Kitabı oxu: «Дресс-коды. 700 лет модной истории в деталях»

Thompson Ford

DRESS CODES

Copyright© 2021 by Richard Th ompson Ford

© Крупичева И., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Посвящается Ричарду Дональду Форду

Мода – это язык, который понятен с первого взгляда.

МИУЧЧА ПРАДА

Исторические вехи и важные дресс-коды

Вступление

16 ЯНВАРЯ 1797 ГОДА ЛОНДОНСКАЯ TIMES поведала своим читателям, что Джона Хетерингтона, галантерейщика со Стрэнда, привлекли к суду по обвинению в нарушении порядка и подстрекательстве к бунту и потребовали от него выплатить штраф в 500 фунтов за следующее преступление:

«По словам очевидцев, господин Хетерингтон появился на улице, надев на голову то, что он назвал шелковой шляпой (она была представлена в качестве улики). Это была высокая блестящая конструкция, рассчитанная на то, чтобы запугать робких людей. Служащие судебного ведомства показали, что несколько женщин упали в обморок при виде такого необычного зрелища, дети заплакали, собаки залаяли, а молодого человека опрокинула собравшаяся толпа, и он сломал правую руку. Эти причины привели к тому, что обвиняемого схватили стражники и отвели к лорд-мэру»¹.

Так какое же правило, писаное или неписаное, но определенно известное всем (включая собак) нарушили господин Хетерингтон и его головной убор? Высокие цилиндрические шляпы были распространены задолго до конца XVIII века. К примеру, в середине XVII века пуритане носили строгие черные фетровые шляпы, которые теперь известны каждому американскому школьнику как головные уборы пилигримов с корабля «Мэйфлауэр». А всего лишь через какие-то тридцать лет цилиндр стал эмблемой степенного и самодовольного плутократа. Их продавали под такими названиями, как «Д’Орсэ», «Веллингтон» и «Регент».

Какой ныне забытый кодекс позволил посчитать цилиндр провокацией, «рассчитанной на испуг» и заслуживающей наказания по закону? К сожалению, мы можем только гадать, так как дошедшие до нас сведения об этом случае ограничиваются короткой газетной колонкой.

Это был не первый случай, когда головной убор спровоцировал бунт, и не последний. К примеру, во время известного Бунта соломенных шляп в 1922 году в Нью-Йорке банды хулиганов силой вводили правило, согласно которому мужчинам не следовало носить соломенные шляпы после 15 сентября. Хулиганы сбивали оскорбительные головные уборы с прохожих, топтали их или надевали на пики. Бунты захватили весь город – от Бронкса до Баттери. Более 1000 человек из будущей полиции моды собрались на Амстердам-авеню и атаковали мужчин в соломенных шляпах, оказавшихся поблизости. А в центре города драки между блюстителями модных правил и горожанами, пытавшимися защитить свои шляпы, остановили движение машин на Манхэттенском мосту².

Вы можете подумать, что подобные ограничения в одежде и предписания, ее касающиеся, остались в далеком прошлом. Некогда вездесущий костюм и галстук, не говоря уже об элегантной шляпе, стали почти историческим нарядом. Хотя дресс-коды могут показаться откатом в прошлое, они становятся все более и более популярными. К примеру, если в 1999–2000 годах 46,7 % американских частных школ требовали «строгого дресс-кода», то к 2013–2014 годам таких стало 58,5 %³. Миллионы людей вынуждены каждый день одеваться в соответствии с дресс-кодом на работе или в школе. И не забывайте о миллионах тех, кто после работы сталкивается с дресс-кодом в ресторанах, ночных клубах и театрах. Даже для непринужденной богемной атмосферы американских кофеен существует свой дресс-код.

Бариста в Starbucks должны отказаться от ненатурального цвета волос и лака для ногтей, коротких юбок и пирсинга. Дозволены лишь серьги и неброские гвоздики для пирсинга (никаких колец в носу!)⁴. И дресс-коды предназначены не только для школьников или частного бизнеса, для которого важен имидж. Дресс-коды в силе и на городских улицах, где одежда, которую могут счесть провокационной или угрожающей, является нарушением закона.

Низко спущенные штаны, которые предпочитают некоторые рэперы и их фанаты, могут стать основанием для ареста в некоторых городах. И если полиция решит, что они маркируют вас как члена банды, то нарушение общественного порядка могут переквалифицировать в преступление.

Некоторые дресс-коды не только предписывают или запрещают отдельные предметы одежды, но и фанатично диктуют все до мелочей. Посмотрите на дресс-код Объединенного банка Швейцарии (United Bank of Switzerland), описанный на 44 страницах. В нем говорится, что у служащих не должно быть облупившегося лака на ногтях и поношенной обуви. Они должны следить за тем, чтобы металл их украшений соответствовал по цвету металлической оправе очков, а галстуки должны лишь касаться верхушки пряжки ремня⁵. Точные и подробные правила, регулирующие, какую одежду носить, существуют везде. К примеру, в 2010 году газета Wall Street Journal рекомендовала следующее:

«Ваш наряд black-tie должен состоять из следующих основных элементов: черный однобортный смокинг на одной пуговице и с остроконечными лацканами (уголки лацканов должны смотреть вверх, тогда как на обычном костюме они смотрят вниз) и брюки с шелковыми полосами или шнурами вдоль внешнего шва брючин.

Сорочка с манишкой должна быть из белой хлопковой ткани «марселла», эту ткань крахмалят сильнее, чем ткань на обычных сорочках…

Французские манжеты обязательны, и выбор строго соблюдающего правила человека – это обычный отложной воротничок вместо воротничка меньшего размера с отворотами.

Рекомендуем надеть галстук-бабочку и научиться его завязывать…

Камербанд – пояс под смокинг – также необходим, и убедитесь в том, что складки направлены вверх.

Обувь: оксфорды из лакированной кожи – это классика, но подойдет и пара хорошо начищенных обычных оксфордов…

Но как вы можете проявить свой личный стиль в такой строгой униформе? Платок в нагрудном кармане, запонки, часы (они должны подходить к запонкам) и хорошие манеры»⁶.

Но даже следуя такой подробной инструкции, вы все равно можете совершить ошибку. Согласно блогу о мужском стиле The Art of Manliness, отправляясь на мероприятие black-tie, помните, что «даже намек на то, что вы можете посмотреть на часы, считается оскорбительным для хозяев»⁷. Иными словами, если вы надеваете их с ансамблем black-tie, то часы, даже сочетающиеся с запонками, это неподходящий аксессуар.

И все же вечер в стиле black-tie – это просто дружеские посиделки в стиле «приходите в чем хотите» по сравнению с королевскими скачками в Аскоте.

«Дамам любезно напоминают, что…

Платья и юбки должны быть пристойной длины, то есть до колен или длиннее.

Бретели платьев и топов должны быть шириной в один дюйм (2,54 см) или шире.

Брючные костюмы допустимы. Они должны быть полной длины и сшиты из одинаковой ткани одного цвета.

Следует надеть шляпу. Но головной убор с основанием диаметром 4 дюйма (10 см) или больше приемлем как альтернатива шляпе…

Отсутствие бретелей, спущенные плечи, воротник-хомут и очень тонкие бретели не допускаются.

Середина тела должна быть прикрыта.

Легкие кружевные шарфы, как и головные уборы, основание которых не прикрывает достаточный участок головы (4 дюйма/10 см), не допускаются».

Мужчинам, как и при безупречно правильном вечернем наряде, часы следует оставить дома, если они собрались в Аскот, где от них требуется:

«Надеть черный или серый утренний костюм, который должен включать в себя следующее:

Жилет и галстук (не шарф)

Черный или серый цилиндр

Черную обувь

Джентльмену следует снимать цилиндр в ресторане, в частной ложе, частном клубе или на террасе, на балконе или в саду этого заведения. Шляпы также следует снимать в любом внешнем замкнутом пространстве в саду Королевской ложи.

Индивидуальные украшения цилиндров (к примеру, цветные ленты или полосы) запрещены в Королевской ложе»⁸.

Такой педантизм не ограничивается изысканными старомодными празднествами. Когда я спросил о сегодняшних дресс-кодах Кейт Лэмпшир, тогдашнего главного редактора журнала Marie Claire, «девушку в стиле панк-рок», как она себя называла, она указала на то, что даже оппозиционные субкультуры, гордящиеся тем, что нарушают все правила, тем не менее «придерживаются кода… Заплатки на джинсовой куртке, английские булавки, футболка с изображением вашей любимой музыкальной группы – всё это элементы, которые несут в себе определенный код, интуитивно понятный окружающим. [Они говорят] Я часть этого племени… [они] следуют коду нарушителей правил»⁹.

Иными словами, нарушители правил просто заменяют старые правила новыми, зачастую такими же бескомпромиссными, как и те, от которых они только что отказались.

В этой связи не могу не вспомнить стейк-хаус Pinnacle Peak в Южной Калифорнии, славящийся своими большими порциями и простотой нравов, где персонал ножницами обрезает галстуки ничего не подозревающим бизнесменам: правило, предписывающее носить галстуки во время рабочего дня, заменило правило, запрещающее их носить после работы.

Точно так же вольнодумные студенты колледжей, бледнеющие при мысли о дресс-коде, навязанном администрацией учебного заведения, с радостью подчиняются собственным неписаным правилам, касающимся одежды. Социальные группы в кампусе легко идентифицировать по общему для их членов стилю одежды, и мода давностью всего лишь в несколько лет отсутствует, как будто ее запретили законом.

Преподаватели, в свою очередь, демонстрируют свое презрение к внешнему виду, не проявляя интереса к одежде, и это стало своего рода академическим удостоверением личности. Наивной ассистентке профессора, пришедшей на заседание кафедры в платье от Dolce & Gabbana, могут потребоваться годы, чтобы вернуть себе авторитет в глазах коллег. Даже стиль непринужденной одежды в Силиконовой долине стал своего рода дресс-кодом: если свитшот и шлепанцы демонстрируют сосредоточенность на инновациях, то костюм и галстук выдают вышедшую из моды озабоченность внешностью и статусом. Один из инвесторов из Северной Калифорнии советовал «никогда не вкладываться в технического исполнительного директора, который носит костюм…»¹⁰.

Эти неписаные дресс-коды могут быть такими же могущественными, как и правила, прописанные в законе и поддерживаемые полицией. Отличный от других дресс-код придает нашей одежде социальное значение. Чтобы произвести первое впечатление, достаточно трех секунд. Одежда – это один из самых важных элементов вашего имиджа. Она может подчеркнуть и приукрасить естественные различия и сделать более конкретными абстрактные статусы социальной иерархии.

Европейского аристократа и преппи с голубой кровью из Новой Англии легко определить по деталям одежды, а не только по богатству и родословной. Гендерные различия выражаются в одежде, прическе и косметике. Расовые и этнические группы поддерживают братские связи и солидарность с помощью внешних деталей и одежды.

Даже религиозные верования, будучи сугубо личным делом, приобретают общественное значение, когда что-то разрешают, а что-то запрещают в одежде и внешности. Мы не одеваемся только чтобы произвести впечатление на других: наш гардероб отражает наши убеждения, стремления и самоощущение. Люди часто называют любимый предмет одежды «фирменным». То, что мы носим, может быть таким же личным, как и наше имя. Но мы зачастую принимаем самые очевидные элементы социального и личного различия как нечто само собой разумеющееся.

Почему одежда настолько определяется правилами? Почему и когда одежда становится настолько важной, чтобы являться предметом договоров, правил и регламентов, законодательных актов и решений суда? Что происходит и что может произойти, когда эти правила вступают в конфликт с меняющимися социальными нормами, касающимися равенства и личной свободы?

Когда дресс-коды полезны, а когда они излишне строги и несправедливы? Что значит одеваться для успеха или нарушать правила во имя самовыражения? Наш выбор одежды действительно самостоятелен или мы всегда одеваемся, чтобы произвести впечатление на других людей или провоцировать их? Стали ли правила, касающиеся одежды, менее значимыми в эпоху телекоммуникаций и онлайн-свиданий или все реже происходящее общение лицом к лицу наполнило одежду более весомым смыслом? Книга «Дресс-коды» ответит на эти и многие другие вопросы. Мы рассмотрим законы моды в истории, чтобы понять субъективное, социальное и политическое значение одежды, нашего самого личного и самого публичного средства самовыражения.

Расшифровка одежды: общение и следование моде

Как и многие мужчины, я унаследовал чувство стиля, каким бы оно ни было, от отца. Он, как профессиональный портной, ученый, активист и посвященный в сан священник, был приверженцем строгости и утонченности в одежде.

Годами отец в немом отчаянии терпел мои эксперименты с внешностью и одеждой – асимметричные стрижки в стиле «новой волны», штаны из парашютного нейлона, образ в стиле панк из рваной одежды, державшейся на английских булавках или на скотче. Говорят, что «мальчик – это отец мужчины», но, по крайней мере в нашем случае, отцом оказался отец, и я все-таки последовал его примеру. Я научился ценить преимущества хорошо скроенной элегантной одежды, начищенной обуви, белоснежных сорочек и даже – временами – галстука, хотя в Северной Калифорнии начала XXI века в нем редко возникает необходимость.

Я научился завязывать галстук простым узлом, классическим виндзорским узлом и узлом полувиндзор и умею завязывать галстук-бабочку. Последний навык приходит на помощь только перед редкими мероприятиями black-tie, но отец настаивал, что его стоит освоить, так, «когда придет время, тебе не придется надевать смехотворную бабочку с готовым узлом». Я научился видеть разницу между правильно сконструированным пиджаком со свободной подкладкой и подкладкой пристроченной («приклеенной», как ее называл отец).

И самое главное, я понял, что одежда может быть и формой самовыражения, и средством коммуникации, может демонстрировать уважение или презрение, цель или бесцельность, серьезность или легкомыслие. Это сочетание индивидуального и социального значений объясняет, почему власти, бизнес и институты гражданского общества регламентируют форму одежды и почему люди часто считают такое регулирование давящим и унизительным.

Отец умер за двенадцать лет до того, как в 2009 году я решил принять участие в конкурсе журнала Esquire «Лучше всех одетый мужчина». Мои обстоятельства в то время хорошо знакомы любому новоиспеченному родителю: нашему второму ребенку было десять месяцев, мы с женой Марлен многие месяцы не выбирались в кино или в ресторан. Наше стремление к гламурному городскому существованию стало туманным воспоминанием, модную или по крайней мере нарядную одежду потеснили многочисленные ползунки и яркие пластмассовые игрушки.

Робкие попытки повеселиться «по-взрослому» свелись к наспех смешанным коктейлям на кухне между кормлением из бутылочки и сменой подгузников. Как-то раз после работы я решил, что для разнообразия неплохо будет поучаствовать в конкурсе Esquire и попросил друзей поддержать мою донкихотскую кампанию: измученный 43-летний отец против стаи амбициозных актеров с квадратными челюстями, мускулистых манекенщиков и атлетически сложенных студентов. Давид против Адониса.

Последний срок подачи фотографий был на следующий день. Марлен взяла фотоаппарат и сделала несколько снимков. Мой пятилетний сын Коул разбирался со стопкой моих старых модных журналов, а десятимесячная Элла делала все, чтобы привлечь внимание родителей. Через несколько минут, когда Элла уже требовала бутылочку или смену подгузника, мы решили, что все готово. Я загрузил фото, заполнил короткую анкету и нажал на «отправить».

Затем я начал следить за голосованием. Другие конкурсанты представили профессиональные снимки с изысканным освещением, сделанные в экзотических местах. Некоторые набрали уже десятки тысяч голосов. Я надеялся попасть в число тех, кто наберет хотя бы несколько сотен голосов. Несколько недель спустя сайт разместил фото 25 полуфиналистов. К моему изумлению, среди них был и я, державший на руках извивающуюся Эллу и пытавшийся представить наилучшим образом мой любимый синий в тонкую полоску костюм.

Такого просто не могло быть. Я перезагрузил компьютер и стал ждать, когда появится реальный список полуфиналистов. Я был в их числе. Через несколько дней мне позвонили на мобильный: Esquire сузил число претендентов до десяти, и теперь они брали интервью, чтобы отобрать пятерку финалистов, которые полетят в Нью-Йорк, получат замечательные призы и примут участие в шоу Today. Они хотели поговорить со мной о моем личном стиле.

Как я выбираю, что надеть? Мог бы я быть более конкретным? Какие советы я мог бы дать другим? Рекомендация «быть собой» не слишком помогает, верно? Почему стиль для меня важен? Кто вдохновляет меня? Бросьте, все говорят – отец. Кто еще? Все говорят – Кэри Грант. Все говорят – Майлз Дэвис. Дэвид Боуи? Это уже лучше. Какого периода? Времен альбома Let’s Dance? В самом деле?

Один из снимков, сделанных моей женой для конкурса журнала Esquire «Самый хорошо одетый реальный мужчина». Наш сын Коул стоит справа и читает журнал. Наша дочь Элла вертится у меня на коленях, добиваясь, чтобы мать взяла ее на руки

Несколько дней спустя редактор позвонил снова, чтобы сообщить плохую новость: я на шестом месте. Мне не хватило совсем чуть-чуть, чтобы стать финалистом. Было и смешно, и унизительно. Рассказ о своем персональном стиле не должен был вызвать у меня затруднений. Я ведь преподаватель, человек, который объясняет что-то другим и этим зарабатывает на жизнь.

Но я провалил интервью. Интуитивно я знал, почему ношу то, что ношу, но даже ради спасения своей жизни я бы не смог этого объяснить. И ради возможности потрясающего, полностью оплаченного уик-энда в Нью-Йорке тоже. Заветы отца помогли мне вопреки всему попасть в первую десятку, но он не смог бы мне помочь расшифровать непостижимые коды одежды.

В каком-то смысле эта книга является ответом, чем-то вроде l’esprit d’escalier, остроумия на лестнице, как говорят французы. В ней я исследую древние и современные дресс-коды, средневековые законы об одежде и современные понятия о непристойности, нормы одежды эпохи Возрождения и викторианского этикета, правила одежды в путешествиях, а также на улице, на рабочем месте и в учебном заведении.

* * *

Чтобы понять, почему нас так заботит то, что носим мы сами и носят другие люди, мне пришлось разобраться в том, как одежда и мода формируют наше поведение и восприятие мира. Это не всегда легко сделать, поскольку то, как одежда влияет на наше взаимодействие в обществе и взгляд на мир, это дело привычки, настолько рефлексивной и глубоко укоренившейся, что мы этого даже не замечаем.

Разумеется, мы замечаем многомиллиардную индустрию моды, задача которой предложить нам разнообразие выбора; стили, меняющиеся каждые несколько месяцев; модные журналы и колонки, сообщающие о последних трендах; полные одежды магазины и, наконец, все эти дресс-коды, правила и ожидания, касающиеся одежды. Но эти постоянно меняющиеся детали, какими бы неисчислимыми они ни казались, – всего лишь малая часть мира моды, что-то вроде броской аппликации на куртке.

Мы погружены в эти детали, но редко анализируем более масштабные вопросы. К примеру, что делает одну моду мужской, а другую женской? Почему какие-то предметы одежды считаются смелыми и авангардными, а другие консервативными или сдержанными? Что делает высокие каблуки легкомысленными и сексуальными, а обувь на плоской подошве практичной, но скучной? Мы принимаем незначительные решения по поводу посадки, кроя и украшения нашей одежды, но почти никогда не задаемся вопросом относительно ее базового дизайна.

Две тысячи лет назад политик, отправляясь обсуждать государственные вопросы, облачился бы в одеяние с драпировкой, которое мы сегодня называем тогой. Семьсот лет назад политические лидеры и представители элиты все еще носили одеяния с драпировкой, не слишком отличавшиеся от тоги. Но большинство сегодняшних политиков носит брюки – одежду варваров или крестьян, по мнению древних, – и удлиненный пиджак из той же ткани с лацканами, так называемый деловой костюм. Когда и как произошли эти изменения? Никому и в голову не придет надеть халат или тогу на важную встречу, но во многих традиционных профессиях женщинам приходится отказываться от брюк в пользу платьев или юбок. А ведь оба эти предмета гардероба – в своем роде одеяние с драпировкой, произошедшее от древней тоги.

