает, как меня использовать.

Ректор хлопает в ладоши:

— Занятие окончено. Все свободны. А вы двое, — он указывает на нас, — останьтесь. Нужно обсудить... детали.

Студенты поднимаются, и я слышу шёпот: «Якорь...», «Принц...», «Она что, сумасшедшая?». Я стою в центре пентаграммы, рядом с человеком, который только что хотел меня убить, и чувствую, как между нами натягивается невидимая нить. Она горячая, как проволока. И она не исчезает.

Каэль смотрит на меня сверху вниз, и его губы кривятся в усмешке.

— Что ж, партнёр, — говорит он. — Добро пожаловать в мой кошмар.

Я сглатываю. И думаю о Мире. О том, что я не могу позволить себе бояться. И о том, что где-то в глубине его глаз, под слоем льда и ярости, я вижу что-то, что заставляет меня чувствовать себя не спасателем, а... добычей.

Ректор что-то говорит о расписании и ритуалах, но я его почти не слышу. Я смотрю на Каэля, а он смотрит на меня. И в тишине, между нами, я слышу звук, которого не должно быть: стук двух сердец. Его и моего. В унисон.

Это не романтика. Это приговор.

И я понимаю: чтобы выжить, мне придётся узнать этого монстра изнутри. Ближе, чем хотелось бы. Ближе, чем безопасно.

— До завтра, — бросает Каэль и уходит, не оборачиваясь.

Я остаюсь стоять в пустой аудитории, чувствуя, как связь пульсирует где-то под кожей. И думаю: что же я наделала?

Глава 2. «Сделка с монстром»

Я не сплю.

Лежу на узкой койке в комнате, которую делю с тремя другими стипендиатками, и смотрю в потолок. Девушки давно уснули — тихое дыхание, шорох одеял, — а я считаю трещины в камне над головой. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять.

Связь пульсирует где-то под кожей. Не больно. Просто... присутствие. Будто кто-то стоит за дверью и ждёт, когда я моргну. Я чувствую его — смутно, как шум крови в ушах. Он не спит. Он злится. Или мне это кажется.

Я сажусь на койке. Простыни холодные, наволочка пахнет сыростью и лавандой — видимо, кто-то из девушек пытался заглушить запах подземелья. Не помогает. Я натягиваю платье поверх рубашки, накидываю шаль и выхожу в коридор.

Здесь темно. Свечи в канделябрах догорели, и только синие угольки тлеют в чёрных чашах. Я иду наугад, касаясь стены рукой. Камень ледяной, и плющ, которым увиты стены, дёргается под моими пальцами, будто просыпается.

Не знаю, куда я иду. Просто нужно двигаться. Если я останусь лежать, то начну думать о том, что случилось. О том, как моя рука лежала на его запястье. О том, как его тьма пробовала меня на вкус. О том, как он сказал «партнёр» — так, будто это было ругательство.

Я сворачиваю за угол — и налетаю на него.

— Осторожнее, — произносит Каэль.

Я отшатываюсь. Он стоит в двух шагах, прислонившись к стене, и в полутьме его лицо кажется вырезанным из мрамора. Бледная кожа, тёмные глаза, и на губах — усмешка, которую я уже ненавижу.

— Ты, — говорю я.

— Я, — соглашается он. — Не спится?

— А ты следишь за мной?

— Не льсти себе. — Он отталкивается от стены и делает шаг ко мне. — Я чувствую тебя. Твой страх. Он скребёт у меня под рёбрами, как крыса. Я не могу спать, когда ты боишься.

Я сглатываю. Значит, связь работает в обе стороны. Я уже поняла это на занятии, но слышать подтверждение из его уст — другое. Более реальное.

— Я не боюсь, — говорю я.

— Лжёшь. — Он наклоняет голову, изучая меня. — Ты боишься меня. Боишься того, что случилось. Боишься, что я сделаю это снова.

— Ты сделаешь это снова, — отвечаю я. — Ты не контролируешь свою магию.

Его глаза сужаются. Я вижу, как дёргается желвак на его шее. Попала.

— Поэтому я здесь, — говорит он ровно. — Нам нужно договориться.

— О чём?

— О том, что произошло на занятии. Ты никому не рассказываешь. Ни о связи. Ни о том, что я... потерял контроль. Взамен я оплачу лечение твоей сестры.

Я замираю. Он знает о Мире. Конечно, знает. Он принц, у него есть доступ к любым бумагам. Но слышать это от него — всё равно что получить удар под дых.

— Ты знаешь о Мире.

— Я знаю всё, что происходит в этой академии. — Он пожимает плечами. — Это моя территория. И ты теперь тоже. Так что — сделка?

Я молчу. В голове проносятся варианты. Деньги — это хорошо. Деньги — это лечение, это шанс для Миры. Но деньги можно отобрать. Деньги заканчиваются. А знания — нет.

— Нет, — говорю я.

Он поднимает бровь.

— Нет?

— Я не хочу твои деньги. — Я скрещиваю руки на груди, чтобы он не видел, как они дрожат. — Я хочу доступ в архив. Запретную секцию.

Он смотрит на меня так, будто я только что сказала что-то на неизвестном языке.

— Зачем?

— Затем, что мне нужно понять, что со мной сделали. — Я говорю тихо, но твёрдо. — Меня не спрашивали, хочу ли я быть якорем. Меня не спрашивали, хочу ли я быть связанной с тобой. Кто-то решил это за меня. И я хочу знать кто.

Он молчит. Долго. Потом кивает.

— Хорошо. Архив. Но у меня есть условие.

— Конечно, есть.

— Ты будешь рядом, когда я теряю контроль. — Он делает ещё один шаг, и теперь между нами меньше локтя. — Не для того, чтобы спасать. Для того, чтобы удерживать. Ты — мой якорь. Это не подарок. Это работа. И ты будешь её выполнять.

Я чувствую его дыхание на своей щеке. Полынью. И ещё чем-то горьким.

— А если я откажусь?

— Тогда я расскажу ректору, что ты пыталась проникнуть в архив. — Он улыбается, и это самая холодная улыбка, которую я видела. — Тебя вышвырнут. А твоя сестра умрёт. Не потому что я жестокий. Потому что ты не оставила мне выбора.

Я смотрю на него. В его глазах — тьма, но не та, что была на занятии. Не голодная. Скорее... усталая. Будто он играет в эту игру слишком долго и забыл, зачем начал.

— Ты знаешь что-то о якорях, — говорю я. — Ты знал, что я могу им стать. Ещё до того, как это случилось.

Он отстраняется. Едва заметно, но я замечаю.

— С чего ты взяла?

— Ты не удивился. Когда ректор сказал «якорь». Ты разозлился. Но не удивился.

Он молчит. И в этой тишине я слышу ответ.

— Ты знал, — повторяю я. — Ты искал якорь. Или тебе сказали, что он появится.

— Я не обязан отчитываться перед тобой, — говорит он резко. — Сделка или нет?

Я смотрю на него. На его лицо, на котором застыла маска высокомерия, но под ней — что-то ещё. Страх? Надежда? Не знаю. Но я знаю одно: если я откажусь, я останусь в этой академии одна. Без союзников. Без информации. Без шанса спасти Миру.

— Сделка, — говорю я. — Но я хочу не только архив. Я хочу знать, что ты знаешь о якорях. Всё.

— Ты много хочешь.

— Я торгуюсь, — отвечаю я. — Ты сам сказал: я не просто стипендиатка. Так что — либо мы договариваемся на равных, либо я иду к ректору сама и рассказываю, что ты потерял контроль. Посмотрим, кто из нас вылетит первым.