Все это и многое другое мы принимаем как должное. Такие масштабные тренды-долгожители организуют общество и формируют наше самовосприятие. Они часто становятся предметом недвусмысленных правил – дресс-кодов, – которые одновременно определяют, что значит одежда и когда и кому ее можно носить. Чтобы увидеть эти масштабные тренды, нам необходимо посмотреть на изменения в моде на протяжении длительного периода времени. Не сезонов, лет и даже десятилетий, а веков. Изучение подобных правил, регламентировавших эти перемены на фоне исторических событий, помогло мне понять, что значила мода тогда и что она значит сегодня для нас. Я понял, что мода – это не только одежда. Она выполняет две значимые функции: коммуникации и самоидентификации.

Мода является способом передачи через одежду идей, ценностей и стремлений. Наша одежда объявляет о том, кто мы, что для нас дорого и к какой социальной группе мы принадлежим или хотим принадлежать. Иногда такое послание бывает очевидным и прямым, как, например, полицейская форма, олицетворяющая власть. В других случаях оно может быть фигуральным и более скрытым. Так, например, джинсовая куртка в стиле панк-рок, украшенная заплатами и английскими булавками, олицетворяет бунтаря-щеголя.

Не так очевидно, но, возможно, более важно то, что мода способна трансформировать наше ощущение себя и нашего места в обществе. Я бы назвал это созданием себя (self-fashioning), позаимствовав термин у историка Стивена Гринблата. Одежда может изменить наше самовосприятие и повлиять на наше обучение, развитие и ощущение своих возможностей. В определенном смысле мы становимся тем, для чего мы одеваемся.

Наша одежда тренирует нас для определенной социальной роли. Она дает нам уверенность или лишает нас мужества, выпрямляет спину или заставляет сутулиться, дает ощущение физического комфорта и поддержки или мешает и раздражает. В этом отношении, вопреки старой поговорке, одежда действительно делает мужчину (или женщину, поскольку одежда издавна установила эту разницу). Наша одежда становится частью нашего тела, отражая и формируя нашу личность, и либо помогает нам приспосабливаться к различным социальным ролям, либо затрудняет этот процесс.

Очевидным примером этого служит женская одежда середины 1800-х годов с пышными объемными юбками, оборками и жесткими корсетами. Женские наряды не только давали понять, что женщины – это декоративные объекты, ценившиеся в основном за их красоту, но и лишали женщин возможности двигаться быстро и легко. Подобная одежда затрудняла для них некоторые виды физического труда, что, в свою очередь, служило «доказательством» меньшей компетентности женщин по сравнению с мужчинами. Большинство женщин настолько привыкли к дресс-кодам того времени, что они чувствовали себя комфортно только в такой одежде.

Это привело к тому, что они и сами стали считать себя беспомощными и декоративными: одежда определяла их социальную роль и, в конечном итоге, их восприятие себя. Приведу другой пример воздействия одежды на самовосприятие. Психологические исследования 2012 и 2015 годов показали, что люди, которые носят белый лабораторный халат¹¹ или хорошо одеты для собеседования¹², продемонстрировали лучшее абстрактное мышление, чем люди такого же интеллектуального уровня, но одетые в джинсы и футболку.

Дресс-коды – это ключевое доказательство двух социальных функций одежды: коммуникации и самоопределения. У понятия «дресс-код» двойное значение. Код – это правило, регулирующее действие или поведение, например закон. Но кодом называют еще и правило или формулу, позволяющие интерпретировать или расшифровывать текст. Таким образом, дресс-код – это правило или закон, которые регулируют, как мы одеваемся, и которые контролируют значение нашей одежды. В 1967 году семиолог Ролан Барт использовал некоторые дискуссии об одежде в журналах о высокой моде как руководство для понимания обычной, повседневной одежды¹³.

Он обнаружил, что каждая деталь в ансамбле – воротник сорочки, длина юбки, цвет, узор, ткань – могут выражать страсти, стремления, фантазии и убеждения. Модный журнал предложил неполный словарь значения одежды. Это было одновременно описание существовавших модных практик и инструкция, чтобы улучшить их и сделать более утонченными. Мной движут такие же амбиции при изучении дресс-кодов. Они упрощают зачастую зашкаливающую сложность привычек в одежде, потому что принимают форму правил. Так как дресс-код должен быть конкретным в своих разрешениях и запретах, он, как и статьи о моде, делает подразумеваемое и неосознанное значение одежды ясным и преднамеренным.

Когда дресс-код требует или запрещает определенный предмет одежды, он подразумевает часть его социального значения. Дресс-код, исключающий «непрофессиональную» одежду, одновременно подчеркивает, что, каким бы ни был этот предмет одежды, он не профессионален.

Дамские головные уборы в виде ободка являются модными и неформальными по сравнению со шляпками, прикрывающими макушку, кольца для носа – более авангардные, чем серьги-гвоздики. Дресс-код может быть Розеттским камнем в расшифровке значения одежды. Мы можем прийти к пониманию того, как люди воспринимают предмет одежды, посмотрев на правила, которые его разрешают или запрещают. Иногда дресс-коды достаточно ясно определяют значение одежды, которую они регулируют. К примеру, в эпоху Возрождения некоторые дресс-коды определяли, что красный или фиолетовый цвет символизируют благородное происхождение. Другие дресс-коды указывали на то, что украшения и роскошное декорирование – это признаки сексуальной распущенности.

Более того, эти дресс-коды не просто отражали существовавшие ранее ассоциации между одеждой и социальным статусом, сексуальной моралью и политическим положением, они их усиливали и временами даже создавали эти ассоциации. Они меняли отношение людей к тем, кто носил такую одежду, и то, как носившие ее люди воспринимали себя. Определением социального статуса одежды действительно можно изменить формирование индивидуального восприятия себя.

Вспомните, к примеру, психологический эксперимент с белым халатом. Он также показал, что люди, надевшие идентичные халаты, не показали лучшие когнитивные показатели, если им заранее сказали, что это халат художника, а не лабораторный халат.

Закон моды

В 1974 году, за год до того, как стать кандидатом на пост председателя Верховного суда США, Джон Пол Стивенс написал следующее:

«С самых ранних времен организованного общества… внешность и одежда всегда были субъектами контроля и регулирования, иногда с помощью обычаев и социального давления, иногда с помощью законов… Точно так же, как индивиду интересно выбирать среди различных стилей внешности, так и у общества есть законный интерес в том, чтобы ограничивать осуществление этого выбора»¹⁴.

Приведу в пример дело «Миллер против школьного округа № 167». Учитель частной школы, носивший вандейковскую бородку (остроконечная бородка наподобие той, которую носил фламандский художник Антонис ван Дейк), нарушал тем самым дресс-код школы. Судья постановил, что «стиль одежды и прически [это] вопросы относительно незначительной важности», и отверг жалобы Миллера на то, что дресс-код нарушал его конституционные права.

Я не знаю, заслуживал ли Миллер того, чтобы сохранить место учителя математики, или нет. Но я против того, чтобы внешность и одежду считали незначительными. Эта мысль слишком распространена среди юристов, ученых и других людей, занятых весомыми проблемами и серьезными делами. Большинство юристов выбирает безопасный и неброский профессиональный наряд, тогда как стереотипные интеллектуалы демонстрируют, назовем это так, модное равнодушие к моде.

В лучшем случае об одежде типичного преподавателя можно сказать, что она намекает на высокоинтеллектуальное презрение к своему гардеробу. Этот предрассудок сделал любое серьезное изучение одежды абсолютно внеклассовым. В самом деле, много лет назад, когда я впервые написал о дискуссиях по поводу дресс-кодов, я тоже пришел к выводу, что они действительно слишком тривиальны, чтобы заслужить внимание юристов или судов¹⁵. Сегодня я буду настаивать на том, что одежда – это достойный предмет для исследований, анализа и даже внимания закона как любая другая форма искусства или средство самовыражения.

В этой книге я попытался рассмотреть эти темы глубже и более детально, подчеркивая важность внешнего вида человека в политической борьбе за равноправие и личное достоинство. Также я изучил долгую историю попыток контроля над этим с помощью дресс-кодов. На протяжении веков дресс-коды принимали форму законов. В Средние века и в эпоху Возрождения законы об одежде определяли ее соответствие социальному статусу. Законы американских рабовладельческих штатов запрещали чернокожим одеваться «выше их статуса». Законы общественных приличий требовали от мужчин и женщин носить одежду, соответствующую их полу. Эти законы вдохновляли и усиливали свод правил, окружавших одежду.

В частном бизнесе, на предприятиях и в клубах приняли четкие дресс-коды. Руководства по этикету продвигали правила социально приемлемой одежды, и негласные нормы превратились в обязательные, неписаные правила подкреплялись социальным давлением и насилием. Примером этого может служить правило, запрещавшее носить соломенные шляпы после 15 сентября.

В наши дни закон, столетиями опиравшийся на неписаные дресс-коды, теперь сам часто отменяет их. Легальные права на свободу самовыражения и законы против дискриминации все чаще вступают в противоречие с различными дресс-кодами. К примеру, в 2015 году Нью-йоркская комиссия по правам человека проинформировала бизнес в городе Большого яблока, что «дресс-коды… которые навязывают различные стандарты… основанные на половой или гендерной принадлежности», незаконны.

Эти дресс-коды, которые комиссия законно запрещает, включают в себя «требование различной униформы для мужчин и женщин… требование от служащих одного пола носить одежду, предназначенную для этого пола…». Также это относится к хорошо известной, но уже запрещенной политике клуба «21» на Манхэттене, которая требовала «от всех мужчин носить галстук, чтобы поужинать в ресторане»¹⁶.

Но, по большому счету, идея о незначительности одежды и внешности привела к тому, что лишь мизерное количество дискуссий об одежде вообще привлекло внимание. Те из них, которые внимание все же привлекли, обязательно должны были быть связаны с «более серьезными» вопросами, такими как дискриминация и свобода самовыражения. К примеру, дресс-коды, навязанные властями, могут нарушать Первую поправку, которая гарантирует свободу самовыражения. Но в большинстве случаев это справедливо только когда запрещенная одежда «символична» в самом прямом значении этого термина, то есть воплощает собой заявление, которое легко изложить словами.

Соответственно, юристы и судьи ищут явное, похожее на манифест послание в одежде или внешнем виде. Однако в таком прямолинейном подходе упускается самое важное в самовыражении при помощи одежды – ее способность украшать, улучшать пропорции тела и скрывать то, что мы не хотели бы демонстрировать окружающим. Мода – это уникальный способ самопрезентации, которая невозможна с помощью языка или другого способа коммуникации.

Мода посылает сообщения, но одежда – это не только ее буквальное значение. Она более глубокая и образная, чем слова на странице. Хорошо сшитый костюм говорит о богатстве и утонченности, напоминая о других богатых и изысканных людях. Это не столько аргумент, сколько демонстрация. Упрощенная идея о том, что мода – это язык, оставляет за рамками многие возможности выразительного потенциала одежды. Это все равно что настаивать на том, что картина, к примеру, Марка Ротко, это заявление об утрате нашей подлинной связи с природой в условиях современности. В этом случае не учитывается мощное эстетическое воздействие, настолько же очевидное, насколько и непостижимое.

Некоторые дресс-коды могут нарушать законы, запрещающие дискриминацию, но какие именно и почему, не понятно людям без юридического образования. К примеру, работодатель может определить разные дресс-коды для мужчин и женщин, но при этом, с точки зрения закона, это не дискриминация, если эти дресс-коды не предполагают «неравномерной нагрузки» на один или другой пол и не «унижают».

В то же самое время, чтобы избежать дискриминации, для служащих может быть сделано особое исключение из дресс-кода, если речь идет о религиозно мотивированной одежде, путем создания особых дресс-кодов для служащих разных религий. Профессиональные дресс-коды могут запрещать «искусственные» прически, например, начес или косички, но не те, которые определяются натуральной текстурой волос. Разумеется, дресс-код может регулировать длину волос. Тем временем, не считая этих непоследовательных правил и удивительных исключений, работодатель может навязать любой дресс-код, который захочет, даже если внешний вид сотрудника не имеет никакого отношения к выполняемой им работе.

Как юрист и преподаватель, я потратил немалую часть своей карьеры на изучение и преподавание гражданского права, а также на борьбу за его реформу, поскольку именно в этой области споры по поводу одежды и внешнего вида встречаются очень часто. Так как я еще и модой интересуюсь, я всегда думал, что законные аргументы в большинстве этих случаев не учитывают некоторых самых очевидных и важных моментов этих разногласий.

Одной из причин, по которой я решил исследовать историю дресс-кодов, было желание понять, что находится в центре этих разногласий. Изучение более ранних эпох, когда еще не укоренилась идея о тривиальности и незначительности моды, выявило еще более яростные дискуссии об одежде и причины появления дресс-кодов.

Статус, пол, власть, личность

Мы поговорим о дресс-кодах, начиная с XIV века, который многие историки считают концом Античности и началом современного мировосприятия. Средние века заканчивались, и эпоха Возрождения начинала обретать форму. В течение этого периода появляется новая социальная восприимчивость, сделавшая своим центром личность. Новая восприимчивость в конечном итоге вдохновила новые формы искусства, такие как роман. Появились новые концепции человеческого сознания в психологии того времени и новые политические и этические идеалы классической либеральной мысли, которая ассоциируется с теоретиками Джоном Локком, Иммануилом Кантом и Жан-Жаком Руссо.

Новые стили в одежде сопровождали эти события и способствовали им: люди искали иные способы представить свое тело как отражение и продолжение уникальной личности каждого. Эти новые стили стали первой «модой» в том смысле, в каком я буду использовать этот термин. Я не буду утверждать, что мода являлась ключевым фактором перемен, но ее развитие сыграло свою роль, и зачастую очень важную, в социальных, интеллектуальных и политических событиях той эпохи.

На протяжении долгой истории люди считали, что в моде есть доля политики. Именно поэтому появлялись законы и развивались правила, регулировавшие ее, а другие сопротивлялись этим законам и правилам и уничтожали их. Попытка интерпретировать язык одежды – это сложнейшая задача. Одежда может передавать бесконечное количество посланий, основываясь на своей многовековой истории. Любой наряд может напоминать об историческом моменте, о социальном институте, о политической борьбе, об эротической возможности. Как можно надеяться распутать миллионы нитей долгой истории моды? К счастью, мы не обязаны это делать.

Используя дресс-коды – правила, законы и социальные ограничения, касающиеся одежды, – в качестве своего Розеттского камня, мы можем идентифицировать четыре проблемы, лежащие в основе главных элементов развития моды. Это статус, пол, власть и личность. Одежда – символ статуса, и ее история наполнена правилами и законами, гарантировавшими, что статус индивидов находил свое отражение в том, во что они одеты. Одежда – это еще и символ пола. Социальные условности и законы гарантировали, что одежда позволяет определить, мужчина это или женщина, с сексуальным опытом или без него, состоящие в браке или одинокие, целомудренные или развратные.

Одежда – это униформа власти. Она помогала определить национальную принадлежность так же успешно, как территориальные границы. Не хуже языка или культурных ритуалов одежда характеризовала этнические группы и племена и, словно священные тексты, формировала религиозные секты. Одежда одновременно устанавливала расовую иерархию и бросала ей вызов. И, наконец, мода – это средство выражения личности человека. Мы собираем свой гардероб и ансамбли на каждый день, чтобы они отражали нашу точку зрения и подтверждали отчетливое ощущение себя. История моды развивалась параллельно истории индивидуализма. По мере того как росла личная свобода, росла и свобода в одежде.

В этой книге мы посмотрим на то, как люди пытались контролировать моду и почему они это делали. В части Первой мы рассмотрим использование дресс-кодов для создания символов статуса в конце Средних веков и в эпоху Возрождения, когда зародились современная мода и отношение к миру. История современной моды и современных дресс-кодов начинается в 1300-х годах, когда люди вместо драпирующейся одежды начали носить одежду сшитую. Благодаря этой технической инновации одежда стала более выразительным средством, чем она была ранее.

В следующие четыре века мода была привилегией элиты, поэтому она зачастую становилась символом королевской власти и аристократического происхождения. В эпоху, когда большинство населения было неграмотным, социальные ценности передавались с помощью визуальных средств изображения: искусства, религиозной иконографии, завораживающих ритуалов и, разумеется, роскошных нарядов. Но появление современной моды таило в себе угрозу для старого социального порядка. Мода позволяла людям заявлять о своей уникальной личности, независимой от традиционных социальных ролей или даже находящейся в оппозиции к ним. Экономическое развитие привело к появлению нового класса богатых людей – крупных торговцев, банкиров и купцов. Они хотели показать свой успех через моду.

Некоторые амбициозные люди копировали аристократическую одежду, чтобы сойти за знать, тем самым ставя под сомнение ее элитарность. Другие использовали моду для того, чтобы показать собственный социальный статус, бросая вызов превосходству аристократии.

Многие ранние дресс-коды являлись результатом стараний элиты использовать моду для усиления привычных социальных ролей и установившихся прерогатив, ставя амбиции социальных выскочек вне закона, осуждая и высмеивая их. Религиозные меньшинства стремились к социальной инклюзии, а женщины добивались равенства с мужчинами.

Глубокие изменения произошли в конце XVIII века, когда политические революции и влияние философии Просвещения начали дискредитировать аристократические притязания. В части Второй мы рассмотрим переход моды от излишеств к элегантности. Распространение идеалов Просвещения привело к соответствующим изменениям в дресс-кодах. Демонстрация богатства, характерная для одежды элиты в Средние века и в эпоху Возрождения, уступила место новому идеалу сдержанности. Придворные наряды, подчеркивавшие божественное право королей и королев, сменил совершенно иной аристократический гардероб.

В новом политическом контексте высокий социальный статус начал ассоциироваться с усердием, компетентностью и просвещенностью, а не с благородным происхождением и почестями. У новой элиты появился свой сдержанный стиль одежды. Мужчины все еще выделялись своими нарядами, но знаком принадлежности к элите была изысканная утонченность, а не броский декор. Во многих отношениях этот переход был способом сохранить элитарность под видом атаки на нее.

Прорыв в производстве и торговле наряду с растущим рынком подержанной одежды превратили некогда редкие и роскошные украшения в более широкодоступные, размывая их ценность как символа исключительных привилегий. Напротив, новые статусные символы элегантности требовали образования и повышения культурного уровня, которые было куда труднее сфальсифицировать. Тем временем упадок династической власти и подъем национальных государств как политической формации вдохновили новые дресс-коды.

XVIII и XIX века стали свидетелями появления предложений ввести национальную гражданскую униформу в Западной Европе и в Соединенных Штатах, а также законов, запрещающих традиционную одежду этнических меньшинств в Великобритании.

Этот переход от бьющей в глаза роскоши к сдержанной элегантности затронул, по большей части, только мужчин. Феминистки и их сторонники, такие как Амелия Блумер, сопротивлялись ограничениям гендерных ролей и гендерной моде, но их усилия реформировать женскую одежду были встречены насмешками и провалились. Понадобится более модная форма сопротивления, чтобы начать убирать гендерные нормы, державшие женщин в корсетах и нижних юбках более века.

Как только женщины во множестве пополнили ряды работающих во время Первой мировой войны, они наконец достигли широкого принятия новой, упрощенной моды, которая включала в себя некоторые заимствования из мужского гардероба.

Поначалу над флэпперами смеялись, как это всегда бывало с попытками принять практичную женскую одежду без украшений. Но одежда, пионерами которой стали эти женщины, сформировала основу реформированного женского дресс-кода для эмансипированных женщин, остающегося с нами и сегодня. Несмотря на бесспорные успехи в этом плане, многие феминистки справедливо настаивают на том, что современная мода все еще отражает старые патриархальные идеалы женской декоративности и обязательной скромности.

В Третьей части мы рассмотрим дресс-код силы (power dressing). Афроамериканцы использовали силу одежды, чтобы придать вес своим требованиям равного уважения и достоинства, сначала как рабы, потом беглецы и, наконец, свободные люди в борьбе за базовые права в откровенно расистском обществе. После освобождения, терпя притеснения и борясь за гражданские права, активисты носили «лучшее воскресное платье» в попытке разрушить расовые стереотипы¹⁷.

Более поздние поколения активистов развили альтернативные кодексы в одежде, воплощая политику респектабельности раннего движения за гражданские права. Активисты одевались так, чтобы продемонстрировать солидарность с сельскохозяйственными рабочими. Радикальные бойцы из «Власти черных» выбирали облегающую, военизированную одежду в стиле битников. Были и поклонники романтического афроцентризма.