Его глаза вспыхивают. Я вижу, как тьма в них поднимается — инстинктивно, как зверь, которого ткнули палкой. Но он сдерживается. Медленно, с усилием.

— Ты играешь с огнём, — говорит он тихо.

— Я играю с тобой, — отвечаю я. — Это одно и то же.

Он смотрит на меня долго. Потом отворачивается и идёт к окну. За стеклом — темнота и синий свет далёких звёзд. Он стоит спиной ко мне, и я вижу, как напряжены его плечи.

— Якоря не выживают, — говорит он наконец. — Ты знала это?

Холодок пробегает по спине.

— Что?

— Связь забирает силу якоря. Медленно, но верно. Чем чаще ты меня удерживаешь, тем слабее становишься. В конце... — Он замолкает. — В конце ты умрёшь.

Я сглатываю. В горле пересохло.

— Ты врёшь.

— Зачем мне врать? — Он оборачивается. В его глазах — что-то, чего я не ожидала. Сожаление? — Я не хочу твоей смерти. Но если ты будешь рядом, это случится. Поэтому я предлагаю тебе выход.

— Какой?

— Ты помогаешь мне пережить семестр. Я ищу способ разорвать связь. Если найду — ты свободна. Если нет... — Он пожимает плечами. — По крайней мере, твоя сестра будет жива.

Я смотрю на него. И впервые за всё время мне кажется, что я вижу настоящего Каэля. Не принца. Не монстра. Мальчика, который боится, что его тьма убьёт кого-то ещё. Кого-то, кто ему небезразличен.

— Почему ты не хочешь, чтобы я умерла? — спрашиваю я.

Он не отвечает. Просто смотрит на меня. И в этой тишине я слышу стук двух сердец. Его и моего. В унисон.

— Потому что я не хочу быть один, — говорит он наконец. — Даже с тобой.

Я просто киваю.

— Хорошо. Сделка.

Он подходит ко мне. Теперь между нами нет расстояния. Я чувствую тепло его тела — странно, я думала, он холодный. Он поднимает руку и касается моего подбородка. Пальцы ледяные, но прикосновение осторожное. Будто он проверяет, настоящая ли я.

— Не доверяй никому в этой академии, — говорит он тихо. — Даже мне.

— Особенно тебе, — отвечаю я.

Он улыбается. И на этот раз улыбка не злая. Просто усталая.

— Умница. — Он отпускает меня и отступает. — Архив. Завтра в полночь. Приходи одна. Если увижу кого-то ещё — сделка отменяется.

Он уходит. Я смотрю ему вслед, пока его силуэт не растворяется в темноте коридора. И только тогда понимаю, что всё это время почти не дышала.

Связь пульсирует под кожей. Уже не больно. Просто тепло. Будто кто-то держит меня за руку.

Я возвращаюсь в комнату. Ложусь на койку. Смотрю в потолок. Двадцать шесть трещин. Двадцать семь.

И думаю: что же я наделала?

Утром я просыпаюсь от того, что кто-то трясёт меня за плечо.

— Эйра. Эйра, вставай.

Я открываю глаза. Надо мной — Лисса, одна из стипендиаток, рыжая, с вечно испуганными глазами. Она смотрит на меня так, будто я только что вернулась с того света.

— Что? — хриплю я.

— Тебя вызывают. К ректору. Немедленно.

Я сажусь. В груди — холод. Ректор. Значит, Каэль уже рассказал? Или кто-то другой?

— Зачем?

— Не знаю. — Лисса пожимает плечами. — Но он сказал... он сказал, что это насчёт твоего «партнёра».

Я одеваюсь быстро, без зеркала. Волосы собираю в узел, платье — то же, что вчера. Когда я выхожу в коридор, то чувствую, как связь натягивается — Каэль где-то рядом. Он тоже идёт к ректору. И он тоже не знает, зачем.

Кабинет ректора — на верхнем этаже башни. Я поднимаюсь по винтовой лестнице, и каждый шаг отдаётся в висках. Дверь открыта. Внутри — ректор за столом, Каэль у окна, и ещё кто-то. Женщина. Высокая, в чёрном платье с высоким воротом, с лицом, которое я видела на портретах. Леди Харроу. Мастер проклятий. И, если верить слухам, бывшая любовница ректора.

— А, вот и она, — говорит ректор, когда я вхожу. — Мисс Вейл. Присаживайтесь.

Я сажусь. Каэль не смотрит на меня. Он смотрит в окно, и его руки сжаты в кулаки.

— Я собрал вас здесь, — начинает ректор, — потому что произошло нечто... необычное. Вчера на занятии профессора Морвейна была создана связь. Спонтанная. Несанкционированная. — Он делает паузу, и его глаза скользят по мне, как скальпель. — И, что более важно, эта связь оказалась... эффективной.

Леди Харроу подаётся вперёд.

— Мы проверили записи, — говорит она. — Ваша аура, мисс Вейл, резонирует с аурой принца Каэля. Это не просто якорь. Это редчайший тип связи — «тёмный резонанс». Он усиливает магию обоих. Но также... — она улыбается, и улыбка у неё холодная, как лёд, — делает вас уязвимыми друг для друга.

— Мы это уже знаем, — говорит Каэль резко. — К чему вы клоните?

— К тому, — отвечает ректор, — что мы не можем позволить вам разорвать связь. Она слишком ценна. Для академии. Для королевства. — Он смотрит на меня. — Мисс Вейл, вы останетесь здесь. И вы будете... сотрудничать.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног.

— А если я откажусь?

— Тогда ваша сестра останется без лечения. — Ректор говорит это спокойно, будто обсуждает погоду. — И вы обе умрёте. Медленно. Я не угрожаю. Я просто объясняю последствия.

Я смотрю на него. На его сухие руки, на его холодные глаза. И понимаю: он не блефует.

— А ты? — Я поворачиваюсь к Каэлю. — Ты знал об этом?

Он наконец смотрит на меня. В его глазах — ярость. Настоящая, не наигранная.

— Нет, — говорит он. — Но это ничего не меняет.

Он подходит ко мне. И в присутствии ректора, леди Харроу и всех, кто стоит за дверью, он берёт мою руку. Его пальцы холодные, но хватка сильная.

— Мы справимся, — говорит он тихо, только для меня.

И я чувствую, как связь вспыхивает между нами. Тепло. Боль. Что-то ещё — острое, как нож.

Глава 3. «Правила выживания»

Подземелье дышит.

Я стою на верхней ступени лестницы, что ведёт вниз, за пределы учебных коридоров, и слушаю. Где-то в глубине капает вода — медленно, размеренно, как метроном. Тянет холодом и мокрым камнем. И ещё чем-то — сладковатым, будто кто-то пролил вино на землю и не убрал.

— Идёшь или любуешься? — Каэль уже спустился на три ступени и обернулся. В руке у него фонарь с синим огнём, и свет ложится на его скулы так, что лицо кажется высеченным изо льда.

— Любуюсь, — говорю я. — Ты очень красиво стоишь в темноте.

Он не смеётся. Но уголок его губ дёргается.

— Ректор сказал «артефакт», — напоминаю я, спускаясь. — Что за артефакт?

— Он не сказал.

— А ты не спросил?

— Я спросил. — Каэль поворачивается и идёт вперёд, и его голос отдаётся от стен. — Он ответил, что «лишние знания портят послушание». Ректор любит загадки. Это способ держать нас на коротком поводке.

Я иду за ним. Ступени скользкие, и я держусь за стену. Плющ здесь другой — не зелёный, а серый, как пепел, и он не шевелится, когда я касаюсь его. Он мёртв. Или притворяется.

— Почему ты согласился? — спрашиваю я. — Ты мог отказаться. Ты принц. У тебя есть вес.

— Именно поэтому я не мог отказаться. — Он не оборачивается. — Если наследник проклятого рода отказывается выполнять приказ академии, это выглядит как бунт. А бунт...

— Плохо кончается, — заканчиваю я.

— Всё кончается плохо, — говорит он. — Вопрос только в том, насколько быстро.

Мы спускаемся в коридор, которого нет на картах. Я знаю это, потому что видела карту академии — она висит в библиотеке, огромная, с сотней пометок. Этого коридора там не было. Стены здесь гладкие, без плюща, и на них — насечки. Мелкие, частые, будто кто-то считал дни, царапая камень ногтем.

— Кто-то был здесь, — говорю я.

— Кто-то есть здесь всегда. — Каэль поднимает фонарь выше. — Подземелья старше академии. Они были здесь до того, как первый ректор заложил первый камень. Говорят, внизу лежит то, что не смогли убить.

— Утешительно.

— Я не утешаю. Я предупреждаю.

Мы доходим до развилки. Каэль останавливается. Я вижу, как он прикрывает глаза — и чувствую через связь, как он тянется куда-то внутрь себя, к своей тьме. Это неприятно: будто чужой рукой шарят у меня в груди. Я отдёргиваюсь — и он это чувствует.

— Не мешай, — говорит он резко.

— Я не мешаю. Я существую.

— Это одно и то же.

Он открывает глаза и сворачивает налево. Я иду за ним, и с каждым шагом связь натягивается сильнее — как струна. Направо было бы легче. Направо было бы... спокойнее. Но там пусто.

— Ты чувствуешь, да? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Куда идти.

— Чувствую. Как будто кто-то дышит в затылок.

— Это не кто-то. Это место. Оно тянет к себе всё, что имеет душу.

— И тебя тоже?

Он не отвечает. Но я вижу, как сжимается его свободная рука.

Коридор заканчивается комнатой. Круглой, с низким потолком, и в центре — колодец. Каменный, старый, с обрушенным краем. Над колодцем висит цепь, и на цепи — клетка. Пустая.

И на стене — надпись.

Я подхожу ближе. Буквы неровные, выведенные чем-то тёмным, что давно высохло и потемнело до цвета ржавчины. Кровь. Я знаю это по запаху — металлическому, острому, который не выветрился даже здесь, в сырости.

«ЯКОРЬ ДОЛЖЕН УМЕРЕТЬ».

Я стою и смотрю. Слова простые. Даже тупые в своей прямоте. Но от них у меня стынет затылок.

— Не двигайся, — говорит Каэль.

— Я и не двигаюсь.

— Я серьёзно. — Он подходит, ставит фонарь на пол и медленно поднимает руку. Тьма стекает с его пальцев — тонкая, как дым, — и тянется к стене. Она ощупывает буквы, и я чувствую через связь, как его передёргивает. — Свежая.

— Что?

— Кровь свежая. Ей не больше суток.

Я смотрю на стену. Вчера в полночь я стояла в коридоре и торговалась с ним. А кто-то в это время был здесь и писал это.

— Кто-то знал, что мы придём, — говорю я.

— Кто-то знал, что мы придём, — соглашается он. — И знал, что мы увидим.

Он опускает руку. Тьма втягивается обратно, и он смотрит на меня. В его глазах — не страх. Что-то хуже. Расчёт.

— Это не угроза, — говорит он. — Это предупреждение.

— Кому? Мне?

— Не тебе. — Он оборачивается к колодцу. — Мне. Кто-то говорит мне: «Убей её, пока она тебя не убила». — Он помолчал. — Или: «Мы убьём её, если ты не сделаешь это сам».

Ветерка здесь нет, но цепь над колодцем качается. Медленно. Будто её только что отпустили.

— Нам нужно уходить, — говорю я.

— Нам нужно найти артефакт.

— Артефакта здесь нет. — Я киваю на колодец. — Только клетка. Пустая. И надпись. Это не задание. Это приманка.

Каэль смотрит на меня долго. Потом кивает — коротко, резко.

— Ты учишься быстро.

— Я училась выживать с семи лет. — Я поднимаю фонарь с пола и протягиваю ему. — Пойдём. Пока тот, кто это написал, не решил вернуться и проверить, как мы отреагировали.

Он берёт фонарь. Наши пальцы соприкасаются — мимолётно, случайно, — и связь вспыхивает теплом. Я отдёргиваю руку. Он тоже. Мы стоим секунду, глядя друг на друга, и в этой секунде слишком много всего, чего я не хочу называть.

— Идём, — говорит он.

Мы поднимаемся наверх молча.

До занятия остаётся час. Я сижу в библиотеке, в самом дальнем углу, за стеллажом с трактатами о проклятиях, и делаю вид, что читаю. На самом деле я думаю.

«Якорь должен умереть». Кто мог это написать? Кто знал о связи? Ректор знал. Леди Харроу знала. Профессор Морвейн — вероятно. Кто-то из студентов? Кто-то, кто видел вчерашнее и понял, что произошло?

Я прокручиваю в голове лица. Девушка с лунными волосами, что сидела рядом со мной на первом занятии. Парень, который шептался с ней. Регистратор с лицом-пергаментом. Все они смотрели на меня, когда тьма отступила. Все они видели, как моя рука лежала на его запястье.

Я — мишень. Не потому что я что-то сделала. А потому что я существую.

— Ты сидишь здесь уже сорок минут.

Я поднимаю голову. Каэль стоит по ту сторону стеллажа, между книгами, и его лицо разрезано тенями полок. Он не подходит ближе.

— Следишь? — спрашиваю я.

— Ты сидишь в библиотеке, где книги шепчутся. Я чувствую их шёпот через тебя. — Он морщится. — Это раздражает.

— Прости, что раздражаю.

— Не прощаю.

Он обходит стеллаж и садится напротив меня. На скамье напротив, через узкий стол, на котором лежит моя книга. Между нами — локоть расстояния и целая вечность недоверия.

— Что ты читаешь?

— «О природе привязи». — Я показываю обложку. — Здесь ничего нет о тёмном резонансе. Только о простых якорях. И о том, что они...

— Умирают. Я знаю. — Он откидывается на спинку. — Я читал эту книгу три года назад.

— И что ты узнал?

— Что автор был оптимистом. — Он усмехается. — Он думал, что якорь можно заменить. Что если один умрёт, можно найти другого.

— А это не так?

— Это не так. — Он смотрит на меня. — Резонанс — не перчатка. Его нельзя снять и надеть на другую руку. Он прирастает.

Я закрываю книгу. Пыль поднимается в воздух, и в синем свете свечей она кажется пеплом.

— Тогда зачем ты искал якорь? Если знал, что он умрёт?

Он молчит. Долго. Достаточно долго, чтобы я услышала, как шепчутся книги за моей спиной. Тихие голоса, неразборчивые, но настойчивые.

— Потому что я думал, что смогу остановить это, — говорит он наконец. — Потому что я думал, что если найду способ разорвать связь до того, как она выпьет якорь до дна... — Он замолкает. — Я ошибался.

— В чём?

— В том, что успею.

Он встаёт. И прежде чем я успеваю что-то сказать, уходит. Я смотрю ему вслед, и связь тянется за ним, как нить, и мне приходится усилием воли не встать и не пойти следом.

Аудитория профессора Морвейна полна. Сегодня — практика. На каменных скамьях разложены инструменты: иглы, чаши с тёмной жидкостью, свечи, свёрнутые в кольцо верёвки. Пахнет железом и воском.

— Сегодня, — говорит Морвейн, расхаживая по площадке с пентаграммой, — вы будете работать в парах. Проклятие — это не всегда одиночное искусство. Иногда оно требует... сотрудничества.