Сегодня афроамериканцы все еще борются с тем, что некоторые считают элитарностью политики респектабельности, а другие осуждают как непрактичность (и не такую явную элитарность) «радикального шика».

Части Четвертая и Пятая посвящены дресс-кодам конца XX и начала XXI веков. Наши представления об одежде стали более свободными, но мы продолжаем ее контролировать и судим о других по тому, во что они одеты. В части Четвертой мы поговорим о том, как меняющиеся дресс-коды регулируют и определяют гендерную одежду. Так как женщины требуют равенства и начинают пользоваться некогда исключительно мужскими прерогативами, дресс-коды для женщин соединяют в себе политику и личность.

Некоторые женщины стремятся вырваться за рамки ограничений традиционной женственности, отказываясь от обязательной женственной декоративности в пользу скромной аскетичности. Другие отвергают обязательную женскую скромность и выбирают вызывающую сексуальную самоуверенность. Каждая из этих новых форм дресс-кода силы имеет свои преимущества и опасности.

В Пятой части мы поговорим о том, как в наше время по-новому смешиваются символы в одежде. Это стало возможным благодаря отсутствию учреждающих дресс-кодов, и перемены привели к изменению ожиданий. Мы теперь более терпимы к индивидуальному выбору в моде, чем предыдущие поколения, и не только принимаем, что одежда будет отражать личность, но и ожидаем этого.

Теперь у каждого из нас есть в распоряжении многовековая история моды. Каждый человек волен выбирать любые символы статуса прошлого, и при этом не важно, занимает человек ту социальную позицию, которую они определяют, или нет. Но, разумеется, дресс-коды не сдаются. Это могут быть как написанные правила, регулирующие, как должны одеваться студенты или работники сферы услуг, так и неписаные установки, согласно которым все манхэттенские инвестиционные банкиры будут одеты во флисовые свитера одного стиля поверх одинаковых светло-голубых сорочек из ткани оксфорд.

Даже если формальная власть правительства теперь обычно не задействована, социальные ожидания и давление общества ограничивают индивидуальную свободу. Большинство людей все еще ждет, что одежда будет отражать принадлежность ее обладателя к определенному социальному классу, расе, религии и полу. Некоторые считают нарушения старых норм неуважением и даже намеренным обманом.

Поэтому многие современные дресс-коды рассчитаны на то, чтобы одежда оставалась символом социального положения, и одновременно как запрещают новаторское и нетрадиционное использование старых символов в одежде, так и создают новые статусные символы, которые могут расшифровать лишь немногие избранные. «Дресс-коды» расскажут, почему мы одеваемся так, как одеваемся, чтобы понять, как дресс-коды творили историю.

Часть первая
Символы статуса

С помощью двух ярдов красной ткани можно выглядеть благородным человеком.

КОЗИМО МЕДИЧИ

В трудные времена мода всегда эпатажна.

ЭЛЬЗА СКИАПАРЕЛЛИ

Глава 1
Кодировка статуса

О чрезмерном выставлении напоказ коротких штанов, корон, сборчатых воротников, бархата и малинового шелка

В 1565 ГОДУ НЕСЧАСТНОГО РИЧАРДА УОЛВЕЙНА, слугу Роуленда Бэнгема, эсквайра, арестовали за ношение «чудовищных и возмутительно пышных коротких штанов». За это модное преступление Уолвейна продержали под стражей «до того времени, пока он не купит или иным образом не получит в свое распоряжение штаны приличного и дозволенного фасона и сорта… и не предстанет в этих новых коротких штанах» перед лорд-мэром Лондона¹⁸. Суд постановил конфисковать оскорбительный наряд и выставить его «на открытом месте в каком-либо здании, где люди смогут его должным образом рассмотреть и оценить как пример наивысшего безрассудства».

Историк Виктория Бакли описывает короткие штаны этого периода как «объемные шорты… расширяющиеся от талии и сужающиеся вокруг верхней части бедер»¹⁹.

Они «зачастую могли быть… нелепыми, с огромным количеством подкладок и подбивок и даже… с вшитыми вставками из шелка кричащего цвета, которые обладатель мог вытащить сквозь прорези в верхнем слое ткани, чтобы еще больше уподобить их подушке…»²⁰.

Такие короткие штаны были парашютными штанами своего времени, а Ричард Уолвейн – рэпером Хаммером эпохи Ренессанса. По мнению властей, короткие штаны стали угрозой общественному спокойствию в елизаветинской Англии.

В официальном объявлении 1551 года говорилось, что «в последнее время ношение коротких штанов ужасной и оскорбительной величины… просочилось в королевство к великому очернению его и увеличению числа тех, кто ими пользуется. [Эти люди] добывают их незаконными путями… которые приводят их к разложению»²¹.

Объемные короткие штаны были модной мужской одеждой в елизаветинскую эпоху

Закон накладывал суровое наказание на тех, кто носил такую контрабандную одежду. Наказание Ричарда Уолвейна было мягким по сравнению с тем, что вынес Томас Брэдшоу, торговец-портной, который в том же году был арестован за ношение слишком объемных коротких штанов «против правильного порядка». Суд постановил, «что всю набивку и подкладку следует отрезать и вынуть… А его облачить в дублет [облегающую куртку] и короткие штаны и провести в таком виде по улицам до его… дома. И там вырезать набивку и подкладку из других штанов»²². Модные преступления считались порождением греха тщеславия, и наказание публичным унижением за них признавалось самым подходящим.

Ношение коротких штанов хорошего вкуса обычно не наказывалось законом, даже во время думавшей о моде Елизаветы. Какими бы безвкусными или некрасиво набитыми ни были короткие штаны и какими бы тщеславными ни были те, кто их носил, почему власти с помощью закона наказывали подобный дресс-код? Ричард Уолвейн и Томас Брэдшоу не только нарушили каноны изысканности в одежде. Они нарушили политический порядок в обществе, в котором внешний вид считался маркером ранга и привилегий. Их бросающееся в глаза одеяние сочли своего рода контрафактом, который угрожал экономически подорвать прерогативу аристократии, снижая стоимость ее вестиментарной валюты.

С конца Средних веков до эпохи Просвещения и закон, и обычай требовали, чтобы одежда указывала на принадлежность к социальному классу, касте, роду занятий, религии и, разумеется, к полу ее обладателя. Эти дресс-коды превращали одежду в символ статуса, устанавливая вестиментарный язык, сохранившийся до наших дней. В каком-то смысле законы Тюдоровской эпохи, запрещавшие вызывающие короткие штаны, продолжали древнюю традицию. Спартанцы завоевали репутацию суровых людей благодаря одному из самых ранних из известных законов против роскошной одежды. А их соперники афиняне издали законы, ограничивавшие роскошную одежду, в VI веке до н. э. Римляне, первыми использовавшие термин «регулирующие» для законов такого рода, приняли множество законов, ограничивавших пышную одежду, а также изобильную пищу, роскошную мебель и обмен дорогими подарками²³.

Первый средневековый европейский закон, запрещавший излишнюю роскошь, был принят в Генуе в 1157 году, а к концу Средних веков регулирующие дресс-коды были широко распространены по всей Европе²⁴. Ранние дресс-коды служили для продвижения добродетели аскетизма и для предупреждения излишних трат. Они ограничивали не только использование роскошной одежды, но и чрезмерные расходы на пиры и празднества, такие как свадьбы и похороны.

Начиная с 1300 годов регулирующие законы все чаще касались одежды. Моралисты осуждали ее за роскошь, которую в лучшем случае считали отвлечением от более важной духовной чистоты и религиозного благочестия, а в худшем – греховным потаканием плоти. Для религиозных властей украшение тела относилось к приманкам, которыми развратные женщины пытались ввергнуть мужчин в грех и распутство. Сама одежда была следствием грехопадения. В указе от 15 июня 1574 года королева Англии Елизавета I привела более прозаические причины того, почему регулирование одежды считалось делом национальной безопасности.

Королева настаивала на том, что дорогой импортный текстиль, меха и готовая одежда нарушают торговый баланс: «Деньги и сокровища королевства не должны расходоваться на указанные излишества». Соревнование, кто лучше одет, подрывало закон и порядок, так как стоимость роскошной одежды угрожала разорением людям со скромными средствами и толкала их на преступления:

«Большое число молодых джентльменов, во всех остальных отношениях полезных обществу, и других, кто стремится демонстрацией одежды добиться, чтобы их сочли джентльменами, кто прельстился тщеславным показом подобных вещей, не только уничтожают себя, свое добро и земли, оставленные им родителями, но и погружаются в долги и хитрости, так как не могут жить, не совершая незаконных действий и не подвергая себя опасности наказания по закону…»²⁵

Такими были стандартные оправдания регулирующего законодательства, но с большей вероятностью главной целью множества новых дресс-кодов было сохранение символов статуса для элиты. Главной проблемой, которую решали регулирующие законы, было не то, что «люди низшего сорта», как было написано в одной из елизаветинских прокламаций, соблазнялись одеждой, которая была им не по средствам, а то, что они могли позволить себе конкурировать с элитой в одежде. В самом деле, в преамбуле к Акту 1533 года, регулирующему одежду, говорится:

«Из роскошных и дорогих одеяний, которые по обычаю носят в этом королевстве, проистекли и проявляются ежедневно подобные многочисленные и видимые неудобства, приносящие большой, явный и заметный урон всеобщему благу, подрывающие правильный и политический порядок в распознавании людей в соответствии с их владениями, превосходством, достоинством и званиями»²⁶. Многие регулирующие законы конца Средних веков и эпохи Возрождения недвусмысленно ссылаются на социальный ранг и статус. К примеру, в 1229 году король Франции Людовик VIII ввел ограничения на одежду знати, пытаясь взять феодалов под централизованный контроль. А в 1279 году король Филипп III Смелый ограничил роскошь нарядов в соответствии с количеством земель во владении. Английский «Статут, касающийся питания и одежды» 1363 года напрямую связывал роскошь одежды с богатством.

Городские жители и землевладельцы с сопоставимыми доходами были объектами одинаковых ограничений в одежде²⁷. Регулирующий закон Милана 1396 года освободил жен рыцарей, адвокатов и судей от ограничений в одежде и украшениях, тогда как в преамбуле к последующему миланскому закону 1498 года откровенно говорится, что он стал ответом на жалобы знати на то, что их привилегии уменьшаются. В соответствии с этим законом сенаторы, бароны, графы, маркизы, монахи, монахини, лекари и в некоторых случаях их жены освобождались от ограничений²⁸.

Пока законотворцы пытались примирить знать и новые модные тренды, правила приобрели совершенно невообразимый характер. Практически каждая деталь одежды могла стать потенциальной мишенью для ограничений по закону. В Генуе в 1157 году запретили использование отделки из соболя²⁹. В 1249 году в Сиене ограничили длину шлейфов на женских платьях.

В 1258 году король Кастилии Альфонс X разрешил носить алые плащи только королю, а шелк только знати. Папский легат в Романии в 1279 году потребовал, чтобы все женщины региона носили вуали. А в Лукке в 1337 году запретили носить вуали, капюшоны и накидки всем женщинам, за исключением монахинь³⁰. Флорентийский закон 1322 года запрещал всем женщинам, кроме вдов, носить черное. В 1375 году в Л’Аквиле только родственники-мужчины недавно усопшего могли ходить небритыми и отращивать бороды, и только в течение десяти дней³¹.

Короны были отдельной проблемой. В конце XIII века во Франции король Филипп IV Красивый ограничил ношение корон высшим сословием. Его жена Жанна Наваррская по крайней мере однажды язвительно высказалась по поводу преобладания роскошной одежды: «Я считала себя единственной королевой, и вот я нахожусь среди сотен!»³² Многих возмущало неоправданное использование короны.

В 1439 году анонимный критик в Брешии пожаловался, что «строители, кузнецы, мясники, обувщики и ткачи одели своих жен в багряный бархат, шелка, дамаск и тончайший пурпур; у их рукавов, похожих на широченные флаги, атласная подкладка, подходящая только королям, на их головах сияют жемчуга и богатейшие короны, тесно усаженные драгоценными камнями…»³³.

Если верить Никколо Макиавелли, то Козимо Медичи, могущественный флорентийский банкир и правитель Флоренции в начале XV века, сказал: «С помощью двух ярдов красной ткани можно выглядеть благородным человеком»³⁴. Так как высшие классы стремились сохранить статус-кво перед лицом разрушительных новаций, количество регулирующих законов резко выросло, достигнув пика в процветающую эпоху Возрождения, начиная с XIV века. В городах всего итальянского полуострова и республики, и деспотии вводили новые ограничения на явную демонстрацию роскоши, особенно в одежде³⁵. Европейские правительства изобретали новые дресс-коды в отчаянной попытке опередить новую моду и новые деньги.

К примеру, по мнению историка Алана Ханта, число регулирующих законов во Флоренции выросло с двух в XIII веке до двадцати в веке XVII. В Венеции был один такой закон в XIII веке, а в XVII веке их стало 28. В Англии в XIII веке не было никаких регулирующих законов, но в XVI веке их было уже 20. В конце XV века в Испании было всего два регулирующих закона, но к XVI веку их было уже 16³⁶. Во Франции в XII веке был один подобный закон, но их насчитывалось 20 в XVII веке.

К этому времени ограничения были введены и в уголовное законодательство, и в экономику. Закон 1656 года разрешал полиции останавливать и обыскивать людей на улицах Парижа в поисках товаров, которые нарушали регулирующие коды. Торговцы, продававшие запрещенные товары, облагались штрафом, а при неоднократных нарушениях могли лишиться патента, то есть законного разрешения на занятие торговлей³⁷.

Регулирующие законы конца Средневековья и эпохи Возрождения были попытками определить социальное значение одежды. Эти законы стали ответом на новую социальную мобильность и нестабильность, которые появились вместе с экономическим процветанием. По мере того как Европа поднималась из тьмы Средневековья, новые технологии, новые возможности для торговли, увеличившаяся миграция и рост населения дестабилизировали старый социальный порядок.

Размах перемен конца Средневековья сравним с промышленной революцией XIX века или современной эпохой высоких технологий и глобализации. В XII веке началось производство бумаги, был изобретен магнитный компас и построена первая из известных ветряная мельница. Аванпосты Ганзейского союза городов, достигшего зенита в XIII и XIV веках, располагались далеко на востоке (Россия) и далеко на западе (Англия). Ганза контролировала торговлю в Балтийском и Северном морях. Торговля расширялась, появлялись новые состояния и новые идеи. Великий шелковый путь начал регулярно функционировать в XIII веке, и в Европу потекли технологии и товары Востока, больше всего из Китая, который был в те времена самым крупным производителем в истории.

Первые европейские университеты были основаны в XII и XIII веках. Ученые из Италии, Англии, Испании и Португалии начали переводить греческие и арабские тексты. Так в Европе появились утраченные древние знания и новаторские идеи в математике, науке и философии. Всплеск технологий и торговли позволил торговцам, купцам, банкирам и другим представителям мелкой буржуазии окружить себя роскошью, доступной прежде только аристократам-землевладельцам. Тем временем процветавшая торговля ношеным, а иногда и ворованным платьем угрожала еще сильнее размыть понятие престижа и запутать социальное значение одежды³⁸.

Затем в XIV веке пандемия чумы опустошила Европу, Азию и Средний Восток, убив десятки миллионов людей. По оценкам историков, примерно 45–65 % населения Европы умерло между 1347 и 1351 годом. По налоговым записям видно, что 80 % флорентинцев умерли всего за четыре месяца в 1348 году³⁹. Когда чума отступила, сокращение числа работников позволило им требовать более высокой платы, лучших условий труда и уважения к себе, сделав социальную мобильность более выраженной, чем когда бы то ни было⁴⁰.

Одежда была необходимым символом статуса сформировавшейся элиты и нуворишей. Это идеальное средство для демонстрации богатства и власти, вездесущее, индивидуальное, съемное. Любые украшения одежды, если они не носят сугубо функциональный характер, показывают, что ее владелец может позволить себе сорить деньгами. То есть роскошная одежда – это реклама успеха, которую можно носить. Социолог Торстейн Веблен в своей знаменитой «Теории праздного класса» написал об этом так:

«Основание, на котором зиждется авторитет, – это финансовое могущество… [выражаемое посредством] праздности и демонстративного потребления товаров… Траты на одежду отвечают этим условиям. Наша одежда всегда на виду и с первого взгляда является индикатором нашего финансового статуса для всех наблюдателей…»⁴¹

Если роскошная одежда была способом заявить о социальном доминировании, то регулирующие законы были способом держать дерзких выскочек в узде. В Средние века большинство европейцев было неграмотно, и только в эпоху Возрождения грамотность начала медленно распространяться. К примеру, по мнению историков, более 90 % населения Англии были неграмотны в 1500 году и большинство оставалось неграмотным до XIX века⁴². Поэтому такие общества полагались на вербальную коммуникацию и изображения, чтобы передавать то, что следующие поколения передавали через написанные тексты. Церковь распространяла Евангелие через иконы, картины, ритуалы и зрелища. Государство обращалось к своим гражданам и представителям иностранных государств через величественные праздники, большие дворцы, парады и вызывающие восторг монументы. Это были визуальные аргументы в пользу почитания и уважения.

Одежда являлась неотъемлемой частью этих основанных на образах доводов. Монарх мог показать другим людям, что он необыкновенный человек и судьбой предназначен править. Священник мог одним своим физическим присутствием намекнуть на великолепие рая и славу Господа. Новинки моды усилили такое визуальное убеждение. Искусство портных, появившееся в XIV веке, позволило одежде быть экспрессивной не только с помощью роскошных тканей, ярких цветов и украшений, но и с помощью силуэта.

Вместо того чтобы драпировать тело в дорогие ткани, сшитая одежда могла превратить его в нечто потустороннее, сверхчеловеческое. Но так как мода предлагала практически бесконечные возможности для самовыражения, то появились и новые, потенциально нарушающие порядок визуальные аргументы. Если королева могла показать свое величие с помощью платья тонкой работы, что подчеркивали подложенные плечи и широкие структурированные юбки, то скромный торговец-портной мог продемонстрировать собственную значимость пышными короткими штанами.

Тюдоры особенно остро сознавали силу личного имиджа и ревниво охраняли свои привилегии с помощью эффектной одежды. В 1510 году первый парламент Генриха VIII издал «Акт против ношения дорогой одежды»⁴³. Название было обманчивым, так как акт на самом деле не запрещал дорогую одежду. Вместо этого он ограничивал ношение одежды престижных цветов, наилучшего качества и экзотических мест производства, предназначая ее для людей с высоким статусом. К примеру, этот акт запрещал мужчинам рангом ниже лорда «любую золотую или серебряную ткань, соболей или шерстяную ткань, сотканную за пределами Англии, Уэльса, Ирландии или Кале». Темно-красный и синий бархат был недоступен людям рангом ниже рыцаря подвязки. Точно так же бархат, шелк или дамаск были запрещены для людей рангом ниже рыцаря, за исключением «сыновей лордов, судей, членов королевского совета и мэра Лондона».

Даже обычных людей рассортировали в соответствии со статусом. Акт предупреждал, что «ни один служащий человек не может использовать более 2 ½ ярда [ткани] для короткого платья или 3 [ярдов] для длинного; землепашцам, пастухам и рабочим, не имеющим имущества более чем на 10 фунтов, запрещено носить одежду дороже 2 [шиллингов] за ярд или штаны дороже 10 [пенни] за ярд под угрозой трехдневного пребывания в колодках»⁴⁴. Последующие акты были приняты в 1515, 1533 и 1554 годах.

Но Елизавета I использовала впечатляющую одежду более эффективно, чем любой другой монарх до нее. Она превратила минусы своего пола в мужском мире Англии эпохи Возрождения в достоинства, выражая своим нарядом неземную приподнятость, сочетая дорогостоящую королевскую роскошь и суровую, неприступную женскую добродетель. Она понимала силу моды и даже более ревностно, чем ее отец, печально известный Генрих VIII, регулировала одежду других.

Историк Уилфрид Хупер, писавший в начале XX века, заметил, что «царствование Елизаветы отметило собой эпоху беспрецедентной активности в истории ограничений в одежде»⁴⁵. Многочисленные новые прокламации регулировали количество и качество ткани, используемой для коротких штанов и чулок, опять-таки оставляя такие роскошные ткани, как бархат и атлас, для высших классов. Подобные законы было трудно реализовать, над ними часто издевались, но относились к ним серьезно.