Он произносит это так, будто оно оставляет кислый привкус.

— Каждая пара получит проклятие третьей ступени. Ваша задача — не снять его, а перенаправить. На предмет. На куклу. На что угодно, кроме вас двоих. Тот, кто не справится, почувствует последствия на себе.

Я оглядываюсь. Студенты уже разбиваются на пары. Я вижу, как девушка с лунными волосами — Селена Вельд, я узнала её имя из списка — смотрит на меня. Её губы кривятся.

— Стипендиатка, — говорит она громко. — Тебе, наверное, нужен партнёр? Или ты уже занята? Я слышала, у тебя... особые отношения с принцем.

Несколько студентов смеются. Я чувствую, как краска приливает к щекам. Но я не отвожу взгляда.

— Слышала, что ты слышала, — говорю я ровно. — А ещё слышала, что сплетни — это то, чем занимаются те, кто не может ничего добиться сам.

Улыбка Селены гаснет. Она открывает рот, чтобы ответить, но Морвейн хлопает в ладоши.

— Довольно. Пары распределены.

Каэль подходит ко мне. Он не смотрит на Селену. Он вообще ни на кого не смотрит. Но когда он останавливается рядом, я слышу его голос — тихий, только для меня:

— Не отвечай им. Это их развлекает.

— А что развлекает тебя?

— Когда они получают по заслугам.

Я усмехаюсь, прежде чем успеваю себя остановить.

Мы получаем проклятие третьей ступени — «глухота к боли». Оно безобидное на вид: если наложить на человека, он перестаёт чувствовать физическую боль. Опасность в том, что без боли он не понимает, когда умирает.

— Перенаправьте на куклу, — говорит Морвейн, ставя перед нами тряпичную фигурку. — И не смейте касаться друг друга. Проклятие любит проводники.

Каэль берёт иглу. Я держу чашу. Мы работаем молча, и это странно — потому что мы не работаем вместе. Мы работаем рядом. Он делает надрез на ткани, я шепчу формулу, и тьма стекает с его пальцев в чашу, а из чаши — в куклу.

У меня дрожат руки. Не от страха. От него. Связь гудит, как натянутая струна, и с каждым словом формулы она становится всё громче.

— Ты слишком торопишься, — говорит Каэль.

— Я не тороплюсь.

— Ты торопишься. — Он перехватывает мою руку над чашей. — Смотри.

Я смотрю. Проклятие не льётся в куклу — оно клубится над ней, не желая входить. Я произношу формулу неверно. Один слог.

— Ещё раз, — говорю я.

— Ещё раз — и оно уйдёт в тебя.

Он отпускает мою руку. И в этот момент я чувствую, как что-то холодное касается моей сумки. Висит на поясе, сбоку. Я не смотрю вниз. Я не хочу, чтобы тот, кто это сделал, понял, что я заметила.

— Продолжай, — говорю я тихо. — Я исправлю.

Каэль смотрит на меня. Что-то в моём лице заставляет его замереть. Потом он едва заметно кивает.

Я произношу формулу — правильно, медленно, чувствуя каждый звук. Проклятие входит в куклу. Тряпичная фигурка дёргается на столе.

— Хорошо, — говорит Морвейн, проходя мимо. — Приемлемо.

Он уходит к следующей паре. Я жду, пока он отойдёт на три шага. Потом опускаю руку к поясу и нащупываю в сумке то, чего там не было.

Амулет. Маленький, костяной, тёплый. И он пульсирует.

Я знаю, что это. Я читала в книге сегодня утром — проклятие второй ступени, «обратная боль». Тот, кто коснётся амулета с дурными намерениями, почувствует ту боль, которую хотел причинить другому. Я знаю это. И я знаю, кто его подложил.

Я смотрю на Селену. Она стоит в двух парах от нас, и её глаза блестят. Она ждёт.

И я делаю то, что сделала бы на моём месте любая выжившая.

Я роняю амулет.

Не на пол — на стол. И делаю вид, что случайно задела его локтем. Амулет катится по камню и останавливается у ног Селены.

— Ой, — говорю я громко. — Кажется, я что-то уронила. Селена, будь добра, подай.

Она смотрит на амулет. Узнаёт его. Я вижу, как меняется её лицо — от торжества к панике. Она не может отказаться. Все смотрят.

Она наклоняется. Берёт амулет двумя пальцами, брезгливо, как дохлую мышь.

И в ту же секунду её спина выгибается.

Она вскрикивает — резко, коротко, — и падает на колени. Её партнёрша отшатывается. Ещё кто-то вскрикивает. Морвейн оборачивается.

— Что здесь происходит?

— Амулет, — говорю я, и мой голос дрожит так убедительно, что я почти верю сама. — Я нашла его в своей сумке. Не знаю, как он там оказался. Я хотела отдать его профессору, но...

Я не заканчиваю. Не нужно.

Морвейн подходит, поднимает амулет и смотрит на Селену. Та всё ещё на коленях, и по её лицу текут слёзы — от боли, не от обиды.

— Вельд, — говорит Морвейн тихо. — Мой кабинет. После занятия.

Он уходит. Занятие продолжается. Селена поднимается, шатаясь, и её партнёрша — какая-то испуганная девочка с косичками — отводит её в сторону.

Я сажусь на скамью. Мои руки трясутся.

Глава 4. «Тот, кто знает»

Восточная башня не значится на карте.

Я проверяла трижды — днём, перед занятием, пока Каэль не видел. Карта академии висит в библиотеке, огромная, с сотней пометок, и на ней есть западная башня, северная, даже южная, полуразрушенная, куда не пускают студентов. Восточной нет. Будто её стёрли. Или будто кто-то очень старался, чтобы о ней забыли.

Я иду по коридору в полночь, и связь тянется за мной, как поводок. Каэль далеко — в своей части замка, в комнатах, которые ему положены по крови. Он спит. Или делает вид, что спит. Я чувствую его смутно, как шум прибоя за стеной: он есть, но не мешает.

«Не говори своему принцу», — написано в записке.

Я не сказала. И от этого под рёбрами скребёт что-то острое, похожее на стыд. Я не обязана ему отчитываться. Я ему не принадлежу. Мы партнёры по несчастью, связанные ритуалом, которого я не просила. У нас сделка, а не доверие.

Но всё равно скребёт.

Коридор сужается. Здесь нет свечей — только синее свечение, сочащееся из трещин в камне, будто стены сами по себе светятся изнутри. Плющ не растёт. Пахнет пылью и чем-то старым, как будто я открыла сундук, который не открывали лет сто.

В конце коридора — дверь. Не каменная, как везде, а деревянная, тёмная, с резьбой: ворон, раскинувший крылья, и под ним — три круга. Символ, которого я никогда не видела. Но моя ладонь, когда я касаюсь резьбы, отзывается теплом. Будто дверь меня узнала.

Я толкаю её.

За дверью — винтовая лестница, уходящая вверх. Узкая, каменная, без перил. Я начинаю подниматься, и ступени скрипят под моими ботинками — не камнем, а чем-то мягче, будто я иду по старым костям.

Наверху — площадка. Круглая, с высокими окнами без стёкол, и в них вливается ночь: чёрная, с редкими звёздами, которые здесь кажутся ближе, чем внизу. Ветер пахнет дождём.

— Ты пришла.

Я оборачиваюсь.

Люциан стоит у окна, и в полутьме его почти не видно — только силуэт, тонкий и длинный, как тростинка. Он невысокий, с узкими плечами и бледными руками, которые он держит перед собой, сцепив пальцы. На нём мантия факультета Проклятий — серая, с вышитым вороном на груди, — и она висит на нём, как на вешалке.

— Ты написал записку, — говорю я. — Зачем?

— Затем, что ты задаёшь вопросы. — Он улыбается. Улыбка у него странная: слишком широкая для его лица, будто он тренировался перед зеркалом и перестарался. — Я люблю людей, которые задают вопросы. Они... полезны.

— Полезны кому?

— Мне. — Он пожимает плечами. — И себе. Если они достаточно умны, чтобы не задавать их слишком громко.

Я не подхожу ближе. Стою у лестницы, готовая отступить.

— Ты сказал, что знаешь, кто сделал меня якорем.

— Я сказал, что знаю, кто провёл ритуал. — Он отходит от окна, и его шаги звучат мягко, будто он не идёт, а скользит. — Это не одно и то же. Ритуал провёл человек, у которого были руки и знания. Но заказал его кто-то другой. Тот, кто платил. Тот, кто выбирал ребёнка.

Я сглатываю. В горле пересохло.

— Кто?

— Сначала сделка. — Он останавливается в трёх шагах от меня. — Информация за услугу.

— Какую?

— Пока не знаю. — Он разводит руками. — Я не могу предсказать, что мне понадобится через месяц. Может быть, ничего. Может быть, всё. Но когда понадобится — ты придёшь. И сделаешь.

— Это не сделка. Это долговая расписка.

— Именно. — Он улыбается шире. — Я не люблю сделки, где обе стороны знают условия. Это скучно. Гораздо интереснее, когда одна сторона должна — и не знает, сколько.

Я смотрю на него. На его бледное лицо, на его слишком широкую улыбку, на его руки, которые снова сцепились перед грудью. Он не врёт. Но он и не говорит правды. Он играет.

— А если я откажусь? — спрашиваю я.

— Тогда ты уйдёшь отсюда с пустыми руками и продолжишь искать ответы сама. — Он пожимает плечами. — Ты найдёшь их. Рано или поздно. Но не раньше, чем твой принц сойдёт с ума и заберёт тебя с собой.

— Он не мой.

— Пока нет. — Люциан наклоняет голову. — Но связь работает в обе стороны, мисс Вейл. Ты это уже поняла. И когда она станет достаточно сильной, «пока» перестанет иметь значение. Вы будете друг у друга под кожей. Всегда. Даже когда захотите избавиться друг от друга.

Я молчу. Он прав — в том, чего я боюсь больше всего.

— Хорошо, — говорю я. — Сделка. Но я хочу знать сейчас. Кто провёл ритуал?

— Бывший ректор, — отвечает он без паузы. — Тот самый, чей портрет с трещиной висит в главном холле. Магистр Орвен. Он умер двадцать лет назад — официально. Но его лаборатория в подземельях всё ещё существует. И, если верить слухам, он оставил записи.

— Записи о чём?

— О тебе. — Люциан улыбается. — О том, как создать якорь. О том, как его... использовать.

Я чувствую, как холод пробегает по спине. Не от страха. От узнавания. Будто я всегда знала, что была чьим-то экспериментом. Просто теперь у этого есть имя.

— А кто заказал? — спрашиваю я. — Кто платил?

— Этого я не знаю. — Люциан разводит руками. — Пока. Но в записях Орвена должно быть имя. Он был педантом. Он записывал всё.

— Где его лаборатория?

— Под западным крылом. Вход через старый колодец. — Он делает паузу. — И, мисс Вейл... я бы на твоём месте не ходил туда одна. Эти подземелья не любят гостей.

— А ты не пойдёшь со мной?

— Я? — Он смеётся — коротко, сухо. — Я библиотекарь, а не воин. Моё оружие — информация. Я даю тебе карту. Ты идёшь сама. Или с тем, кого выберешь.

Он достаёт из рукава сложенный лист и протягивает мне. Я беру. Бумага шершавая, будто её держали в воде и высушили.

— Спасибо, — говорю я. Слово оставляет во рту кислый привкус.

— Не благодари. — Люциан отступает к окну. — Ты ещё пожалеешь, что связалась со мной. Но, по крайней мере, ты будешь знать правду. Это больше, чем есть у большинства.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. И в этот момент связь вспыхивает.

Боль. Резкая, острая, как удар под рёбра. Я сгибаюсь — и одновременно чувствую его. Не свою боль — его. Ярость, чёрная и горячая, поднимается во мне, как прилив. И под ней — что-то ещё. Холодное. Дрожащее. Страх.

Дверь на лестнице распахивается.

Каэль стоит в проёме, и его глаза — не глаза. Тьма. Чёрная, бездонная, и она смотрит на меня. Его руки сжаты в кулаки, и с пальцев стекают струйки тьмы, как чернила.

— Ты, — говорит он. Голос низкий, чужой. — Ты сказала мне, что идёшь спать.

— Я не говорила, — отвечаю я, и мой голос дрожит. — Я ничего не говорила. Ты не спрашивал.

— Я почувствовал. — Он делает шаг ко мне, и тьма тянется за ним, обволакивая стены. — Я почувствовал, что тебя тянет куда-то. Что ты уходишь. Что ты... — Он замолкает. Его взгляд падает на Люциана.

Люциан не двигается. Он стоит у окна, и его улыбка не гаснет. Но я вижу, как он побледнел — сильнее обычного.

— Принц, — говорит он ровно. — Мы просто беседовали.

— Беседовали. — Каэль произносит это слово так, будто оно оставляет пепел на языке. — В полночь. В башне, которой нет на карте. С моим якорем.

— С твоим? — Люциан поднимает бровь. — Насколько мне известно, мисс Вейл — не вещь. И не собственность. Даже твоя.

Тьма взрывается.

Я не вижу, как это происходит. Просто в одно мгновение коридор залит чёрным, и Каэль уже не у лестницы — он перед Люцианом, и его рука сжата у горла библиотекаря, и тьма течёт с его пальцев на бледную кожу, как змея.

— Ещё слово, — говорит Каэль тихо, — и я вырву твой язык. И заставлю тебя его съесть.

— Каэль! — Я бросаюсь к нему. — Отпусти его!

Он не слышит. Я вижу, как тьма в его глазах затягивает его, как воронка. Он теряет контроль. Не так, как на занятии, — тише, страшнее. Это не взрыв. Это обвал.

Я хватаю его за запястье.

И в ту же секунду мир переворачивается.

Я больше не в башне. Я в чёрном коридоре, где нет стен, только тьма, и в этой тьме — мальчик. Маленький, лет семи, с растрёпанными тёмными волосами и глазами, полными слёз. Он стоит один, и вокруг него — тени. Они тянутся к нему, шепчут его имя, и он зажимает уши руками.

— Каэль, — шепчу я. — Каэль, вернись.

Он не слышит. Но я чувствую, как его страх течёт ко мне через связь — липкий, детский, тот самый страх, который он прячет за холодом. Страх потерять кого-то. Страх остаться одному.

И под страхом — ненависть. К себе. За то, что он не может остановиться.

— Я здесь, — говорю я. — Я здесь. Ты не один.

Тьма отступает. Медленно, неохотно, как зверь, которого оттащили от добычи. Я снова в башне. Моя рука на его запястье. Люциан на полу, хрипит, держится за горло. Каэль стоит надо мной, и его глаза — снова человеческие. Растерянные. Испуганные.

Он смотрит на свою руку. Потом на Люциана. Потом на меня.

— Я... — начинает он, и голос срывается. — Я не хотел.

— Я знаю, — говорю я.

— Нет. — Он отступает от меня, и в его глазах — что-то, чего я не ожидала. Не ярость. Не холод. Стыд. — Я не хотел, чтобы ты видела это. Никто не должен видеть это.

Он смотрит на Люциана, который уже поднялся на ноги и растирает шею.