Елизавета I задействовала продуманную систему наблюдения, завербовав знать, чиновников на местах и простых людей. Она лично предупредила лорд-мэра Лондона о необходимости проводить в жизнь эти ограничения. Чтобы усилить эти позиции, Тайный совет вызвал лорд-мэра и городских олдерменов в Звездную палату (высший королевский суд Англии, упраздненный в 1641 году), чтобы потребовать от них того же⁴⁶. Нарушения регулирующего закона зачастую было трудно выявить. В конце концов, если аристократ должен отличаться от простого человека своей одеждой, как можно понять, что человек, одетый в красный шелк и соболя, носит их по праву? Законодатели придумывали умные методы исполнения закона, и чаще всего использовалась охота на нарушителей за вознаграждение.

К примеру, елизаветинские регулирующие законы в дополнение к внушительным штрафам позволяли людям «завладеть любой одеждой, носимой вопреки статусу… и сохранить ее для собственного пользования»⁴⁷. Так как людям, воспользовавшимся этим преимуществом, разрешалось самим носить конфискованную одежду, закон позволял высшим классам наказывать тех, кто стоял ниже на социальной лестнице.

В ноябре 1559 года Тайный совет отправил письмо Корпорации лондонского Сити. В нем приказывалось назначить в каждом церковном приходе двух наблюдателей, вооруженных списками всех прихожан, кому разрешалось носить шелк. Наблюдатели получали право задерживать тех, кто носил шелк не по праву. В прокламации от 6 мая 1562 года мэру и лондонскому совету старейшин приказывалось назначить в каждом административном районе города четырех «уважаемых и добропорядочных мужчин», чтобы они задерживали тех, кто нарушал законы об одежде⁴⁸. В 1566 году по настоянию Короны город назначил четырех «степенных и рассудительных персон», чтобы они стояли на страже у всех городских ворот, начиная с семи часов утра.

«Они должны постоянно оставаться на месте и следить до XI часов, и с I часа пополудни того же дня до VI часов вечера, в течение всего указанного времени внимательно рассматривая всех и каждого, входящих в город Лондон… использующих или надевших на себя любые большие и ужасные штаны, шелк, бархат или оружие, ограниченные и запрещенные»⁴⁹.

Последующие королевские прокламации против излишеств в одежде были обнародованы в 1574, 1577, 1580, 1588 и 1597 годах. Каждая из них была попыткой отреагировать на сильные и разнообразные соблазны моды. К примеру, прокламация 1580 года добавила правила, запрещавшие «слишком длинные и широкие сборчатые воротники». Это была реакция на появление крахмальных и проволочных каркасов для складок ткани, позволявших создавать чрезвычайно объемные сборчатые воротники⁵⁰.

Те, кто помогал нарушителям законов о моде и подстрекал их к этому, также подлежали наказанию. Согласно прокламации 1561 года, портным и торговцам чулочным товаром запрещалось поставлять одежду тем, кто не имел права ее носить. От них требовали подписать долговое обязательство на 40 фунтов, чтобы гарантировать послушание. Более того, их дома необходимо было обыскивать каждые восемь дней в поисках контрабандной одежды⁵¹. По положениям Акта об одежде 1554 года мастера, на которых работали слуги, нарушившие этот акт, должны были выплатить огромный штраф в 100 фунтов.

Когда Тюдоры и их современники-аристократы по всей Европе вводили в действие регулирующие коды, усиливающие традиционные привилегии, более радикальные умы придумали мир, в котором символизм одежды будет перевернут с ног на голову⁵². Лорд-канцлер Генриха VIII Томас Мор написал утопию, в которой вся одежда будет «с одним и тем же узором по всему [королевству] и на протяжении веков…» и «одинакового… натурального цвета…»⁵³. «Утопия» Мора описывала эгалитарное общество, в котором проблема легкомысленной роскоши решена, но не потому, что там запрещают носить роскошную одежду, а путем намеренного принижения ее статуса. В «Утопии» из золота и серебра делают ночные горшки и куют цепи для рабов.

Преступников заставляют носить золотые медали и золотые короны в качестве наказания за совершенные преступления, поэтому драгоценные металлы становятся «отметкой дурной славы»⁵⁴. Жители Утопии отдают драгоценные камни детям в качестве игрушек, чтобы, когда «они станут старше и поймут, что только дети используют такие игрушки, они отложили их в сторону, но не по приказу родителей, а из собственного чувства неловкости, как наши дети, когда вырастают, выбрасывают свои мраморные шарики, погремушки и куклы»⁵⁵. По представлениям Мора, это изменение значения символов оказалось настолько эффективным, что, когда иностранные посланники посещали Утопию, одетые в изысканные наряды, ее жители принимали их за клоунов или рабов⁵⁶.

Утопическая инверсия социального значения роскоши у Мора была острой критикой этики тюдоровской Англии, где дресс-коды превращали роскошь в знак высокого статуса и связанных с ним привилегий. Но «Утопия» также отражает тревогу по поводу быстрой смены моды, которую разделяла вся тюдоровская элита. В Утопии вся одежда однотипная «по всему королевству и на протяжении веков». Для Мора правильное общество свободно не только от классовых различий, но и от капризов моды.

Элиты времен Мора пытались справиться с изменениями моды с помощью дресс-кодов, которые определяли одежду как символ статуса. Мода была врагом одновременно и духовно ориентированного радикального эгалитариста, и аристократа, ревниво охраняющего свои привилегии. Быстрый рост регулирующих дресс-кодов между XIV и XVI веками отражает скорость, с которой появлялись новые разрушительные идеи о социальном статусе и новая мода.

Новинок моды становилось все больше, и, чтобы не отставать от них, контролировать и определять новейшие стили, законодатели отвечали на это созданием новых дресс-кодов. К примеру, в конце XIV века итальянский писатель Франко Саккетти описал группу женщин, глумившихся над регулирующим законом их города с помощью путаницы в терминологии. Когда местный закон предписывал убрать роскошные пуговицы, они отвечали, что данные предметы пуговицами, по сути, не являются, поскольку для них нет соответствующих петель, и поэтому ограничения дресс-кода к ним не относились⁵⁷. В 1511 году сенат Венеции в попытке опередить тренды прямо заявил: «Все новые моды запрещены»⁵⁸.

* * *

В начале эпохи Возрождения, когда мужчины носили короткие объемные штаны и облегающие дублеты, дресс-коды были прежде всего попытками придать смысл одежде и контролировать его. Продвинутые торговцы, финансисты, мелкая аристократия и успешные купцы трансформировали одежду из предсказуемого и относительно стабильного маркера социального положения в куда более экспрессивно богатое и разнообразное средство самовыражения.

Это произошло из-за того, что новации в технике, особенно развитие облегающей тело сшитой одежды, совпали с изменениями в экономике, обеспечивавшей появление новых состояний и непривычную мобильность. Когда люди хлынули в города в поисках новых возможностей, рухнула иерархия, базировавшаяся на устоявшихся социальных отношениях. В маленькой деревне каждый знал свое место и место своих соседей. В большом городе, полном незнакомых людей, жена мясника могла сойти за знатную даму, а мужчина мог выглядеть джентльменом с помощью двух ярдов красной ткани. Подъем экономики создавал новые возможности для богатства, и мясник мог зарабатывать достаточно, чтобы купить корону жене и два ярда (1,8 м) дорогостоящего красного шелка для себя, чтобы сшить у портного облегающий дублет или экстравагантные короткие штаны.

Для этих социальных выскочек мода была способом заявить о своем статусе. Они не только выглядели как аристократы, но, что было намного опаснее, настаивали на том, что они были новым видом аристократии, сформированной не на унаследованных титулах, а на богатстве, таланте и силе личности. Эти изменения угрожали социальному порядку, основанному на статусе и внешних эффектах, когда политическая власть соединялась со способностью выглядеть соответствующим образом, а управление государством было тщательно продуманным театром ритуалов.

Дресс-коды эпохи Возрождения пытались контролировать моду и поставить ее на службу старой социальной иерархии. Мода, в свою очередь, эксплуатировала подобные старые ассоциации между одеждой и статусом ради чего-то совершенно нового – современной яркой личности.

Глава 2
Создание себя

О тогах, коронах, мантиях и сшитой одежде

ВПЛОТЬ ДО ПОЗДНЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ старые обычаи и иерархические регулирующие законы определяли значение одежды. Но начиная с этого периода и особенно в эпоху Возрождения, когда жили такие выдающиеся личности, как Шекспир, Леонардо и Микеланджело, а также не слишком знаменитые персоны вроде Ричарда Уолвейна в ужасных коротких штанах, одежда также стала способом самосовершенствования, создания себя.

В Древнем мире и в Средние века вся значимая одежда, то есть воплощавшая смыслы, отражала родословную, традицию и унаследованный статус. Стили менялись медленно и всегда были продолжением привычной моды. Одежда, конечно же, менялась, а не оставалась неизменной «на протяжении веков», как хотел бы Томас Мор, но происходило это достаточно медленно, чтобы человек мог с легкостью признавать новые стили как небольшую вариацию старых. Но к началу эпохи Возрождения быстро меняющаяся мода вытеснила традиционный символизм одежды. Новые технологии, новые деньги и новые люди способствовали появлению моды в современном понимании с ее неумолимым, волнующим и изматывающим темпом перемен.

Теперь императив в одежде заключался не в том, чтобы быть продолжением прошлого, а в том, чтобы отражать суть настоящего, дух времени, шокирующие новые реалии. Современная мода возникла из столкновения экономической мобильности и новых технологий, которые позволили совершить гигантский рывок вперед в дизайне одежды. Самой важной технологической новацией стал пошив одежды, развившийся в XIV веке. До этого момента почти вся европейская одежда была формой драпированного одеяния в стиле римской тоги, средневекового платья или мантии.

В древности и мужчины, и женщины обычно носили драпированную одежду

В Древнем мире штаны были редкостью и считались либо одеждой работников из низших классов, либо экзотическим нарядом цивилизаций Востока, например Персии. Историки Гленис Дэвис и Ллойд Ллевеллин-Джонс писали, что «закрывающая ноги одежда, облегающая талию и ноги…, была отличительной чертой “варваров” в понимании греков и римлян»⁵⁹. Историк Энн Холландер отмечает, что кройку и шитье впервые использовали для льняных штанов и рубах под полные латные доспехи, закрывающие все тело, которые были изобретены в середине Средних веков.

Эти новые доспехи были высокотехнологичным изобретением по сравнению с кольчугой и пластинчатыми доспехами, которые прикрывали лишь некоторые части тела, такие как грудь, предплечья и голени. Новые доспехи стоили дорого и предназначались для воинов и элиты, поэтому сшитое нижнее белье стало символом высокого статуса, когда его стали носить как верхнюю одежду. Мужчины из элиты приняли первую сшитую одежду и отказались от драпированных одеяний, которые раньше носили оба пола⁶⁰. Пошив позволил создавать облегающую тело одежду, которая подчеркивала индивидуальное телосложение ее обладателя. Иными словами, одежда стала индивидуальной.

Если драпированная одежда передавала статус с помощью цвета, декоративных деталей и ткани, пошив позволил ей соответствовать телу, намекая на форму под ней. Мужчины приняли новую моду, и некогда повсеместные драпированные одеяния стали отличительным признаком представителей отдельных профессий – церковников, ученых, представителей закона – и женщин. Позднее женская одежда начала постепенно заимствовать некоторые элементы сшитой мужской одежды, но никогда весь мужской костюм. К примеру, рукава и лифы могли облегать тело, но ниже талии сохранялась прежняя драпированная форма.

Одежда и мужчин, и женщин стала более выразительной, как только она стала более облегающей. Эти изменения позволили одежде передавать большее количество социальных смыслов, даже если эти смыслы были менее знакомы и понятны, чем те, что передавала прежняя драпированная одежда. Вследствие этого одежда со значением впервые стала доступна людям из различных социальных слоев и разных профессий, например, мяснику и его жене, а не только знати и представителям церкви. Одежда стала средством выражения личности. Это называется рождением моды.

Историк Стивен Гринблат отмечает, что термин «мода» использовался в XVI веке и обозначал «способ обозначения себя… совмещение в человеке физической формы… [и] самобытной личности»⁶¹. Появление у одежды значения было частью глубоких изменений в человеческом сознании, приведших к появлению современного индивидуума. Это требует некоторых объяснений. Разумеется, отдельные особи существовали всегда, но индивидуум не всегда был центром политических и социальных идеалов. В самом деле люди не всегда думали о себе в первую очередь как о личностях. Они были членами групп, определяемых коллективными занятиями, и их идентичность соответствовала их роли или статусу в этой группе.

Мысль о том, что все мы прежде всего личности, обладающие индивидуальностью, которая выходит за рамки нашего социального статуса, нашего занятия и семейного наследия, относительно свежа. Индивидуализм появился в конце Средних веков и в эпоху Ренессанса одновременно с модой. Мода – это выражение индивидуализма, и она не может существовать без него. Не будет большим преувеличением сказать, что индивидуализм тоже нуждается в моде, чтобы она была его главным пропагандистом. Историк Жиль Липовецкий написал:

«[В] конце Средних веков мы можем наблюдать увеличение осознания субъективной идентичности, новое желание выразить уникальность человека, новое возвеличивание индивидуальности, страстную привязанность к проявлениям личности и социальное прославление индивидуальности… [это] облегчило разрыв с уважением традиций [и] …стимулировало личное воображение в поисках новизны, отличий и оригинальности…»

К концу Средних веков индивидуализация внешности была легитимизирована: быть непохожим на других, уникальным, привлекать внимание, демонстрируя признаки отличия, стало законным стремлением…⁶² Рождение моды можно сравнить с поворотом в литературе того времени. До Средних веков западная литература обычно имела форму эпоса, хроники важных деяний великих мужчин и женщин: королей и королев, воинов, рыцарей, мудрецов и тех, кто помогал или мешал им в их деяниях исключительной важности.

Герои и героини эпоса определяются статусом и местом в истории: отец нации, освободитель народа, человек, ищущий просветления. Если герой эпоса и раскрывает свою индивидуальную психологию, то обычно это просто черта характера, которая помогает развитию сюжета. К примеру, коварный Одиссей перехитрил сирен. Гордый Ахилл был тщеславен и хандрил в шатре, пока спартанцы обращали в бегство греков. Орест, движимый чувством долга, убил мать, желая отомстить за отца. Страсть Ланселота и Гвиневры стала причиной падения Камелота. Характер героев эпоса не психологический. Нас не так волнует их мотивация, как их действия, и не столько их чувства, сколько их статус.

В прежние времена эмоции распространялись на политику и социальную жизнь лишь отчасти. Король был важен, поскольку он был главой государства по воле Божьей. Знать представляла великие семьи, правителей земель и защитников королевства во времена войн. Духовенство было представителем Бога на земле. Эти люди были интересны тем, что они представляли. Поэтому одежда таких важных людей имела значение потому, что символизировала их статус, а не потому, что отражала их индивидуальность. Одежда простых людей была, как правило, сугубо функциональной, у нее не было никаких отличий, она не имела символического значения.

Появление такого литературного жанра, как роман, отражало и, возможно, помогало создавать новый акцент на личности человека. В романах к действию приводит внутренняя психология персонажа (уже не героя) и тех, с кем он или она встречается, и это не обязательно великие дела. В самом деле, когда исторически важные события описываются в романах того времени, они часто служат контекстом для личной психологической драмы.

Действительно, во многих романах нет крупных событий, интересных с точки зрения политики или истории. Зато есть описания повседневной жизни, для которых характерны в основном бытовые события, а также нюансов социального взаимодействия и личных переживаний. Сравните подвиги Одиссея (который уже был фигурой необычной психологической сложности для эпического героя) и рассуждения рассказчика в романе Пруста «В поисках утраченного времени» или, что более очевидно, в романе Джойса «Улисс». Изменения происходили медленно, набирая обороты с течением времени. Намеки на такое развитие есть в классической литературе, и оно началось уже в XII веке.

К примеру, Боккаччо в «Декамероне» добавил психологической глубины старинным аллегориям. Но процесс достиг кульминации в XVII и XVIII веках в либеральной философии эпохи Просвещения и в том, что литературный критик Иэн Уотт назвал «подъемом романа».

Но это не означает, что раньше люди не выражали себя через одежду или что у них не было насыщенной эмоциональной жизни. Им не хватало нашего современного понимания центральной роли психологической мотивации⁶³. Сегодня мы окружены психологическими оценками, исследованиями и категоризацией. «Тип личности» определяется через научные психологические исследования и через популярные психологические «тесты личности», такие как типология по Майерс-Бриггс. Мы решаем, виновен человек или нет, на основании как субъективной мотивации, так и активного действия.

Преступление определяется mens rea (элементом уголовной ответственности с упором на душевное состояние обвиняемого), а нарушение равного обращения – концепцией «дискриминационного намерения». Психология определяет современную личность, для нас это самая суть того, что значит быть человеком. Мы заменили понятие греха идеей злого умысла, исповедальню – кушеткой психоаналитика, бессмертную душу – объективной психикой.

Из-за того, что в центре внимания оказалась психология субъекта, а не героические деяния, роман демократичен, так как это хроника обычного человека. Лишь монархи, воины и мудрецы играли роль в эпическом театре геополитики. Но у каждого есть богатая психологическая жизнь, включенная в события повседневной жизни. Роман уделяет работающим за зарплату и менеджерам среднего звена такое же внимание, как богатым и могущественным, и считает их достойными этого.

В подобном же смысле мода была и остается демократичной. Освободив символизм одежды от традиции, она трансформировала ее выразительность как некогда эксклюзивной платформы обладателей власти в инклюзивную витрину для личности индивида. Мода разрушила договоры. Она позволила каждому, у кого есть на это средства, использовать символизм одежды элиты, подрывая ее эксклюзивность и изменяя ее значение.

Разумеется, те, кто не был элитой, использовали моду в попытке улучшить свою репутацию и вызвать уважение к себе, выдавая себя за элиту или, по крайней мере, демонстрируя, что они так же успешны, как элита. Торстейн Веблен называл это «финансовым подражанием». Но идея о том, что «упрощенная модель зависти, [в которой] занимающие более низкое положение предположительно стремятся… [подражать] вышестоящим»⁶⁴, как называет это историк регулирующих законов Алан Хант, это еще не вся история. В наши дни эмпирические исследования опровергают мысль о том, что мода всегда начинается на социальной вершине и постепенно просачивается вниз по мере того, как менее привилегированные группы начинают подражать элитам⁶⁵. Новейшие тренды предполагают прямо противоположное.

Посмотрите, как в дорогостоящих творениях высокой моды используют уличную культуру, такую как панк, гранж и хип-хоп. Апроприация символов статуса амбициозными и мобильными низшими классами никогда не была только подражанием. Они всегда преображали символы привилегий элиты так, чтобы они отражали их собственные амбиции и представления, порожденные их новым социальным положением.

Пытающиеся сойти за элиту выскочки существовали всегда, но куда более серьезной угрозой старому социальном порядку был новый уверенный в себе класс буржуазии. И этот класс настаивал не на том, чтобы присоединиться к знати или копировать ее, а на том, что у него есть собственное место в обществе.

Как пишет историк Дэниэл Рок, зарождение моды благоприятствовало «новому состоянию ума, более индивидуалистичному, более гедонистическому… более эгалитарному и более свободному»⁶⁶. Мода позволила утвердиться личности индивида, вне зависимости от социального класса, этнической принадлежности, рода занятий или любой другой групповой идентичности. Теперь одежда демонстрировала не только богатство человека, но и его личные предпочтения. Новые группы, разбогатевшие и получившие власть, использовали старые символы статуса по-новому, чтобы настоять на своем месте среди элиты, бросить вызов старой иерархии и изменить ее, заявить о новом устройстве общества. Жена торговца могла носить украшенную драгоценными камнями тиару не для того, чтобы подражать королевским особам, а для того, чтобы утвердить новый, более высокий статус для торговцев или среди них.

Ричард Уолвейн надел пышные короткие штаны не для того, чтобы копировать одежду благородного человека, а для того, чтобы настоять на своей собственной социальной значимости. И возможно, проблема была не в том, что он смешно выглядел в этих вызывающих штанах, а в том, что он выглядел слишком хорошо. Он угрожал дать начало новому модному тренду, еще сильнее осложняя ассоциации между социальным статусом и одеждой.

Дресс-коды были ответом на эти глубокие изменения в мироощущении людей. Регулирующие законы были не только способом контролировать социальную мобильность. С течением времени они все чаще расшифровывали сбивающие с толку новые стили одежды, а также социальные роли и самовосприятие, которые отражали эти новые стили. Вследствие этого дресс-коды того времени, связывавшие одежду со старыми статусами, находились в постоянном противоборстве с жаждой самовыражения.

Ведь самовыражение через одежду не предполагает, что ее носят потому, что она нравится. Одежда должна вызывать в памяти дресс-коды и одновременно ниспровергать их.

Глава 3
Знаки веры

О платьях с «предельно длинными» шлейфами, о серьгах и других суетных привычках верующих женщин. Вдохновлено Кристианом Диором

В СРЕДНИЕ ВЕКА И В ЭПОХУ ВОЗРОЖДЕНИЯ ЦЕРКОВЬ, как и знать, была одним из самых важных институтов европейского общества: одним из трех сословий королевства при старом режиме во Франции перед Великой французской революцией и одним из двух благородных сословий в Англии. Как и знать, церковь демонстрировала свой статус особой одеждой и присоединялась к аристократическому классу в осуждении разрушительного влияния моды.

Представители церкви считали, что мода поощряет чувственность, бросает вызов традиционным гендерным ролям и мешает символизму, отделяющему язычника от верующего. Хуже всего было то, что мода облегчала самоутверждение – раннюю форму гуманизма эпохи Просвещения, который в конечном итоге вытеснит Бога, церковь и теологию с их позиций в космологической иерархии. Предчувствуя эту угрозу, пусть и не весь размах или точную форму грядущих перемен, церковь Средневековья и эпохи Возрождения вела священную войну против моды, используя наставления, угрозу божьей кары и земную политическую власть, чтобы усилить регулирующие дресс-коды. Несмотря на все эти усилия, мода процветала. Она повлияла даже на традиционный церковный наряд, осложняя и нарушая его особый символизм.

Вестиментарные гетто

В 1427 году Бернардин Сиенский стал автором своеобразного дресс-кода. Это был не законодательный указ, а риторические вопросы, определяющие значение модных нарядов и наказания для женщин, которые их носили.

«Как вы поймете, где взять денег в долг? По вывеске. Как вы поймете, где продают вино? По вывеске. Как мы находим постоялый двор? По его вывеске. Вы идете в таверну за вином, потому что увидели вывеску. Вы говорите хозяину таверны: «Налей мне вина…» [А что насчет] женщины, которая надевает одежду или украшает голову модными штучками, которые все равно что вывеска распутницы? Вы попросите ее о… вы понимаете, о чем я говорю. Вы попросите ее об услугах распутницы, так же, как просите вина у хозяина таверны»⁶⁷.

Такие моральные суждения об одежде были мягкой силой наряду с регулирующими законами своего времени. Они одновременно выполняли две функции: объясняли сбивающее с толку изобилие новых стилей понятными для массовой аудитории словами и создавали оправдание для формальных и неформальных санкций для нарушителей. Главным предметом светских регулирующих законов был статус.

А вот первой заботой подобных церковных нравоучений была стабилизация отношений между одеждой, полом и религией. Если регулирующие законы гарантировали, что одежда обозначает социальное положение, религиозные и моральные дресс-коды предназначались для того, чтобы одежда была олицетворением пола, греха и религиозных убеждений.

Одежда – это не только знак гендера, ее задача отличить греховное проявление сексуальности от добродетельного, особенно для женщин. Проповеди Бернардина Сиенского были частью давней традиции религиозного морализаторства, направленного против моды. Первые христиане учили верующих одеваться скромно, особо осуждая женщин, пользовавшихся косметикой, носивших яркие одежды или украшения. Ко II веку христианское духовенство начало формально закреплять церковные обычаи, появились подробные правила, касавшиеся одежды.

Отец церкви Тертуллиан предложил понятные ограничения, основанные на принципах строгости и скромности. Он выступал против роскоши любого рода. Подчеркивая тщеславный характер украшений, он написал: «Даже если мы называем это жемчужиной, ее определенно следует рассматривать как всего лишь твердый и круглый комок внутри раковины». Тертуллиан предостерегал против одежды, окрашенной яркими красками: «Мы не можем предположить, что Господь был не способен создать овцу с фиолетовой или небесно-голубой шерстью… Следовательно, такую шерсть следует считать порождением дьявола, разрушителя природы».

Он советовал женщинам-христианкам носить покрывало, «оставляя открытым только один глаз и довольствуясь этим, ибо лучше наслаждаться половиной света, чем распутно открывать все лицо». Тертуллиан настаивал на том, что христианам следует быть «нетерпимыми к тому, чтобы становиться объектом желания». Он выступал и против косметики: «Эти женщины определенно грешат против Бога, раз они умащают лицо кремами, пятнают щеки румянами или удлиняют брови сурьмой. Очевидно, они не удовлетворены творческим мастерством Господа».

Он бранил тех, кто пользовался краской для волос и делал сложные прически, носил парик или заплетал косы, указывая на то, что тщеславные женщины не смогут взять свои ухищрения с собой, когда будут получать свою последнюю награду или последнее наказание: «Почему не позволить Господу увидеть вас сегодня такими, какими Он увидит вас в день Страшного суда?»⁶⁸

Бернардин Сиенский продолжал эту традицию. Он путешествовал по Итальянскому полуострову и проповедовал отказ от излишней роскоши. Он сравнивал женские украшения с Вавилонской башней: «Как Нимрод, строивший великую башню, пытался возвести ее против воли Господа, так и подобные сооружения на голове… будут считаться восхвалением себя и восстанием против Бога. Вы определенно можете увидеть наверху валы и узкие бойницы… волосы и драгоценные камни. Прямо перед вами лицо, накрашенные глаза и инфернальная улыбка; на щеках сияют румяна»⁶⁹.

Средневековые христиане считали проступок Евы в райском саду прототипом женской слабости: присущая женщинам греховность тела стала одним из догматов веры. Считалось, что женщины по природе своей склонны к греху тщеславия, и роскошная одежда является признаком этой предрасположенности. Согласно одной средневековой притче, одна женщина

«появилась в церкви, разодетая как павлин, не замечая, что на длинном шлейфе ее роскошного платья сидело множество мелких демонов… Они хлопали в ладоши от радости… так как неуместное платье женщины было ничем иным, как ловушкой дьявола»⁷⁰.

В соответствии с таким отношением многие законы запрещали проституткам подчеркивать свою привлекательность мехами, серебром, драгоценными камнями и другими украшениями, считавшимися «выражением… любви женщин к украшательству»⁷¹. И все женщины, носившие красивые, привлекающие внимание, модные наряды, даже те, кому классовая принадлежность это позволяла, сталкивались с моральной цензурой.

Но многие средневековые дресс-коды и дресс-коды начала эпохи Возрождения не пытались упразднить роскошную одежду. Вместо этого они превращали любую одежду в символ пола, указывающий одновременно и на биологический пол, и на добродетельность или греховность. Законы многих городов даже требовали от проституток носить одежду ярких тонов с изобилием декоративных деталей, таких как ленты, в знак принадлежности к их профессии.

В каком-то смысле эти законы пытались укрепить регулирование в одежде, используя обратную психологию, подобную той, что описывал Томас Мор в своей «Утопии». Обязывая падших женщин носить броскую одежду, закон делал ее отвратительной для достойных женщин. К примеру, в XIV веке в Сиене проститутки должны были носить шелка и обувь на платформе, которые регулирующие законы запрещали. Точно так же в 1434 году, после того как религиозный комитет постановил, что платья со шлейфом «непристойны, аморальны и чрезмерны, и в действительности являются нарядом проститутки», епископ Феррары издал указ, что только проститутки и могут их носить⁷².

В XIV и XV веках итальянские города Пиза и Милан потребовали, чтобы проститутки носили ярко-желтые ленты или особые накидки, как символы их профессии. Во Флоренции в XV веке проституток заставляли оповещать о своем появлении звоном колокольчиков, прикрепленных к капюшонам накидок.

* * *

Летом 1416 года, примерно за десять лет до того, как Бернардин Сиенский осудил женское тщеславие, женщина, которую обозначили как «Аллегра, жена Иосифа», была арестована в итальянской Ферраре. Ей присудили штраф в десять дукатов за то, что она появилась на публике без серег⁷³. Ее модное преступление заключалось в том, что она не продемонстрировала визуальный знак своей общины. Аллегра была иудейкой, а закон предписывал еврейским женщинам носить «висячие кольца в ушах… неприкрытые и видимые всем»⁷⁴.

Символизм тут не мог быть яснее: в эпоху, когда излишние украшения считались признаком греховности, иудейки по закону должны были носить заметные украшения. Дресс-код, осуждавший украшения как признак тщеславия, сделал их обязательным знаком иудаизма.

До XV века иудеи в Северной Италии жили, по большей части, в гармонии с христианами, соседствовали с ними и делили многие вековые обычаи и моды. Как пишет историк Дайана Оуэн Хьюз,

«евреи часто становились полноправными жителями итальянских городов, которые не только признавали их право на это, но и иногда назначали на общественные должности… Их жилища были разбросаны по городу, стояли рядом с домами христиан… Стало в высшей степени трудно отличать иудея от христианина. Они говорили на одном языке, жили в похожих домах и одевались с оглядкой на одни и те же моды»⁷⁵.

Иудеи были социально интегрированы в эти города, они были жизненно необходимы для местной экономики, поставляли товары и финансовый капитал знати, а иногда и самой церкви: «Когда братия нуждалась в деньгах, монахи закладывали свои библии еврейским ростовщикам; когда им требовалась новая крыша, они шли к еврею – торговцу скобяными изделиями… Когда монастырские матрасы начинали разваливаться, они искали еврейского мастера по матрасам…»⁷⁶

Короче говоря, в повседневном бытовом взаимодействии типичный итальянец с Севера не отличал христианина от иудея и зачастую не мог этого сделать. И в этом, с точки зрения церковных властей, и заключалась проблема. Начиная с Четвертого Латеранского собора 1215 года религиозные эдикты требовали, чтобы иудеи носили отличительные знаки.

К примеру, в 1221 году Фридрих II, император Священной Римской империи и король Сицилии, потребовал, чтобы иудеи королевства носили знак отличия, хотя Хьюз пишет, что «ни одно муниципальное правительство не заставляло своих горожан-евреев строго следовать… законодательству». В 1322 году в Пизе требовали, чтобы «иудеи… дабы опознавать их и отличать от христиан… должны иметь и носить ясно видимый знак, а именно букву О из красной ткани»⁷⁷. В Риме в 1360 году мужчинам-иудеям следовало носить красную верхнюю одежду, а иудейским женщинам – красную верхнюю юбку. Но подобные эдикты, касавшиеся одежды, были исключением и не слишком строго соблюдались.

В XV веке, по мере роста антисемитских настроений, законы, обязывавшие иудеев носить отличительный знак, множились, их суровость росла. В 1423 году в своей речи в Падуе Бернардин Сиенский оправдывал неприязнь к иудеям, которая в последующие эпохи превратилась в атавистический расизм: «Вы совершаете смертный грех, если едите или пьете с ними… Больной, желающий вернуть здоровье, не должен обращаться к иудею… [И] не до́лжно купаться вместе с иудеем»⁷⁸. В антисемитской статье осуждали банкира-иудея, дававшего деньги в долг под проценты, как своего рода сексуального извращенца, который «отдает свои деньги во время противоестественного акта стяжательства», соединяя грехи жадности и похоти. Церковники, настаивавшие на межконфессиональной сегрегации, точно так же связывали похоть увешанной драгоценностями соблазнительницы с жадностью иудеев.

К примеру, Иаков Маркийский настаивал на том, что женское тщеславие было одновременно и отличительным признаком, и инструментом жадных иудеев: жажда роскоши ввергала христианские семьи в долги и в конечном итоге заставляла их «закладывать у иудея одежду за десять [сольдо], которую он перепродаст за тридцать… Так иудеи богатеют, а христиане нищают»⁷⁹.

Хьюз пишет, что «знак иудея, которым помечали евреев на Итальянском полуострове в пятнадцатом веке, практически всегда является следствием» религиозных учений, которые связывали нечистоту иудеев с развратом в космополитических городах, где христиане и иудеи беспорядочно смешивались. Антисемитская кампания сегрегации была еще и кампанией против городов.

Она защищала якобы чистых и скромных селян от грешных и развращенных горожан: «хитроумно объединяя нечистоту иудеев и нечистоту городского общества…»⁸⁰

Поэтому новые законы требовали от иудеев носить особую одежду, по которой их можно было бы сразу опознать. Эти дресс-коды делали религиозную веру очевидной и тем самым усиливали идею, что иудеи физически отличаются от других людей, являются отклонением от нормы. Серьги стали символом тщеславия иудеев почти случайно, и христианские власти воспользовались удачным стечением обстоятельств. В Северной Италии, как и в других частях Северной Европы, ношение серег не было широко распространено. Регулирующие законы городов Северной Италии, как и подобные законы Франции, Германии и Англии, не упоминали серьги, и в общественных архивах этих регионов нет никаких сведений о том, что их отдавали в заклад⁸¹.

Но в Южной Италии серьги были модными и у христианских, и у иудейских женщин. Когда иудеи впервые мигрировали на север, спасаясь от гонений инквизиции, они принесли эту моду с собой. Какое-то время иудейки выделялись благодаря серьгам. Но к XV веку, когда Аллегру, жену Иосифа, арестовали за отсутствие украшений в ушах, большинство иудеек в городах Северной Италии уже отказались от серег. Так как церковные власти осуждали серьги как знак тщеславия и назвали их знаком позора и греха, новые дресс-коды заставили иудеек снова носить их.

Во многих итальянских городах, особенно на юге, где серьги никогда не были знаком отличия иудеев, закон требовал, чтобы они носили особую одежду – красные юбки, желтые вуали, красные или желтые знаки и красные накидки. У этой одежды не было иных смыслов, кроме тех, что вкладывали в нее дресс-коды, определявшие ее как знаки иудаизма.

Но серьги были более содержательным символом с более древними ассоциациями. В религиозном искусстве при антропоморфном изображении смертных грехов зачастую грех тщеславия – это женщина, облаченная в роскошные одежды и с драгоценными серьгами. Достойные женщины, напротив, изображались с ничем не украшенными мочками ушей. Проповеди Бернардина Сиенского вдохновляли верующих сжигать предметы роскоши – украшения, дорогую одежду, косметику, произведения искусства или литературы с чувственной или языческой тематикой.

Эти ритуалы были предшественниками известного масленичного «Костра тщеславия» во Флоренции в 1497 году: проповеди Джироламо Савонаролы подействовали на людей так, что были сожжены многие книги, музыкальные инструменты и произведения искусства. Дресс-коды, требовавшие от иудеек носить серьги, усиливали взаимосвязь между иудеями и греховными предметами соблазна. Ассоциация серег с иудеями предполагала, что серьги – это греховные предметы, и в то же время ассоциация серег с грехом указывала на то, что иудеи грешники.

Новые дресс-коды заставляли иудеев носить такие же яркие ткани или одежды, как у проституток. К примеру, в XV веке иудеек в Риме обязали носить красные верхние юбки, которые носили и проститутки. Иудейские женщины в других частях Италии должны были носить желтые вуали, которые являлись знаком проституток в итальянских городах в XIV – XVI веках. В 1397 году венецианский закон требовал, чтобы иудеи носили желтый знак, а по закону 1416 года проституткам и сводникам следовало носить желтый шарф⁸².

В Витербо любую иудейку, осмелившуюся появиться на улице без желтой вуали, мог донага раздеть первый же встречный человек. Такое же наказание грозило в других городах проституткам, вышедшим за пределы кварталов, где им разрешалось предлагать свои услуги клиентам⁸³. Серьги были еще и знаком неумеренной чувственности, которой, с точки зрения закона, обладали еврейские женщины и проститутки. Если, как настаивал Бернардин Сиенский, предметы роскоши были признаком падшей женщины, то им предстояло стать и знаком иудея.

Итальянские иудеи со своей стороны изо всех сил старались разоблачать антисемитские стереотипы. В 1418 году они создали собственные дресс-коды, разрешавшие носить плащи из соболя, горностая, шелка и бархата только при условии, что роскошные ткани будут полностью скрыты от посторонних глаз. «Чтобы мы могли выглядеть скромно и смиренно перед нашим Господом Богом и чтобы не вызывать зависть неевреев»⁸⁴. Но это не помогло.

Пропаганда, связывавшая евреев с нездоровой и противоестественной сексуальностью, помогла христианам с легкостью обвинить их в распространении болезней. К примеру, когда Венеция страдала от эпидемии сифилиса, город обратился к лекарям-иудеям, чтобы лечить болезнь, но в то же самое время обвинил их в ее распространении. В 1520 году венецианский хирург и ученый Парацельс обрушился на городских лекарей-иудеев, которые «очищают кишечник [сифилитиков], мажут их мазями, моют и производят всевозможные нечестивые манипуляции».

Лекари-иудеи, лечившие заразившихся сифилисом, проказой и особенно чумой, часто носили особую одежду, которая должна была защитить врачевателя от испарений болезни. Такой наряд был предшественником канонической птичьей маски, которую лекари носили во время эпидемии чумы в XVII веке. Так как многие лекари в Венеции были иудеями, особенно те, кто лечил заразные болезни, странный костюм начали ассоциировать с иудеями. Ассоциация с болезнью и смертью стигматизировала их. Появившееся в результате отвращение достигло кульминации в физической сегрегации венецианских иудеев в 1516 году в районе, который назвали гетто. Это слово произошло от итальянского глагола gettare, что означает «выбрасывать». Впоследствии так стали называть изолированные этнические кварталы.

Обязательная особая одежда итальянских иудеев была своего рода передвижным гетто, социально изолируя их, но при этом позволяя им служить своими талантами и ресурсами привилегированным членам общества.

Но ничто столь заметное, как серьги, не могло долго оставаться эксклюзивной собственностью маргинальной части общества. Серьги скоро стали модными у самых могущественных его членов. Хотя регулирующие законы многих итальянских городов в XV веке запрещали христианкам носить серьги, к XVI веку новые дресс-коды сделали роскошные наряды и драгоценные украшения эксклюзивным знаком знати, предназначенным лишь для социальной элиты.

К примеру, в 1401 году в Болонье запретили всем женщинам, вне зависимости от статуса, носить золото, драгоценные камни, шелк и бархат. Но к 1474 году дочери важных членов гильдии могли носить золотые и серебряные ткани, а в 1521 году закон позволял иудейкам Болоньи носить не больше трех колец и трех золотых булавок. Закон лишил их серег, которые они до этого должны были носить как позорное клеймо⁸⁵.

Точно так же венецианский декрет 1543 года запретил проституткам носить «золото, серебро или шелк… ожерелья, кольца с жемчугом, драгоценными камнями или гладкие, как в ушах, так и на руках»⁸⁶.Вдохновленные религией дресс-коды превратили серьги в символы стигматизированной религии и разнузданной сексуальности. Но неортодоксальная логика моды, возможно, черпавшая силы в притягательности табу, превратила их в желанный символ статуса. Поэтому власти сменили тактику, законодательно установив ассоциацию между роскошью и привилегированным положением, и настояли на том, чтобы иудеи отказались от украшения, которое, несмотря на все усилия церкви и государства, стало символом статуса.

Жизнь в укрытии

Дресс-код в Италии XV века загонял иудеев в вестиментарное гетто. Тем временем самые благочестивые христиане добровольно выбирали «жизнь в укрытии»⁸⁷.

Дресс-коды, утверждавшие религиозные наряды католических сестер или «монахинь», как их называли в повседневной жизни, сделали одежду символом религиозной преданности. Так как у каждого элемента этого особого костюма было четкое символическое значение, одежда монахини может показаться самым чистым из символов статуса, возвышая иконографию веры над своеобразием личного стиля. Но даже в этом случае срабатывал принцип самовыражения, и временами он вступал в противоречие с традиционным символизмом. Религиозную одежду окружали правила и обычаи, одновременно древние и современные, и тут снова любая попытка закрепить определенное значение за дресс-кодами осложнялась требованиями моды.