— Ты, — говорит Каэль. — Если ты ещё раз приблизишься к ней — я не буду сдерживаться. Я не шучу.

— Я понял, — хрипит Люциан. — Понял.

Каэль поворачивается ко мне. И берёт меня за руку — грубо, сильно, так, что я чувствую его пальцы сквозь ткань платья. Он не смотрит на меня. Он смотрит на дверь.

— Мы уходим, — говорит он. — Сейчас.

Он тащит меня вниз по лестнице, и я едва успеваю переставлять ноги. Ступени скрипят, ветер бьёт в лицо, и связь между нами гудит, как натянутая струна.

— Ты не должен был приходить, — говорю я, когда мы выходим в коридор.

— А ты не должна была скрывать это от меня. — Он не оборачивается.

— Я тебе не подчиняюсь.

— Я знаю. — Он останавливается так резко, что я почти налетаю на него. — Я знаю, что ты мне не подчиняешься. Я знаю, что ты не моя. Я знаю, что ты свободна. — Он поворачивается. Его лицо близко, слишком близко. — Но когда ты скрываешь что-то от меня, связь искажается. Ты чувствовала?

Я молчу. Я чувствовала.

— Это больно, — говорит он тихо. — Когда ты врёшь. Когда ты уходишь. Связь дёргается, как будто её рвут изнутри. И я не могу... — Он замолкает. Сглатывает. — Я не могу это контролировать.

— Ты не должен контролировать меня.

— Я не пытаюсь. — Он отворачивается. — Я пытаюсь не сойти с ума. Это разные вещи.

Мы стоим в коридоре, и между нами — шаг и целая вечность. Я чувствую его страх через связь. Не свой. Его. Он боится не за себя. Он боится, что однажды тьма возьмёт верх, и он сделает со мной то же, что чуть не сделал с Люцианом.

— Ты не сделаешь мне больно, — говорю я.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты боишься этого. — Я делаю шаг к нему. — Монстры не боятся причинять боль. Они боятся только за себя — за свою власть, за свой контроль. А ты... ты боишься не за себя. Ты боишься меня потерять.

Он смотрит на меня. Потом отворачивается к стене — так, что я вижу только его затылок и напряжённую линию плеч.

— Я не могу позволить себе привязанность, — говорит он. — Каждый раз, когда я привязываюсь, я теряю. Мать. Учителя. Тех, кто пытался помочь. Все уходят. Или умирают.

— Я не уйду.

— Не обещай. — Он качает головой, не глядя на меня. — Обещания — это долги. А я не хочу быть тебе должен.

Он отпускает мою руку. И уходит — в темноту коридора, не оборачиваясь.

Я остаюсь стоять. Связь пульсирует под кожей. И впервые я чувствую в ней не боль, не страх. Что-то другое.

Что-то, что я не хочу называть.

Утром я просыпаюсь от того, что кто-то стучит в дверь.

Открываю — за порогом Лисса, рыжая, с вечно испуганными глазами. Но сейчас они не испуганные. Они... восхищённые.

— Ты слышала? — выпаливает она. — Селену Вельд отстранили от занятий. На неделю. Из-за амулета. Говорят, ректор был в ярости. Говорят, она пыталась подставить тебя.

— Я знаю.

— И ещё говорят... — Лисса понижает голос. — Говорят, принц Каэль вчера ночью чуть не убил Люциана. В восточной башне. Говорят, из-за тебя.

Я молчу. Связь дёргается — Каэль где-то близко, и он слышит это через меня. Слышит сплетни. И ему всё равно.

— Это правда? — спрашивает Лисса.

— Нет, — говорю я. — Это не правда.

Она смотрит на меня. И я вижу, что она не верит. Но она не отступает. Впервые — не отступает.

— Ладно, — говорит она. — Но если тебе понадобится помощь... — Она пожимает плечами. — Я не аристократка. Но я умею хранить секреты.

Она уходит. Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной.

В кармане — карта Люциана. В голове — имя: магистр Орвен. В груди — связь, которая тянется к человеку, который только что чуть не убил моего единственного информатора.

Я разворачиваю карту. Западное крыло. Старый колодец. Лаборатория.

Я складываю её обратно. И иду на занятие.

Глава 5. «Лаборатория мёртвого ректора»

Я иду в колодец одна. Не потому, что я храбрая. Потому что не доверяю никому настолько, чтобы взять с собой. Люциан продаст меня за место в совете академии. Лисса — добрая, но она не выживет в подземельях. А Каэль... Каэль сорвётся. Или, хуже, остановит меня.

Я не сказала ему. Опять.

Связь дёргается под кожей, как натянутая нить, и я стараюсь не думать о том, что он почувствует, когда поймёт. Если поймёт. Карта Люциана ведёт меня через западное крыло, вниз, мимо старых кладовых, где пахнет квашеной капустой и мышами, к двери, за которой — колодец.

Он не похож на колодец. Скорее на пасть. Каменный круг в полу, обрушенный с одной стороны, и в нём — чернота, густая, как дёготь. Над ним висит цепь, покрытая ржавчиной, и когда я берусь за неё, ржавчина остаётся на ладонях, как кровь.

Я спускаюсь. Колодец глубокий. Глубже, чем должен быть. Я считаю ступени — тридцать, сорок, пятьдесят, — и они всё не кончаются. Воздух становится гуще, тяжелее, и в какой-то момент я понимаю, что дышу не воздухом, а памятью. Здесь пахнет гарью, старой бумагой и чем-то сладковатым, приторным, от чего начинает кружиться голова.

На дне — коридор. Узкий, с низким потолком, выложенный плиткой, которая когда-то была белой. Теперь она серая, в трещинах, и в трещинах растёт что-то тонкое, белое, как плесень. Я иду вперёд, держась за стену.

Дверь в лабораторию — в конце коридора. Она открыта.

Я останавливаюсь. Свет из-за двери — не синий, как везде в академии, а тёплый, жёлтый. Будто кто-то зажёг свечи. Будто кто-то здесь.

Я стою долго. Достаточно долго, чтобы связь успела дёрнуться трижды — Каэль где-то ворочается во сне, и моё напряжение отдаётся ему, как эхо. Мне следовало бы развернуться. Мне следовало бы уйти.

Я толкаю дверь.

Лаборатория магистра Орвена — круглая, с высоким потолком, и она не похожа на заброшенное место. Свечи горят в канделябрах — новые, не оплывшие. Пол выметен. На столах — книги, разложенные в порядке, и чаши, чистые, будто их только что вымыли. И в центре комнаты — круг.

Я подхожу ближе. Круг вырезан в полу глубоко, на палец, и внутри него — руны. Я не могу вспомнить их. Ни одну. Они не похожи на те, что мы учим на некромантии: те угловатые, чёткие, а эти — текучие, как вода, и от них болит голова.

А в центре круга — кукла. Тряпичная, сшитая грубо, из серой ткани. Но лицо у неё — моё. Нарисованное, аккуратно, тонкой кистью: глаза, брови, линия губ. Мои глаза. Мои брови. И шрам — тонкая линия на левом запястье куклы, вышитая чёрной нитью.

Я стою и смотрю. И чувствую, как холод поднимается от ног к груди. В груди куклы — игла. Длинная, серебряная, вставленная до самого конца. И вокруг неё — тепло. Я протягиваю руку и касаюсь ткани — кукла тёплая. Как живая. Как будто у неё бьётся сердце.

На стене за кругом — надпись. Свежая, чёрная, чернилами, не кровью: «Ты пришла слишком поздно. Он уже знает».

Я отступаю на шаг. Потом ещё на шаг. Сердце бьётся где-то в горле. «Он уже знает». Кто — он? Каэль? Ректор? Или тот, кто это написал?