Хотя в эпоху раннего христианства у Церкви не было власти диктовать немногим и разобщенным ее приверженцам, как одеваться, многие христиане добровольно принимали особый дресс-код. Они отказывались от мирской роскоши и демонстрировали свою религиозность. По мнению историка Элизабет Кюнс, «акт смены одежды был принесением религиозного обета теми, кто стремился к святости»⁸⁸.

В самом деле в раннехристианской церкви и на протяжении Средних веков многие монахи и монахини не приносили формальных клятв, поэтому особая одежда часто оставалась единственным знаком религиозности⁸⁹. К VI веку одежда уже признавалась как символ жизни, посвященной религиозному служению. В письме архиепископа Кентерберийского Гунильде, дочери короля Харольда, написанном в XI веке, говорилось: «Хотя вы не были посвящены епископом… тот факт, что вы публично и в частной жизни носите монашеское одеяние, и поэтому всем, кто вас видит, легко понять, что вы посвятили себя Богу, как поняли бы они принадлежность вашу любому ремеслу, уже является заявлением и несомненным принесением обета»⁹⁰.

В Средние века, когда одежда стала символизировать религиозность, дресс-код христианской скромности был с большей настоятельностью предложен большинству богобоязненных христиан.

По мнению Кюнс, по мере того как некоторые благочестивые христиане начали поддаваться земной роскоши, «епископы осуждали изысканные вещи монахинь, в частности золотые заколки для волос, серебряные пояса, кольца с драгоценными камнями, обувь на шнурках, яркую одежду, длинные шлейфы и меха…»⁹¹. Тем временем регулирующие законы и церковные эдикты одинаково пытались контролировать промахи в одежде религиозных мужчин и женщин.

К примеру, король Кастилии Альфонс X в 1283 году настаивал на том, чтобы «все церковнослужители королевства имели тонзуру… И не до́лжно им носить ярко-красное, зеленое или розовое…

Они не должны носить ярко-красные или желтые туники, обувь с завязками или закрытые съемные рукава… Они должны носить консервативную одежду…»⁹². Английский мистик XV века заявил, что ему было видение, как разодетые монахини понесли наказание: «В чистилище они были в платьях из причиняющих боль крючков и в головных уборах из ядовитых змей»⁹³. Эти проповеди против роскоши помогли сформировать коды, определившие монашескую одежду.

Такое одеяние, какую бы форму оно ни принимало, это всегда строгий и скромный наряд. В число элементов, общих почти для всех вариантов, входят длинная рубашка, наплечник – длинная полоса ткани с отверстием для головы, которая драпируется спереди и сзади и заканчивается на уровне лодыжек, – и покрывало, которое закрывает волосы и голову сзади. У этого силуэта древнее происхождение.

Первые христиане начали носить наряд, напоминающий длинные рубахи ранних языческих общин и туники классических философов. Со временем различные элементы монашеского одеяния были закреплены с помощью дресс-кодов и пропитаны духовным значением: Т-образная форма рубашки напоминает крест распятия, а наплечник позднее стал символизировать крест и готовность к служению. Веревка или пояс олицетворяют узы, которые не позволяли Христу двигаться и держали его на кресте. Цвет одеяния тоже имеет значение. Белый олицетворяет чистоту и невинность, коричневый – бедность и смирение, черный – это знак скорби о смерти Христа и отказа от тщеславия⁹⁴.

Хотя строгость – это общая черта, монашеское одеяние приобрело множество разнообразных форм на протяжении его истории и в зависимости от монашеского ордена. По мнению Кюнс, некоторые одеяния были «созданы как монастырская униформа, с расчетом на то, чтобы отличать женщин, посвятивших свою жизнь Богу. Одежда других орденов… появилась из желания смешаться с обществом и теми, кому сестры служили»⁹⁵.

Некоторые аспекты монашеского одеяния были изначально общими для мужчин и женщин. Рубахи носили оба пола. Монахини прикрывали волосы покрывалом, что символически отражалось в тонзуре монахов – особой стрижке, при которой макушку головы брили наголо, оставляя волосы в виде бахромы вокруг темени. Но в большинстве случаев одеяние монахинь служило символическим утверждением особого рода женственности, добродетельной, целомудренной и независящей от разлагающего влияния мужчин.

Монашеское одеяние было еще и ответом на подчиненный социальный статус женщин. Становясь христовыми невестами, монахини избегали участи стать невестами грешных земных мужчин или объектами сексуальных домогательств, которые приходилось терпеть незамужним женщинам. Как монастырь становился убежищем, свободным от доминирования мужчин, так и одеяние монахинь давало возможность свободно передвигаться за его пределами. В самом деле некоторые одеяния монахинь были изначально своего рода маскировкой. К примеру, во Франции XVII века монахини приняли традиционный наряд вдов – скромное черное платье и вуаль, – чтобы они могли свободно путешествовать.

Если респектабельной одинокой или замужней женщине требовалось сопровождение мужчины, закон и обычай позволял вдовам свободно путешествовать в одиночку⁹⁶. С точки зрения католической теологии, у монахинь был самый безупречный сопровождающий. Они были христовыми невестами, и Жених сопровождал их всюду. Начиная с X века и вплоть до конца 1960-х годов посвящение в монахини во многих орденах проходило как некое подобие брачной церемонии.

Будущую монахиню отдавал отец во время торжественной мессы. Девушка меняла имя. Она была одета в белое платье и вуаль. В некоторых орденах она даже получала серебряное обручальное кольцо. На торжественном приеме после пострига могли даже подавать свадебный пирог⁹⁷.

К Средним векам «религиозная жизнь» для знати являлась альтернативой браку. Монастырь был для женщин, стремящихся к независимости, «идеальным местом, чтобы стать великими писателями, мыслителями и мистиками»⁹⁸. Но монастырь и монашеское одеяние – каменное укрытие и укрытие из ткани – могли стать для сестер ловушкой. Историк Хелен Хиллс описывает практику пострига в неаполитанском женском монастыре в XVII веке как акт, привлекавший внимание к чувственности, которую он отодвигал на второй план: «Тело монахини, и особенно ее лицо, [было] местом потенциального сражения между духовным и мирским женихами.

Вуаль показывала, что Христос был женихом монахини, но и вуаль становилась знаком сама по себе. Это было признание красоты и соблазна лица монахини под ней… Практика наложения вуали обозначала сексуальную привлекательность закрытой в монастыре монахини под вуалью»⁹⁹.

Появление более аскетичного монашеского одеяния с вуалью, полностью закрывавшей лицо, совпало со все более строгим заточением монахинь в стенах монастыря. Это было одним из новшеств Вселенского собора католической церкви, объявившего Контрреформацию – ответ католической церкви на угрозу протестантизма. Монахиням запретили покидать монастыри за исключением крайней необходимости. Запрет могли подкрепить военной силой: понятно, что церковь предвидела сопротивление¹⁰⁰.

В закрытых монастырях были красивые кованые ограды, решетки, экраны и занавеси. Они, как и вуаль, гарантировали, что никто ничего не разглядит ни снаружи, ни изнутри, но при этом привлекали к себе внимание: «Парадоксальным образом… отверстия в стенах и точки потенциального доступа к монахиням стали самыми заметными частями монастыря»¹⁰¹.

Хиллс пишет, что каменная ограда монастыря отражала и дополняла ограждающие свойства монашеского одеяния. И то и другое создавало продуманный визуальный эффект сокрытия и открытия, скромности и соблазнительности:

«Архитектура монастыря прежде всего представляла собой контроль над сексуальностью… Архитектура женских монастырей отвечала на вызов искусными укреплениями… сосредоточенными на тех участках монастыря, где был наиболее возможен контакт между его обитательницами и посторонними. Двери и окна – это символические отверстия, которые необходимо было защитить… [Но] если решетки и облицовка могли показаться всего лишь укреплением окна, они же привлекали [к нему] внимание… и действительно его украшали… Укрепление могло также быть прославлением соблазна символических отверстий и их закрытия»¹⁰².

В данном случае под влиянием мужской власти символическое значение монашеского одеяния заключалось не в том, чтобы отрицать женскую чувственность, а в том, чтобы привлечь к ней внимание и одновременно прикрыть ее. Монахиня, как Христова невеста, не была асексуальной. Она направляла свою сексуальность, усиленную непорочностью, к Богу. Это смешанное послание было не только последствием парадоксов догмы Контрреформации. Оно было связано с более широкой социальной динамикой в Италии в XVI и XVII веках. Монастыри имели явную классовую структуру, и в наиболее изолированных из них жили дочери самых богатых семейств. Защищая непорочность незамужних дочерей, состоятельные семьи платили внушительную сумму, чтобы отдать их в монастырь. Девушки приезжали в самой дорогой одежде.

Один из комментаторов отмечал:

«По мере того как приближается день, когда она должна будет надеть монашеское одеяние, она одевается как королева, если может… И со всей возможной роскошью, которую только можно вообразить, она, во всем великолепии, объезжает город… [чтобы] не осталось никого, кто не знал бы о величайшей жертве, которую она вот-вот принесет»¹⁰³.

Символическим жестом роскошный наряд послушницы был перенесен с ее тела на церковь, где стены монастыря были пышно украшены. Дресс-коды монастырей запрещали «дорогую одежду», ювелирные украшения, такие как серьги и «прочее мирское непотребство». Но Хиллс пишет, что «через богатство декора аристократического монастыря церкви публично демонстрировали семейные, мирские и духовные богатства монахинь»¹⁰⁴.

Символизм строгого одеяния монахини всегда предполагал противоположное, а именно роскошь, от которой она отказалась, чтобы служить Богу. Поэтому внешне скромное монашеское одеяние стало не только суррогатом роскоши семейного наследия, но и показателем особого индивидуального нарратива: женщина, которая оставила земные привилегии ради духовных убеждений. Таким образом, одеяние монахини участвовало в развитии языка моды, превращая старые символы аскетизма и самоотречения в более сложные знаки социального статуса и личности.

Неправильные одеяния

Одеяние монахини было сложным и даже противоречивым символом в одежде, говорившим о запретной чувственности через показную скромность и намекавшим на отринутую роскошь своей очевидной строгостью.

Когда в XVI веке по Северной Европе прокатилась Реформация, фигура монахини в ее узнаваемом одеянии стала символом разложения и лицемерия католической церкви. Многие протестантские реформаторы, и особенно сам Мартин Лютер, сосредоточились не только на том, что они считали теологической ошибкой, но и на моральном разложении католической церкви. В 1517 году в своих знаменитых 95 тезисах Лютер обрушился на продажу индульгенций, которые, как утверждали церковники, уменьшат наказание за грехи.

В своей критике протестанты также сосредоточились на периоде папства первой половины X века, позже получившего название «порнократии» («правление блудниц»), когда многие папы вели себя как римские аристократы в дохристианскую эпоху. Они устраивали заговоры, чтобы контролировать переход папского престола, а в некоторых случаях имели любовниц. С точки зрения протестантов, католическая церковь была не только коррумпированной, но и развратной.

Церковный раскол разделил Европу на католический юг и протестантский север, где новые теологи распространяли критику католицизма Лютера, а государство и частные лица поощряли отрицательное отношение к католицизму. В следующие столетия монахини в своих приметных одеяниях стали объектами преследования, финансируемого государством и частными лицами, а также героинями непристойных литературных произведений.

Сексуализированный образ монахини, образы монахини-жертвы или монахини-садистки были превалировавшей темой даже в католической Франции. Дени Дидро в романе 1780 года «Монахиня» поведал о беспричинной жестокости настоятельницы, от которой страдала молодая женщина, заточенная в монастыре. А у серии новелл 1837 года Оноре де Бальзака «Озорные рассказы» был подзаголовок «Славные пересуды монашек из Пуасси».

В викторианской Англии кошмарные повествования о разврате, пытках и святотатстве в монастырях стали отдельным литературным жанром. В этих жутких опусах священники и монахи, чья сексуальность была исковеркана обетом воздержания, находили для нее выход через женщин, которых церковь держала взаперти в монастырях. Тем временем монахини-старухи, высохшие, обиженные и вооруженные плетками или другими инструментами для пыток, с садистическим энтузиазмом приводили к послушанию молодых монахинь. Сенсационные отчеты о жизни в монастырях описывали некий опасный культ, который втайне отвергал Библию¹⁰⁵.

Некий преподобный Коулридж написал памфлет под названием «Ужасные разоблачения мисс Джулии Гордон, беглой монахини или шпионки». В нем рассказывалась страшная история девушки-протестантки, которая последовала дурному совету и перешла в католицизм, а затем ушла в монастырь. Она быстро поняла, что совершила ошибку, но было уже слишком поздно. Монастырь на деле оказался тюрьмой, а священники – распутниками, требовавшими сексуальных утех от монахинь.

Во время вынужденной поездки в Рим Джулия видела, как незаконных отпрысков священников и монахинь бросают в яму с известью перед собором Святого Петра вместе с обугленными останками протестантов, отказавшихся переходить в католичество. Поняв, что забеременела от священника, Джулия сбежала и нашла убежище у доброй протестантской семьи в Париже, но умерла во время родов. Подобная литература распространялась и в других странах. В американской книге 1836 года «Ужасные разоблачения монахини Марии» предлагали рассказ «из первых рук» о монастырях, соединенных тайными туннелями, позволявшими священникам пробираться в кельи монахинь ради незаконных связей, и об убийстве незаконных отпрысков¹⁰⁶.

Подобные истории вдохновляли одновременно и насилие толпы, и порнографические фантазии. В викторианской Англии иногда забрасывали монахинь камнями, при этом их одеяние стало фетишем: монахиня с плеткой была популярным возбуждающим образом.

Многие бордели викторианской Англии держали среди набора костюмов одеяние монахини¹⁰⁷. Изначально задуманный скромным ансамбль, частично призванный защитить одинокую женщину от посягательств мужчин, был эротизирован, и эта ассоциация жива до сих пор.

В некоторых случаях тщательно продуманные фасоны одежды, появившиеся в Средние века и в эпоху Возрождения, прожили намного дольше, чем моды, вдохновившие их и уже ставшие музейными экспонатами¹⁰⁸. Между тем настойчивое желание монашеских орденов не быть похожими на других привело к появлению множества новых дизайнов. Некоторые, как пишет Кюнс, обладали «причудливыми характеристиками, требовавшими излишнего внимания к деталям»¹⁰⁹.

В Викторианскую эпоху одежда монахинь превратилась в фетиш, и эта странная ассоциация сохраняется до наших дней

Вследствие этого многие ордена сохранили одеяния, которые изначально создавались как стилизованные версии обычного скромного платья, даже когда мирская мода двинулась в противоположном направлении и ее линии становились все более облегающими. К примеру, каноническое одеяние сестер милосердия включало сильно накрахмаленный «крылатый» чепец с отогнутыми кверху углами, надеваемый поверх вимпла (обвязки).

В Средние века вимпл был традиционным головным убором замужних аристократок и оставался им до конца XVII века, когда сестры стали его носить. Но, разумеется, женская мода двигалась вперед, тогда как монашеское одеяние оставалось таким же, как и в прошлом. Сестры милосердия отказались от крылатого чепца только в 1964 году.

В 1917 году кодекс Канонического права установил новый дресс-код, который требовал от «всех религиозных женщин» постоянно носить монашеское одеяние. Устанавливалось, что новые общины не могут принимать монашеское одеяние давно существующих орденов, тем самым эффективно кодифицируя эти анахронистические дизайны. К середине XX века многие монахини считали, что монашеское одеяние символически отделяло их от людей, которым они старались служить, проводя миссионерскую и благотворительную работу.

В ответ на эту озабоченность в 1950 году папа римский Пий XII порекомендовал следующее: «При всем уважении к религиозному монашескому одеянию выбирайте то, которое выражает ваше внутреннее отсутствие нарочитости, простоту и религиозную скромность»¹¹⁰.

После проповеди Пия XII итальянские модные дизайнеры представили новые идеи для монашеского одеяния, одни – практичное прет-а-порте, другие – детально проработанную высокую моду¹¹¹. Тренд получил новое развитие в 1962 году, когда папа Иоанн XXIII объявил Второй Ватиканский собор и выразил намерение «стряхнуть пыль, скопившуюся на престоле святого Петра со времен Константина». Перемены витали в воздухе.

В тот же год кардинал Леон-Жозеф Сюэненс, архиепископ Мехелена-Брюсселя, опубликовал книгу под названием «Монахиня в миру», в которой заявил: «Современный мир не терпит никаких украшательств, излишеств или других причуд, накрахмаленных или развевающихся на ветру… Все нарочитое или лишенное простоты отвергается… все, создающее впечатление, что монахиня не только в стороне от этого мира, но и совершенно чужда его эволюции».

Религиозные ордены обратились к моде, чтобы она помогла найти новый облик. К примеру, сестры милосердия обратились в элитный нью-йоркский универмаг Bergdorf Goodman, тогда как дочери милосердия святого Венсана де Поля выбрали новый дизайн с элегантным платьем в бантовую складку и вуалью в стиле платка на голову, вдохновленного стилем Кристиана Диора¹¹². Второй Ватиканский собор укрепил этот современный взгляд. В 1965 году «Декрет о должном обновлении религиозной жизни», Perfectae cartatis, настаивал на том, что «религиозное монашеское одеяние… должно быть простым и скромным… подходящим ко времени и месту, и к нуждам апостольского служения. Монашеские одеяния и мужчин, и женщин, не соответствующие этим нормам, должны быть изменены»¹¹³.

В 1960-х годах феминистки-католички обратили критический взор на неравноправие женщин в лоне церкви, ярким символом которого было монашеское одеяние. В 1968 году теолог Мэри Дэйли пожаловалась на католическую церковь, которая «делает вид, что ставит женщину на пьедестал, но в действительности не позволяет ей истинной самореализации»¹¹⁴.

По мнению историка Элизабет Кюнс, «для некоторых сестер монашеское одеяние и вуаль олицетворяли настоящий идеал мужского доминирования, и они сравнивали его с паранджой Среднего Востока». Еще до Второго Ватиканского собора многие новые ордены приняли упрощенный современный вариант монашеского одеяния: однотонное темно-синее или черное платье и однотонные покрывала или шляпы, лишь немного отличавшиеся от мирской одежды того времени. На волне растущей феминистской критики монашеского одеяния в 1966 году Лоретские сестры сделали следующий логичный шаг и полностью отказались от монашеского одеяния в пользу скромных костюмов.

Столкнувшись с такими вызовами традициям и традиционной власти, Ватикан попробовал установить границы модернизирующей реформы, обратившись с проповедью к монахиням и призвав их сохранить верность монашескому одеянию. «Мы не можем не упомянуть, как важно для платья быть… знаком посвящения и так или иначе отличаться от мирской моды», – написал папа римский Павел IV в 1971 году.

В 1972 году Священная Конгрегация настаивала на том, что необходимо «соблюдать базовый критерий, чтобы монашеское одеяние, предписываемое религиозными институтами, даже измененное и упрощенное, выделяло религиозного человека, который его носит»¹¹⁵. А Коалиция американских монахинь повторила феминистскую критику католического патриархата, поклявшись «протестовать против любого доминирования священников в наших институтах вне зависимости от их иерархического статуса. Мы считаем нерушимым… право самоопределения для религиозных женщин».

К концу 1970-х годов монашеское одеяние стало не только религиозным, но и политическим символом. По данным Кюнс, «либеральные и “прогрессивные” монахини носят мирскую одежду, монахини консервативные сохранили монашеское одеяние. Выбор монахиней одеяния – это барометр ее политических взглядов, философии и привязанностей»¹¹⁶. В этом смысле монашеское одеяние стало своего рода личным заявлением, пронизанным не только традиционным духовным значением, но еще и социальным, и политическим, характерным для всей одежды.

Слева современное одеяние дочерей милосердия, вдохновленное стилем Кристиана Диора. Справа традиционное одеяние с эффектным «крылатым» чепцом

Разумеется, именно этого и боялись католические традиционалисты, когда сопротивлялись его модернизации. Но битва была проиграна задолго до того, как Bergdorf Goodman начал предлагать дизайнерскую монашескую одежду, а американские монахини выбрали шляпы-таблетки вместо покрывала. На самом деле эта битва началась еще в XVII веке, когда неаполитанские послушницы в открытую обменивали семейные драгоценности на высокий статус в монастыре.

Дресс-коды, определявшие монашеское одеяние, как и регулирующие законы тюдоровской Англии, были не просто кодификацией древних обычаев. Они стали защитной реакцией на использование древних вестиментарных символов в современных модных заявлениях.

* * *

Дресс-коды в бурные годы после рождения моды пытались обеспечить одежде сохранение особых и легко считываемых смыслов. Для политической власти самыми насущными были классовые вопросы. Для религиозных лидеров наибольшее значение имели вопросы веры и общественной морали. Дресс-коды, определенные как законами, так и проповедями, связали веру с сексом и чувственностью, определив одежду, подходящую для добродетельных женщин, как прямо противоположную той, которую должны носить падшие женщины. Но эти дресс-коды вступили в противоборство с растущим влиянием моды, которая переделала, преобразила и перекодировала старые вестиментарные символы, поставив их на службу самовыражения.

Серьги, которые закон предписывал носить иудейкам, привлекли внимание неевреев. Наряды падших женщин стали модными у женщин респектабельных и богобоязненных. Скромные наряды самых религиозных женщин неизбежно намекали на статус и чувственность, которые они пытались скрыть.

Мода превратила эту непреднамеренную игру показательной скромности в форму отстаивания своих прав, тогда как мужская сексуальная фантазия превратила ее в сексуальный фетиш. Трансформация традиционных символов, сакральных или нечестивых, в визуальные элементы личных нарративов вдохновляла на создание новых дресс-кодов в отчаянной, но тщетной попытке угнаться за последними модными трендами.

Глава 4
Символы пола

О пластинчатых доспехах и нижнем белье под ними, о масках и костюмах

ОДЕЖДА, СООТВЕТСТВУЮЩАЯ ПОЛОВОЙ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ, кажется естественным следствием человеческой биологии. Как перчатка создана так, чтобы сидеть по руке, а обувь – чтобы облегать ступни, так и штаны были созданы с расчетом на мужское тело, а платье – на женское. Это традиционное понимание вопроса, не столько сформулированное, сколько предполагаемое, присутствует в каждом ритуале, обычае и моральных ограничениях, окружающих нашу одежду. Но пол, который проявляется в одежде, на деле не отражает человеческую биологию. Это артефакт, определенный привычными социальными ролями и практиками.

Одежда, связанная с половыми различиями, всегда в большей степени отражала ожидания, страхи и фантазии, окружавшие семью и сексуальность, чем анатомические различия между мужчинами и женщинами. В древности одежда маркировала эти культурные гендерные роли относительно просто, насколько это позволяли делать одеяния с драпировкой. Дресс-коды после рождения моды использовали новый, более утонченный и выразительный вестиментарный словарь, который резко повысил ставки гендерной одежды. Сшитая одежда могла ярче обозначить традиционные гендерные роли, но одновременно она создавала новый сексуальный символизм, который бросал этим ролям вызов и разрушал их.

Как девчонка-сорванец стала первой в истории жертвой моды

В 1429 году семнадцатилетняя девушка, которая скоро станет известна под именем Жанны, Орлеанской девы, покинула маленький городок на северо-востоке Франции, чтобы служить дофину Карлу, наследнику престола, на поле боя. Его войска проигрывали в Столетней войне против англичан, считавших, что имеют право управлять Францией по сомнительному праву наследования.

Поначалу Жанну никто не принял всерьез, но ее решимость преодолела первоначальное сопротивление. Талант и интуиция девушки помогли французам разработать новые планы битв, а ее отвага вдохновила деморализованные войска. Под руководством Жанны французские войска смогли успешно выйти из осажденного Орлеана. Впоследствии она провела кампанию по освобождению города и Реймсского собора, где короновали французских королей с того времени, когда франкские племена были объединены под властью одного правителя.

Это позволило короновать дофина по древней традиции. Казалось, что своими поразительными успехами Жанна обязана божественному провидению, и это, в свою очередь, предполагало божественное право Карла VII править Францией. В 1430 году Жанну схватили во время боя и заключили в тюрьму. Церковный трибунал, в котором было много сторонников англичан, попытался обвинить ее в ереси. Но вера Жанны была безупречна. Она проявила удивительные знания запутанной схоластической теологии, поэтому все усилия вынудить ее сделать еретические заявления оказались безрезультатными.

Не имея возможности дискредитировать веру Жанны, трибунал обратил внимание на ее одежду. В бою она носила доспехи, под которые надевала полотняные штаны и некое подобие облегающей туники, которые соединялись между собой завязками. И то и другое было традиционно мужской одеждой. Как и мужчины, бок о бок с которыми она сражалась, Жанна носила этот наряд и вне поля битвы.

Трибунал обвинил ее в ереси, процитировав библейскую заповедь из Второзакония, глава 22, стих 5: «На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье. Ибо мерзок пред Господом Богом твоим всякий делающий сие». В 1431 году ее сожгли на костре.

В 1455 году церковь провела еще один суд над Жанной, уже посмертный, и в 1456 году приговор отменили. Чтобы поддержать аннуляцию предыдущего обвинения, трибунал процитировал трактат «Сумма теологии» Фомы Аквинского, в котором содержится исключение из библейского запрета на кроссдрессинг: «Тем не менее это [ношение одежды, которая ассоциируется с противоположным полом] может порой совершаться без греха ввиду некоей необходимости, либо ради того, чтобы скрыться от врагов, или ввиду неимения другой одежды…»¹¹⁷

Точно так же святая Хильдегарда Бингенская написала: «Мужчины и женщины не должны носить одежду друг друга за исключением необходимости. Мужчине никогда не следует надевать женское платье, как и женщине не следует использовать мужской наряд… если только жизни мужчины или целомудрию женщины не угрожает опасность…»¹¹⁸ Трибунал пришел к выводу, что Жанна носила мужскую одежду и спала в полотняном нижнем белье, защищаясь от возможного изнасилования солдатами. Эти обстоятельства оправдывали нарушение ею дресс-кода, установленного во Второзаконии.

Хотя при жизни она ее никогда не использовала, но известна Жанна стала под фамилией отца – д’Арк. Жанну д’Арк причислили к лику святых в 1909 и канонизировали в 1930 году. Из-за известности Жанны ее история была рассказана многократно и изменена в угоду различным обстоятельствам. Первоначальное обвинение Жанны основывалось на том, что она носила мужскую одежду ради собственного удовольствия, намеренно бросила вызов религиозному закону.

Но все судилище было политической вендеттой, основанной на надуманных обвинениях и фальсифицированных доказательствах. Посмертный суд выяснил, что Жанна была непорочной и чистой, она носила мужскую одежду исключительно по необходимости. Но на это решение, вне всякого сомнения, повлияло желание реабилитировать и принять женщину, которая в последующие годы стала религиозной и национальной иконой.

Так носила Орлеанская дева мужскую одежду по собственному выбору или по необходимости? Привлекательность мужской одежды сама по себе могла быть причиной, по которой юная Жанна стала ее носить. Мужская одежда определенно была более практичной при тех обстоятельствах. Она была интереснее и, с точки зрения символизма, сильнее, чем женские наряды того периода. Жанна стала взрослой как раз в то время, когда модная одежда начала дополнять, если не вытеснять, традиционные наряды. И это была мужская мода, производное от сшитой на заказ военной одежды. Таковой она и оставалась следующие триста лет.

Использование портновских приемов, впервые примененных для пошива нижнего белья под доспехи, привело к появлению в XIV веке облегающих штанов и брюк, коротких дублетов и фаллического гульфика. Мужская одежда подчеркивала тело, тогда как женская одежда оставалась скромной. Хотя женские корсажи обрисовывали верхнюю часть торса, ниже талии женщины были задрапированы. И такой вариант просуществовал до XX века. Так как облегающая одежда подчеркивала форму тела, она была сексуальнее драпированных одеяний, предписанных женщинам, намекая на мужественность и сексуальную уверенность. Историк Энн Холландер написала:

«Жанна д’Арк выглядела нескромно эротичной в своей мужской одежде. Она не переодевалась в мужчину и не просто выглядела одетой практично и по-солдатски… [вместо этого она] отвергла романтичную скромность женского платья того времени, не скрывая того факта, что она женщина…»¹¹⁹

В средневековой литературе женщина в мужской одежде уже была привычным и популярным персонажем. Женщины-рыцари сражались на турнирах, девушки выдавали себя за юношей, чтобы унаследовать и сохранить семейные владения. Во времена раннего христианства женщины, впоследствии причисленные к лику святых, носили мужскую одежду во время отважных поисков духовного просветления.

По мнению историка Вэлери Хотчкисс, эти истории показывали, что средневековая аудитория была заинтригована размыванием гендерных категорий и симпатизировала женщинам, которые носили мужскую одежду ради благой цели¹²⁰. Легенда о Жанне д’Арк идеально укладывается в романтическую традицию. Хотя она была героиней в рыцарской традиции, Жанна была не только романтической, но и сексуальной фигурой. Жанна приняла мужскую новацию – облегающую одежду, – но не прятала свою духовную добродетель и женскую сексуальность. Она была прямым визуальным опровержением религиозной морали того времени, которая связывала женскую добродетель с непритязательной скромностью.

В эпоху Жанны д’Арк переодевание в одежду другого пола было установившейся практикой, но при этом противоречивой и допустимой только в строго определенных социальных границах. Кроссдрессинг различного рода был обычной частью средневековых фестивалей, праздников, карнавалов, театральных представлений и всегда нес с собой сочетание подрыва традиций и эротики. В некоторых случаях такое переодевание заключалось только в костюме и могло предполагать нарушение традиционных классовых границ и социальной роли, а также половой принадлежности.

На балах и празднествах часто носили костюмы и маски, дававшие возможность выдавать себя за другого человека и позволять себе вольности иного социального положения. Некоторые костюмы по-настоящему скрывали личность того, кто их носил, и существовали законы, запрещавшие ношение масок и переодевания вне празднеств¹²¹. Но большинство костюмов не обманывали наблюдателей и не были рассчитаны на это. Вместо этого они предполагали легкомысленные ролевые игры и тщательно ограниченные и обставленные ритуалами отступления от установленных социальных ролей¹²².

Историки Джудит Беннет и Шеннон Макшефри отмечают, что «ношение одежды другого пола, как в публичных домах, так и на сцене, имело сильный эротический заряд… Проститутка, одевавшаяся выше своего статуса», была распространенным фетишем в Англии во время правления Елизаветы I, и «это уходило корнями в прошлое вплоть до тринадцатого века, когда Лондон запретил проституткам носить накидки с мехом «на манер достойных дам», чтобы «уменьшить эротизм разодетых проституток»¹²³.

Наряды «матрон» из высшего класса или собственных жен были эротическим фетишем для мужчин из рабочего класса, «для которых подобные фантазии одновременно выражали тревогу по поводу женской власти дома и социальные амбиции»¹²⁴. Тем временем высшие классы одевались в одежду низов или в наряды экзотических иноземцев и преступников на эротически заряженных маскарадах. Как говорится в отчете о подобном переодевании, в 1509 году Генрих VIII и несколько других знатных мужчин ввалились «в спальню королевы, все одетые в короткие штаны, с капюшонами на головах и… с луками и стрелами, с мечами и небольшими круглыми щитами, как разбойники или люди Рокина [Робина] Ходса [Гуда]»¹²⁵.

Несмотря на частую симпатию к некоторым формам кроссдрессинга или благодаря ей, регулирующие законы конца Средних веков и эпохи Возрождения запрещали разнообразные практики переодевания. Одежда должна была соответствовать статусу, и следовало предупреждать сексуальное возбуждение и незаконный секс, который ассоциировался с кроссдрессингом разного рода. К примеру, закон Флоренции 1325 года запрещал кроссдрессинг и игры, в которых молодые люди переодевались в стариков или в которых «каждый преображал себя».

Закон Брешии 1481 года запрещал ношение масок, чтобы скрыть лицо. Статут Феррары 1476 года запретил ношение масок, потому что они дают возможность непорядочным женщинам и женщинам, переодетым в мужчин, дурно себя вести. Закон 1507 года города Губбио объявлял преступлением ношение маски, одежды противоположного пола или ношение мирянами религиозной одежды¹²⁶. Ношение одежды противоположного пола, особенно ношение женщинами мужской одежды, было распространенным развлечением. Кроссдрессинг, вероятно, настолько же стар, насколько стара сама одежда, связанная с полом. Но в 1300-х годах, когда мужская и женская мода начали разделяться, он стал более явным и провокационным.

По данным Беннет и Макшефри, кроссдрессинг «настолько указывал на сексуальную доступность женщины… что, когда в конце шестнадцатого века распространились книги с описанием моды, типичную венецианскую куртизанку описывали одетой в короткие мужские штаны под женскими юбками». Но в случаях с женщинами, переодетыми в мужчин, существовали практические, а не эротические причины для кроссдрессинга. Женщины не допускались ко многим видам работ, для них были недоступны публичные увеселения, они могли стать жертвой нападения. Независимым женщинам кроссдрессинг давал много преимуществ¹²⁷.

В конечном счете кроссдрессинг был одним из способов использования формирующегося словаря моды, чтобы создать отличную от других визуальную личность. Одежда отражает личность, только используя четкие символы социального статуса и сочетая их особенным образом, и тем самым демонстрирует, что есть не только статус, но и уникальный индивид. По мере того как мода получала широкое распространение, такое ниспровергающее каноны использование одежды стало более привычным и… более опасным.

Запреты на кроссдрессинг¹²⁸ Средних веков и эпохи Возрождения, как и другие дресс-коды того времени, были направлены на то, чтобы усилить традиционное значение одежды, то есть чтобы платье обозначало женское тело, а штаны, надетые под доспехи, обозначали мужское тело. Жанна д’Арк нарушила коды, согласно которым одежда обозначала половую принадлежность, и разрушила вестиментарный символизм, который отличал добродетельные тела от грешных. Использовав условные значения одежды необычным способом, она создала непохожую на других, современную личность, которая завораживала современников и все еще привлекает нас сегодня. Поступив так, она стала первой в истории жертвой моды.

* * *

Зарождение моды в конце Средневековья отражало и провоцировало драматические перемены в природе статуса, пола, власти и личности. Если драпированные одежды древности позволяли выразить социальный статус с помощью декоративных деталей и роскошных тканей, пошив гарантировал одежде намного более многочисленные и не такие явные эффекты. Выразительный язык моды был особенно значим в эпоху массовой неграмотности, когда зрелища были важнейшей формой пропаганды.

И церковь, и государство общались с народом с помощью изображений, икон и пышных зрелищ. Мода сделала одежду одним из главнейших средств визуального выражения. Имея возможность трансформировать тело, одежда получила уникальную возможность формировать социальные отношения. Но в отличие от архитектуры, скульптуры, музыки и изобразительного искусства, одежда была неизменно личной и неизбежно мобильной. Она делала заявление о человеке, который ее носил, и передвигалась в пространстве вместе с этим человеком. Эти качества сделали моду в высшей степени привлекательной и особенно трудно поддающейся контролю.

Дресс-коды конца Средневековья как раз и пытались обеспечить такой контроль, чтобы создать и сохранить символы статуса. Они гарантировали, что одежда будет символизировать социальный статус – классовую принадлежность, религию, занятие и прежде всего пол. Одежде следовало служить интересам политической власти как церкви, так и государства. Но мода размывала прежние социальные роли так же легко, как и усиливала их, так как она втайне служила другому хозяину – личности индивида. Под влиянием моды символы статуса менялись.

Это продолжалось на протяжении веков, когда переменчивая мода все быстрее трансформировала символы статуса, пока они не стали неузнаваемыми. Началась новая эпоха с новыми символами, сформированными на основании совершенно иного вестиментарного словаря. И в эту эпоху предполагалось общение изысканным шепотом, а не громкими криками.

Часть вторая
От роскоши к элегантности

Рядись, во что позволит кошелек,

Но не франти – богато, но без вычур.

По платью познается человек.

ВИЛЬЯМ ШЕКСПИР («ГАМЛЕТ», ПЕРЕВОД Б. ПАСТЕРНАКА)

Деревенщина прикрывает себя, богач или глупец украшает себя, а элегантный человек одевается.

ОНОРЕ ДЕ БАЛЬЗАК

Глава 5
Великое мужское отречение

О сюртуке, шотландке и килте, о гражданской униформе и пудреных париках, как больших, так и скромных

ПО МНЕНИЮ ИСТОРИКА ФАРИДА ЧИНОУНА, «в период Семилетней войны [в середине XVIII века] …офицеры шли в бой с несессером, в котором были духи, губная помада и румяна, пуховка для пудры и щетка для ресниц… Князь Кауниц [Венцель Антон Кауниц, дипломат Гамбургской монархии и дворянин Священной Римской империи] требовал, чтобы четыре лакея каждый день пудрили его мукой»¹²⁹. Сложные пудреные парики, яркие шляпы со страусовыми перьями, обувь на высоких каблуках и сверкающие драгоценные украшения были на пике мужской моды в Европе в 1700-х годах.

Ситуация изменилась в конце XVIII века. На протяжении почти трех десятилетий, с 1760 по 1790 год, мужчины по всей Европе отказались от стилей, веками символизировавших богатство и власть. Мужчины элиты начали носить строгую одежду, о которой писал Томас Мор в своей «Утопии» и которой отдавали предпочтение пуритане. Это была простая одежда из шерсти и льна темно-синего, коричневого, серого или черного цветов.

В 1930 году английский психолог и реформатор одежды Джон Карл Флюгель описал это как «Великое Мужское Отречение… [от] декоративности в одежде… В конце восемнадцатого века… мужчины отказались от своего права на яркие, жизнерадостные, изысканные и разнообразные формы украшения, оставив их исключительно в пользовании женщин и сделав тем самым пошив своей одежды самым суровым и аскетичным из искусств»¹³⁰.

Великое мужское отречение было политическим манифестом, отраженным в одежде. Оно показало влияние религиозной строгости в XVII веке и триумф идеализма эпохи Просвещения в XVIII веке. Предшественником великого отречения было упрощение придворного платья во Франции и в Англии, начавшееся в XVII веке. В Англии после казни короля Карла I в 1649 году Оливер Кромвель провозгласил создание Содружества Англии, Шотландии и Ирландии.

Страна сменила форму правления на республиканскую, англиканскую церковь лишили части ее привилегий, что позволило протестантам усилить свое влияние. Парламент принял законы, закрывавшие театры и запрещавшие многие виды деятельности по воскресеньям. Это сочетание радикального республиканства и религиозной нетерпимости привело к тому, что мужчины из элиты начали одеваться строго.

Религиозное влияние также побуждало отказываться от роскоши в странах, где протестантизм имел влияние, в частности, в Германии, Швейцарии, Нидерландах и Скандинавии. Позднее Контрреформация привела к тому, что и в католических странах, таких как Испания и Франция, стали одеваться сдержаннее. Враждебное отношение протестантов к идолопоклонству и церковным облачениям было частью более общих обвинений в чувственности. Знаменитый отчет Макса Уэбера о протестантской этике в работе объясняет связь между религией, капитализмом и новой строгостью в одежде:

«[Религиозное порицание] пустой болтовни, излишеств и тщеславного хвастовства… не во славу Господа, а во славу человека [привело] к решениям в пользу строгой практичности в противовес любым художественным устремлениям. Это было особенно верно в случае украшения, к примеру, личной одежды. Идеальным основанием этой мощной тенденции к единообразию жизни, которая сегодня так сильно помогает капиталистическому интересу к стандартизации продукции, является отрицание любого поклонения плоти»¹³¹.

Казнив своего абсолютного монарха Карла I, английская аристократия больше не нуждалась в том ритуале, который все еще оживлял политическую и придворную жизнь в Версале. Вместо декоративных придворных нарядов она приняла эксцентричный стиль, которому суждено было определить мужскую одежду того времени:

«Сочетание в одежде стильных простых элементов, предлагаемое пуританами более раннего периода, живущими в сельской местности йоменами и нетитулованным мелкопоместным дворянством… подготовили почву для поразительных метаморфоз мужского платья, случившихся в Англии в самом конце восемнадцатого века… В Англии простой сюртук, практичные сапоги, простая шляпа и простое белье становились признаками джентльмена, обладавшего не только многими акрами и полными сундуками, но и практичным умом и презрением взрослого человека к примитивным установкам и мишуре нарядов»¹³².