Я заставляю себя дышать. Медленно. Как учила Мира, когда я просыпалась от кошмаров: вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Мира. Если я запаникую здесь, я не вернусь к ней.

Я подхожу к столу. Книги — журналы. Я открываю первый. Почерк мелкий, аккуратный, с наклоном вправо. Магистр Орвен был педантом — Люциан не соврал. Даты, имена, наблюдения. «Субъект 7 проявил признаки резонанса на третий день...», «Субъект 11 не выдержал, кровотечение из глаз и ушей, утилизирован...». Утилизирован. Как будто речь о мебели.

Я переворачиваю страницы. Быстрее. Пальцы оставляют следы на пыли. И нахожу. «Субъект 19. Девочка. Родилась в ночь Разлома. Кровь матери — якорь. Кровь отца — неизвестна. Ритуал привязи проведён в первый час жизни. Шрам на левом запястье — метка. Резонанс с субъектом К. подтверждён». Субъект К. Каэль. Ему было четыре, когда меня привязали к нему. Дальше — приписка, другими чернилами, более поздняя: «Субъект 19 исчезла из академии в возрасте двух лет. Похищена? Сбежала? Поиски прекращены по приказу...» — и здесь имя выжжено. Буквы выцвели, будто на них капнули кислотой. Я вижу только первую — «К». Или это «Р»?

Я листаю дальше. И нахожу ещё одну запись, сделанную позже: «Субъект 23. Девочка. Найдена в Разломе. Не резонирует. Содержится в клетке в кабинете М. для дальнейших наблюдений. М. считает, что её можно... доработать». Субъект 23. Девочка. В кабинете М. — Морвейна. Живая.

Я закрываю журнал. Руки трясутся. Последняя запись в журнале — датирована семнадцать лет назад. Через два года после моего рождения. И почерк здесь другой — дрожащий, торопливый: «Он приходил. Требовал результат. Я сказал, что девочка пропала. Он не поверил. Он сказал, что найдёт её сам. Если я не закончу работу — он закончит меня. Я должен закончить. Я должен...» Запись обрывается. Дальше — пустые страницы.

Шаги. Я замираю. Шаги в коридоре — мягкие, медленные, будто кто-то идёт не спеша, зная, что я никуда не денусь. Я оглядываюсь. Укрытий мало: стол, шкаф с книгами, занавес в углу. Я ныряю за занавес и зажимаю рот рукой.

Дверь открывается. Я вижу через щель в ткани: фигура в чёрном. Высокая, в плаще с капюшоном, лицо скрыто. Фигура входит в круг, наклоняется над куклой. Я слышу бормотание — тихое, на языке, которого я не знаю. Игла в груди куклы начинает светиться. Красным.

Фигура выпрямляется. Стоит секунду. Потом поворачивается — и я вижу под капюшоном подбородок. Бледный. С тонкой линией шрама. Шрам. У кого-то в этой академии есть шрам на подбородке.

Я не успеваю вспомнить. Фигура уходит — так же медленно, так же спокойно. Дверь закрывается. Я жду, считая до ста, и только потом выбираюсь из-за занавеса.

Кукла всё ещё в круге. Игла всё ещё светится. Но теперь я вижу то, чего не видела раньше: на ткани, под иглой, проступили буквы. Будто кто-то вышил их, пока я пряталась. Три буквы: «БЕГИ».

Я не бегу. Я делаю то, что делала бы любая выжившая: беру журнал Орвена, вырываю страницу с моим именем, сворачиваю и прячу за пазуху. Потом беру куклу. Она тёплая, и когда я касаюсь иглы, что-то острое простреливает мне левую руку — от запястья до плеча. Я вскрикиваю и роняю куклу. Игла гаснет.

Я смотрю на своё запястье. Шрам — тот самый, с детства, тонкая линия — теперь красный. Воспалённый. Будто кто-то только что провёл по нему ножом.

Я поднимаю куклу. Игла больше не светится — она просто серебряная, холодная. Я выдёргиваю её. Кукла обмякает в моих руках, и я чувствую, как тепло уходит из неё, как из остывающего тела.

Я засовываю куклу за пазуху, рядом с журнальной страницей, и иду к двери.

Поднимаюсь по колодцу быстрее, чем спускалась. Цепь рвёт ладони, но я не замечаю. Я думаю только об одном: выбраться. Выбраться, пока тот, в капюшоне, не вернулся.

Когда я выбираюсь в кладовую, то почти падаю на пол. Колени дрожат. Я прислоняюсь к стене и сижу так, пока дыхание не выравнивается.

Связь дёргается. Сильно. Больно. Я чувствую его — Каэль уже не спит. Он идёт. Быстро. Я чувствую его ярость через связь, и она такая горячая, что обжигает.

Дверь кладовой распахивается. Он стоит в проёме, и в его глазах — не тьма. Ярость, да. Но не тьма. Он держит её в узде. Пока.

— Ты, — говорит он. — Опять.

— Я нашла лабораторию, — говорю я, и мой голос хрипит. — Она была открыта. Кто-то был там.

Он замирает. Ярость в его глазах гаснет, сменяется чем-то другим. Расчётом.

— Кто-то?

— Фигура в капюшоне. Я не видела лица. — Я касаюсь своего подбородка. — Только шрам. Здесь. Тонкая линия.

Каэль бледнеет. Я вижу это даже в полутьме.

— Ты уверена?

— Уверена.

Он отворачивается. Прислоняется к стене рядом со мной — не касаясь, но близко. И я ощущаю, как его ярость уходит, а на её место приходит что-то холодное и тяжёлое. Страх.

— В этой академии есть только один человек со шрамом на подбородке, — говорит он тихо. — Профессор Морвейн.

Я молчу. Вспоминаю лицо Морвейна на первом занятии. Худое, с длинными седыми волосами. Я не помню шрама. Но я и не смотрела.

— Он преподаёт некромантию, — говорю я. — Зачем ему...

— Он был учеником Орвена. — Каэль смотрит на меня. — Я знал это. Я не думал, что он... — Он замолкает. — Он никогда не выглядел как человек, который проводит ритуалы в подземельях.

— Никто не выглядит как человек, который проводит ритуалы в подземельях. Пока не начнёт их проводить.

Каэль смотрит на меня. Долго. Потом делает то, чего я не ожидала: берёт мою руку. Осторожно, будто она из стекла. И поднимает к свету.

— Твой шрам, — говорит он. — Он красный.

— Знаю.

— Что ты сделала?

— Коснулась иглы. В кукле.

Он закрывает глаза. На секунду. Потом открывает, и в них — что-то, чего я не видела раньше. Решимость.

— Покажи мне куклу.

Я достаю её. Каэль смотрит на тряпичное лицо, на мои глаза, на мои брови, на шрам, вышитый чёрной нитью. И его челюсти сжимаются так, что желваки играют.

— Кто-то делал это девятнадцать лет, — говорит он. — Кто-то, кто знал, что ты вернёшься.

— Или кто-то, кто хотел, чтобы я вернулась.

Он кивает. Медленно.

— Нам нужно найти записи Орвена. Все. Не только ту страницу, что ты украла.

— Откуда ты знаешь, что я украла страницу?

— Потому что ты — это ты. — Он отпускает мою руку. — И потому что я бы украл.

Мы сидим в кладовой, среди мешков с мукой и мышиного помёта, и я вдруг понимаю, что это первый раз, когда мы не ссоримся. Не торгуемся. Не угрожаем друг другу.

— Каэль, — говорю я. — В журнале было имя. Того, кто заказал ритуал. Оно выжжено. Но первая буква — «К».

Он не двигается. Но я чувствую, как что-то в нём обрывается. Как натянутая струна лопается.

— «К», — повторяет он. — Это может быть кто угодно. Король. Кто-то из рода Вейн.

— Или мой отец. — Он говорит это ровно, без эмоций. — Мой отец заказал ритуал, чтобы создать якорь для меня. Чтобы я не сошёл с ума. Чтобы я был... управляемым.

— Ты не знаешь этого.

— Я знаю своего отца. — Он встаёт. — Он был одержим идеей сохранить род. Он бы пошёл на всё. На любую мерзость. На любого ребёнка.

Он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах — что-то, чего я не видела раньше. Не ярость. Не страх. Вину.

— Я прошу прощения, — говорит он. — Не за себя. За него. За то, что он сделал с тобой.

Я не знаю, что ответить. Поэтому просто киваю.

— В журнале была ещё одна запись, — говорю я. — Субъект двадцать три. Девочка. Она жива. Морвейн держит её в клетке в своём кабинете.

Каэль смотрит на меня. Долго. — Мы не можем вернуться туда сейчас, — говорит он. — Морвейн уже знает, что мы были в лаборатории. Он ждёт.

— А девочка?

— Мы найдём способ вытащить её. Но не сегодня. — Он смотрит на меня. — Сегодня мы должны понять, что делать с тем, что нашли.

Он уходит. И на этот раз я не остаюсь одна — я иду за ним. Потому что у нас теперь есть общий враг. И потому что я, кажется, впервые в жизни вижу человека, а не монстра.

И это пугает меня больше, чем тьма.

Глава 6. «Первый срыв»

Я просыпаюсь от того, что связь дёргается. Не больно. Но настойчиво, как зубная боль, которая ещё не началась, но уже обещает. Я лежу в темноте, слушаю дыхание Лиссы и двух других девушек, и считаю удары сердца. Раз. Два. Три. Связь дёргается снова.

Он не спит.

Я встаю. Накидываю шаль поверх рубашки, выхожу в коридор. Синие свечи догорают, и в их свете стены кажутся покрытыми инеем.

Я иду на ощупь. Связь тянет меня — не грубо, но уверенно, как поводок. Западное крыло. Пустые коридоры. Кладовые. Тишина.

Я нахожу его в тупике.

Он стоит на коленях. Просто стоит — не двигается, не кричит, не бьётся о стены. Но тьма стекает с него, как вода, — медленно, густо, растекается по полу чёрными лужами. Она не поднимается, не атакует. Она просто есть.

Я подхожу ближе. Он не поднимает головы.

— Каэль.

Он не отвечает. Его глаза открыты, но он не видит меня. Он где-то там, внутри. Где-то, куда тьма его утащила.

Я сажусь рядом. На пол, в лужу тьмы, и холод пробирает меня до костей. Но я не двигаюсь.

— Каэль, — говорю я снова. — Я здесь.

Он вздрагивает. Медленно, как сквозь толщу воды, поворачивает голову. И в его глазах — не тьма. Страх. Тот самый, детский, который он прячет за холодом.

— Ты не должна видеть это, — говорит он хрипло.

— Поздно.

— Уходи.

— Нет.

Он отталкивает меня. Слабо, едва касаясь. Я не двигаюсь.

— Почему? — спрашивает он. — Почему ты не уходишь?

— Потому что если я уйду, ты останешься один. А одиночество — это то, что тебя убивает.

Он смотрит на меня. И тьма вокруг него замедляется. Будто прислушивается.

— Ты не понимаешь, — говорит он. — Я не контролирую это. Я никогда не контролировал. Я просто... держу. Каждый день. Каждую минуту. И однажды я не смогу.

— Тогда я буду рядом.

— Это не поможет.

— Поможет. — Я беру его за руку. Пальцы ледяные, и тьма касается моей кожи — пробует, как в первый раз. Но я не отдёргиваюсь. — Я — твой якорь. Помнишь?

Он усмехается. Горько.

— Я помню. Я просто не верю.

— Во что?

— В то, что кто-то может выдержать это. Меня. — Он смотрит на тьму, которая всё ещё клубится у его ног. — Моя мать не выдержала. Учителя не выдержали. Все уходят.

— Я не уйду.

— Ты не можешь обещать.

— Могу. — Я смотрю на него. — Я не уйду, Каэль. Даже когда ты будешь пытаться меня прогнать. Даже когда тьма возьмёт верх. Я останусь.

Он молчит. Потом опускает голову. И тьма вокруг него гаснет. Медленно, как свеча на ветру. Я чувствую, как она втягивается обратно в него — неохотно, как зверь, которого оттащили от добычи.

— Почему? — спрашивает он тихо. — Почему ты остаёшься?

Я думаю о Мире. О том, что я здесь ради неё. О том, что всё, что я делаю, — ради неё. Но когда я открываю рот, чтобы ответить, то говорю другое:

— Потому что ты — не монстр. Ты просто... боишься.

Он смотрит на меня и говорит:

— Ты не должна была стать моим якорем.

— Что?

— Якорь. — Он отводит взгляд. — Я знал, что он появится. Орвен говорил мне. В детстве. Что однажды придёт кто-то, кто будет держать мою тьму.

— Почему ты не сказал мне?

— Потому что я не был уверен. — Он смотрит на меня. — Пока связь не вспыхнула. Пока я не почувствовал тебя. — Он замолкает. — А потом... потом было поздно.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. И в его глазах — что-то, чего я не видела раньше. Не тьма. Не страх. Что-то очень старое и очень усталое.

— Ты ошибаешься, — говорит он. — Я монстр. Просто ты ещё не видела худшего.

— Тогда покажи.

Он замирает.

— Что?

— Покажи мне худшее. — Я смотрю на него. — Я не боюсь.

Он смотрит на меня долго. Потом качает головой.

— Нет. — Он встаёт. — Я не буду.

— Почему?

— Потому что если ты увидишь... — Он замолкает. — Ты уйдёшь. И будешь права.

Он идёт прочь. Я не следую за ним. Сижу на полу в луже тьмы, которая медленно впитывается в камень, и смотрю ему вслед.

Связь тянется за ним. Тонкая, как нить. И впервые я чувствую в ней не боль, не страх. Что-то другое. Что-то, что я не хочу называть.

Утром ректор объявляет испытание.

Я стою в задних рядах в главном холле, и связь между мной и Каэлем натянута, как струна. Он рядом, но не смотрит на меня. Его лицо — маска. Холодная, непроницаемая. Ни следа той ночи.

— Испытание первой луны, — говорит ректор. — Все студенты должны пройти через Разлом. Вернуться до рассвета. Те, кто не вернётся... — Он пожимает плечами. — Что ж. Разлом не любит слабых.

Я чувствую, как холод пробегает по спине. Разлом. Снова.

— Это ловушка, — шепчу я.

— Знаю, — отвечает Каэль так же тихо, не поворачивая головы.

— Морвейн настоял на этом?

— Скорее всего. — Он смотрит на ректора. — Но мы всё равно пойдём.

— Почему?

— Потому что если мы откажемся — нас исключат. Или хуже. — Он поворачивается ко мне. — Отправят в Разлом. Навсегда.

Я молчу. Я знаю, что он прав.

— И ещё, — говорит он. — Девочка. Субъект двадцать три. Морвейн мог спрятать её в Разломе. Во время испытания у нас будет шанс найти её.

Я смотрю на него. На его лицо. На его глаза, в которых — не тьма. Решимость.

— Хорошо, — говорю я. — Идём.

Вечером я стою у окна в своей комнате. Лисса спит. Девушки спят. А я смотрю на Разлом — тёмную полосу на горизонте, которая пульсирует, как рана.