Чиноун отмечает, что в Англии XVIII века «выставляемое напоказ дорогое платье ассоциировалось с французской модой и франкофилией… особенно после пуританской революции и Английской республики Кромвеля, который обрек британскую королевскую семью на двадцатидвухлетнее пребывание при французском дворе»¹³³. В самом деле, когда английская монархия была восстановлена в 1660 году, Карл II, извлекший урок из трагического примера отца, установил новый скромный стиль придворного костюма – жилет и сюртук, которые стали прототипом костюма-тройки.

Как пишет историк Дэвид Кучта, «введя костюм-тройку, Карл II попытался приспособить иконоборческую оппозиционную идеологию [впервые введенную во времена Содружества] и использовал ее для того, чтобы по-новому определить придворную культуру… Культурная власть элиты будет выражаться в оппозиции к роскоши, а не в превращении демонстративного потребления в эксклюзивную прерогативу двора»¹³⁴. Последующие события, в частности Славная революция 1688 года, в результате которой был принят первый в мире Билль о правах, ускорили переход от аристократического изобилия к умеренности.

На улицах Лондона как высокородные господа, так и обычные люди одинаково демонстрировали новую сдержанность в одежде. Как пишет современник, лондонцев «редко можно было видеть с золотым позументом; они носят простые сюртуки без складок или украшений… У них маленькие круглые парики, простые шляпы и трость в руке вместо шпаги… Этот наряд можно увидеть на преуспевающих торговцах, богатых аристократах и порой даже на лордах самого высокого ранга…»¹³⁵.

Философия Просвещения с упором на личную свободу, научную рациональность и процветание человека усилили этот тренд. Просветители эффективно кодифицировали образ мышления, совпавший с рождением моды. Знаменитое изречение Рене Декарта Cogito, ergo sum (Я мыслю, следовательно, я существую) 1637 года стало выражением взгляда на мир, который сместил данную свыше власть церкви и короны в пользу индивидуального человеческого сознания.

Научный метод подрывал религиозную космологию ради мира, который можно понять с помощью человеческой логики и человеческого восприятия. Взяв за основу мораль человека, а в качестве ее проводника – человеческий разум, эпоха Просвещения отвергла старые политические установки, основанные на традиции и догме, и начала развивать идеалы, которые лягут в основу демократии и прав человека.

Многие англичане, среди первых отказавшиеся от аристократической декоративности и намеренной демонстративности, начали ассоциировать свое скромное платье с этими социальными и политическими идеалами. К примеру, английский турист, прибывший в Париж в 1752 году, ощутил необходимость носить более пышные французские костюмы и пожаловался, что «чувствовал себя настолько же лишенным свободы, как если бы оказался в Бастилии [sic]; я часто вздыхал, вспоминая свой короткий свободный сюртук, который считал эмблемой нашей счастливой Конституции, так как, хотя она и ставит человеку непростые ограничения, но оставляет власть делать так, как ему нравится»¹³⁶.

К XVIII веку Англия вытеснила Францию как главного арбитра мужского стиля (Франция сохранит первенство в женской моде, по крайней мере, на следующие 300 лет и до сегодняшнего дня, хотя последнее сомнительно). Некоторые представители французской знати, достаточно долго жившие при абсолютной монархии, считали более простой английский стиль одежды еще и символом политической свободы.

Сюртук и скромный парик были дресс-кодом сторонников индивидуальных прав и правительства, чья власть ограничена Конституцией. Этот стиль стал модным трендом у свободно мыслящих французских аристократов. Когда геополитический конфликт между Англией и Францией нанес удар по англофилии французов, французские либералы обратили свой взор на бунтующие английские колонии. Скромную одежду и отсутствие парика окрестили модой а-ля Франклин в честь Бенджамина Франклина¹³⁷.

В стране своего происхождения мода а-ля Франклин была патриотическим императивом. Этика сдержанности в одежде появилась в колониальный период, частично в попытке улучшить отношения с Англией, которая контролировала колониальную торговлю роскошным текстилем и одеждой. Строгость и скромность в одежде стали символом американских добродетелей – здравого смысла и бережливости, а также недоверия к развращенной европейской роскоши и излишне утонченной искусственности.

Сам Франклин, писавший в 1722 году для газеты The New-England Courant под псевдонимом Сайленс Дугуд (Silence Dogood), яростно обрушивался на «тщеславие в одежде… растущее среди нас с тех пор, как мы расстались с нашей домотканой одеждой…» Вторя доводам, приведенным королевой Елизаветой I в защиту регулирующих законов более чем за полторы сотни лет до него, Франклин/Дугуд отметил:

«Небогатые люди под властью этого порока редко думают о своей неспособности его поддерживать, но стараются подражать в этом безумии особам, превосходящим их по состоянию и равным им по глупости… Стремясь казаться богаче, они становятся по-настоящему бедными и лишают себя сострадания и благотворительности, которые предназначены для скромных бедняков… Эти легкомысленные смертные, у которых нет другого способа сделать себя значительными, кроме как с помощью великолепной одежды, влекут за собой толпы подражателей, ненавидящих друг друга, пока они добиваются схожести манер. Они разрушают примером и завидуют разложению друг друга»¹³⁸.

В качестве альтернативы Франклин одобряет «домотканое платье честности», захвативший американские колонии идеал, вдохновленный в равной мере эгалитарным идеализмом и пуританским рвением.

Американские гражданские лидеры выступали за домотканую одежду в попытке соединить достоинства самостоятельного производства и демократического равенства. Патриотическим лозунгом стало: «Богатые и бедные, все крутят прялку». Как отмечает историк Майкл Заким, «домашнее ткачество свело к нулю тонкость тканей, которыми “респектабельные дамы” из Наррангасетта и Ньюпорта традиционно поддерживали свой статус»¹³⁹.

Сыграло роль и религиозное рвение, разжигая в новом мире костры тщеславия, в которых сжигали модную одежду и даже книги, как делали это в Италии в эпоху Возрождения. И это было не только эхом старого дресс-кода: идеал домотканой одежды спровоцировал предложения принять регулирующие одежду законы, напоминающие времена Елизаветы I. «Ораторы в колледжах обсуждали, “нужно ли установить в Соединенных Штатах регулирующий закон”, и… в Конституционном конвенте была предпринята попытка законодательных предписаний, касающихся одежды»¹⁴⁰.

* * *

Франция свергла Людовика XVI более чем через сто лет после того, как англичане казнили Карла I. Поэтому великое мужское отречение там произошло позже, чем в Англии и Соединенных Штатах. Ограниченное влияние моды а-ля Франклин было незначительным. Когда французские стандарты одежды все же изменились, сделали они это с драматическим размахом. Радикалами революционной Франции были санкюлоты, что означает «без штанов и чулок», характерных для аристократического платья.

Свободные брюки рабочего человека стали символом солидарности, объединившим трудящихся и буржуазных радикалов в протесте против неравенства старого режима. Реакционеры, известные как мюскадены, носили облегающие штаны до колен, шелковые чулки и изящные туфли с пряжками или начищенные до блеска сапоги. Это была традиционная одежда аристократов XVIII века.

Изысканный костюм был продолжением их аристократизма, а прогулочные трости, названные ими «Конституциями», были на самом деле дубинками, которыми они пользовались в спорах с политическими оппонентами.

Новое французское республиканское правительство отвергло аристократические дресс-коды Версаля 29 октября 1793 года, объявив, что «каждый волен носить одежду, подходящую для его или ее пола, которая ему или ей нравится»¹⁴¹. Как отмечал Джон Карл Флюгель, «одной из целей декоративного платья было… подчеркнуть различия в ранге и богатстве… Неудивительно… что великолепие и сложность костюма, который так хорошо выражал идеалы старого режима, должны быть отвратительны для… революции»¹⁴². Политический эгалитаризм в сочетании с новым уважением к труду и работающим людям вдохновили новые нормы одежды:

«Новый социальный порядок требовал чего-то, что выражало бы… гуманистическую общность всех людей. Добиться этого можно было только путем унификации одежды… Подобные перемены предполагали бо́льшую упрощенность платья при общем приближении к простонародным стандартам, которые были доступны для всех…

Труд теперь приобрел статус респектабельности. Раньше любой труд или связь с экономической активностью любого рода… считались унизительными для достоинства классов, которые больше всего определяли моду… По-настоящему значительными в жизни были моменты, проведенные на поле битвы или в гостиной, а традиция требовала для того и другого дорогих и элегантных нарядов.

С новыми идеалами революции… самые важные дела человека происходили не в гостиной, а в мастерской, в конторе, в офисе, в местах, которые по долгой традиции ассоциировались с относительно простым костюмом»¹⁴³. Переход от аристократической роскоши к республиканской сдержанности отражал религиозную скромность, гуманизм Просвещения и эгалитарные политические идеалы в Новом и Старом Свете. Все началось с протестантского аскетизма Содружества Кромвеля, укрепилось как мирская мода в новом сдержанном гардеробе политически освобожденного английского джентри и стало новым стандартом для мужской одежды по всему Западу. Это произошло после того, как Французская революция уничтожила самый влиятельный последний бастион великолепия в одежде.

Великое мужское отречение распространялось и усиливалось по мере того, как изменения в одежде одной нации вдохновляли дальнейшие перемены в других нациях. К примеру, если на французов повлияла американская мода а-ля Франклин, на американцев повлиял революционный стиль французов. Историк Майкл Заким считает, что Томас Джефферсон принял изысканный вариант стиля санкюлотов во время своего пребывания во Франции, отказавшись от брюк до колен, но заменил свободные штаны французского работяги на сшитые по фигуре элегантные брюки.

Новый неброский, но элегантный стиль приобрел популярность в США, когда Джефферсон вернулся домой. К началу XIX века термин «шелковые чулки» стал в Америке оскорблением, обозначавшим представителей ограниченного старшего поколения, цеплявшихся за старомодные аристократические претензии¹⁴⁴.

Национальные униформы

Новая этика сдержанности в одежде, захватившая Европу, символизировала четкие политические идеалы – либерализм, эгалитаризм и в некоторых случаях национальную гордость. Мода может отражать не только личность человека, но и этническую и национальную идентичность: свободу англичанина в скромном сюртуке, практичную ментальность американского колониста в домотканой одежде, политический радикализм французских санкюлотов.

Кажется естественным, что одежде следует отражать национальную идентичность в эпоху, начавшуюся в конце XVIII века, которую некоторые историки называют эрой национализма. Западные общества полагались на объединяющие символы, такие как флаги, карты, национальные музеи, зарождающуюся местную прессу и общие нормы в одежде, чтобы усилить национальную идентичность. Новые дресс-коды соответствовали появляющемуся идеалу национальной идентичности и укрепляли его.

Хотя сегодня мы принимаем национальное государство как должное, в конце XVIII века национализм был всего лишь одной из многих форм геополитической организации. Поэтому появилась настоятельная потребность в том, чтобы создать чувство национальной идентичности. Политический авторитет церкви и правление в Европе крупных, взаимосвязанных императорских династий переживали пору заката.

Независимые города-государства, более мелкие княжества и беспорядочно развивающиеся политические данники Священной Римской империи медленно, но верно завоевывались во время войны или были поделены в результате договоров и поглощались сопредельными европейскими национальными государствами, устоявшимися территориально и этнически. Как утверждает историк Бенедикт Андерсон, это было искусством творческой фантазии, в котором общие символы были так же важны, как и общие традиции и опыт¹⁴⁵.

Национализм был непрерывным стремлением убедить людей, считавших себя селянами, рабами, бюргерами свободного города, подданными князя или королевской династии, в том, чтобы они идентифицировали себя прежде всего как представители нации.

Дресс-коды стали важной частью борьбы за национальную и этническую идентичность. Особое этническое платье могло показывать различия между этническими группами внутри одной нации. Некоторые дресс-коды запрещали оригинальную этническую одежду, которая могла трактоваться как знак неповиновения, тогда как другие определяли этнические подгруппы и их характерную одежду как неотъемлемую часть национальной культуры. Тем временем предложения ввести официальную гражданскую униформу, которую носили бы все граждане государства, были очень распространены в Европе в конце XVIII века. В них отразилось убеждение в том, что разделение по статусу и этносу представляло угрозу гражданской общности.

* * *

В 1746 году британский парламент принял Акт об упразднении и запрете одежды Шотландского нагорья. В нем говорилось:

«…Ни один мужчина или мальчик в части Великобритании, называемой Шотландия, за исключением офицеров и солдат на службе Его Королевского Величества, ни при каких обстоятельствах не должен носить или надевать одежду, называемую одеждой Шотландского нагорья (а именно) большой килт, малый килт, кожаный кошель, наплечные ремни или любую деталь того, что характерно для платья Шотландского нагорья.

Ни тартан, ни частично окрашенная клетка не должны использоваться для верхней одежды. И если кто-либо осмелится… носить или надеть вышеуказанную одежду или любую ее часть… [его] надлежит заключить под стражу на срок шесть месяцев без возможности выйти под залог… При обвинении в повторном преступлении… его следует отправить на любую заморскую плантацию Его Величества, где ему надлежит оставаться в течение семи лет»¹⁴⁶.

Закон о тартане, как его стали называть, был формой вестиментарной колонизации. В середине XVIII века Великобритания, союз Англии, Уэльса, Ирландии и – пока еще предположительно – Шотландии, была еще весьма уязвимой. Англия и Шотландия жили под властью одного монарха с момента смерти Елизаветы I, когда в 1603 году престолы обеих стран перешли к Якову VI, единственному сыну Марии, королевы шотландцев.

Но в обеих странах были свои парламенты и свои законы. Яков назвал себя Яковом I, королем Великобритании и Ирландии, несмотря на возражения английского парламента, и попытался, правда, безуспешно, полностью объединить Великобританию. Его сын Карл I поддержал амбиции отца и настаивал на том, чтобы править без вмешательства парламента, основываясь на доктрине божественного права королей. Ответом стало яростное и неутихающее сопротивление, и в 1649 году его казнили, обвинив в государственной измене. Власть перешла к Английскому Содружеству Оливера Кромвеля, но оно продержалось чуть более десяти лет. В 1660 году трон занял Карл II, сын Карла I. Карла II сменил на троне сын, Яков II, который вызвал антагонизм и приверженцев англиканской церкви, и протестантов своими симпатиями к католикам. Его свергли и отправили в изгнание во время Славной революции 1688 года.

После этого трон заняли дочь Якова, протестантка Мария, и ее муж Вильгельм Оранский. Сын Якова, католик Джеймс Фрэнсис Эдуард Стюарт, воспитывался как наследник престола в изгнании во Франции.

Шотландия оставалась независимым государством с собственными законами и парламентом до 1707 года, когда после многих лет напряженных переговоров английский и шотландский парламенты ратифицировали Акты об объединении, которые отдавали власть над обеими нациями одному парламенту – британскому. Но в Шотландии этот союз вызывал споры, так как католическим фракциям не нравилось правление протестантского большинства в парламенте и монархов-протестантов, имевших династические связи с немецким королевским Ганноверским домом.

Предметом этого недовольства были в основном легитимность правления Вильгельма и Марии и законодательство, призванное передать корону по наследству семье Вильгельма, если Анна, сестра королевы Марии, умрет, не оставив наследников, и эта линия наследования прервется. Не согласные с этим шотландцы настаивали на том, чтобы Шотландия сохранила собственную независимую линию наследования. Якобиты стремились к восстановлению линии Якова I, то есть королевского дома Стюартов, как законных наследников престола.

В 1746 году Карл Эдуард Стюарт, правнук Якова II, вернулся из Франции, где он жил в изгнании, возглавил восстание против британцев и потерпел поражение. После этого британский парламент решил раз и навсегда подчинить кланы Шотландского нагорья. Новое законодательство разоружало жителей этих мест, распускало их армии, ликвидировало традиционную власть глав местных кланов и устанавливало британскую юрисдикцию над всей Шотландией¹⁴⁷. Завершающим оскорбительным актом стал Закон о тартане, запрещавший традиционные костюмы шотландских горцев. Шотландский национализм и якобитство сплелись воедино. Дело якобитов настолько идентифицировали с кланами Шотландского нагорья, что традиционный шотландский наряд стал своего рода неофициальной униформой якобитов. Ее носили якобиты как Хайленда, так и Лоуленда.

Запрет шотландского костюма был рассчитан на уничтожение последних символов борьбы якобитов, на подрыв духа шотландских горцев и ускорение их ассимиляции как британских подданных.

Но Закон о тартане имел неожиданный обратный эффект, вызвав широко распространенную идентификацию с костюмом Шотландского нагорья. Комментатор середины XIX века сделал такие наблюдения по поводу попыток покорить жителей Хайленда:

«Попытки заставить жителей Шотландского нагорья отказаться от особого платья… не только не уничтожили их национальный дух и не ассимилировали их во всех отношениях с населением Лоуленда, а лишь усилили этот дух и их решимость сохранить себя как отдельный и особый народ…

Закон окружил одежду шотландских горцев неким священным ореолом, подняв ее до знака национальной принадлежности, и во многом сделал популярным ношение подобного костюма, который, если бы его не трогали, возможно, давно бы умер естественной смертью и встречался только в музеях рядом с Лохаберским топором, двуручным мечом и щитом, утыканным гвоздями»¹⁴⁸. Более того, перечислив конкретные элементы костюма жителей Хайленда, Закон о тартане, скорее всего, помог создать этнический стиль, который было легче идентифицировать, чем существовавший ранее.

Как пишет историк Хью Тревор-Роупер, «когда началось великое восстание 1745 года, килт, каким мы его знаем, был недавним английским изобретением, и “клановый” тартан не существовал»¹⁴⁹. В 1715 году многие жители Хайленда, сражавшиеся за армию якобитов, носили «не плед и не килт», а «лейне», рубашку до колен, или свободную шерстяную куртку, характерные для шотландской и ирландской одежды того времени. Элита Шотландского нагорья носила брюки – либо облегающие бриджи до колен, как и элита Британии, либо, если речь шла об офицерах, это были «триубасы», облегающие брюки, скроенные по косой и сшитые из тартана.

В 1727 году английский офицер, служивший в Шотландии, описал quelt как простую одежду с драпировкой без швов, «обернутую вокруг талии и заложенную складками так, чтобы получилась короткая юбка до середины бедра, остальное перебрасывается через плечо, а потом закрепляется…»¹⁵⁰.

Возможно, это был далекий предок килта, каким мы знаем его теперь, и опять-таки можем предположить, что стереотипный костюм шотландского горца – это более позднее изобретение. На самом деле, по мнению Тревор-Роупера, килт, который мы теперь считаем древней одеждой шотландцев, был новацией английского промышленника Томаса Роулинсона. Он разместил металлургический завод в Инвергарри и придумал одежду, более удобную для его работников, шотландских горцев. Как пишет Тревор-Роупер, «Роулинсон послал за портным в полк, расквартированный в Инвернессе, и вместе с ним «решил убавить платье и сделать его удобным и подходящим для своих рабочих. В результате получился felie beg, или “маленький килт”»¹⁵¹.

Что касается тартана, то тут сведения противоречивые. Есть свидетельства того, что в начале XVIII века существовали региональные тартаны, отличающиеся друг от друга. К примеру, эдинбургский поэт Аллан Рэмси написал в 1718 году стихотворение под названием Tartana, в котором упоминает характерные клановые тартаны¹⁵². В то же время Мартин Мартин, писатель и житель Хайленда, пишет в своей книге «Описание западных островов Шотландии», опубликованной в начале XVIII века, что «по всей земле Хайленда… с первого взгляда можно догадаться о местожительстве мужчины по его шотландке»¹⁵³.

Но доказательств как будто больше на стороне Тревор-Роупера, утверждавшего, что «современные свидетельства о восстании 1745 года… не показывают ни различия кланов [по разновидности тартана], ни соблюдаемую последовательность рисунка [внутри клана]. Единственный способ, по которому можно определить род жителя Хайленда, это не его тартан, а кокарда на берете. Тартаны были делом личного вкуса»¹⁵⁴.

Закон о запрете одежды шотландских горцев был отменен в 1782 году. В прокламации прославляли вестиментарное освобождение жителей Шотландского нагорья:

«Король и парламент Британии навсегда отменили закон, направленный против одежды шотландских горцев, которая принадлежала кланам с начала мира и до 1746 года. Это должно принести великую радость в сердце каждого шотландского горца. Вы больше не привязаны к недостойной мужчины одежде жителей Лоуленда. Этим мы объявляем каждому мужчине, молодому и старому, простолюдину и благородному, что отныне они могут надевать и носить триубасы, малый килт, шерстяную куртку-дублет и полосатые чулки до колен, а также плед с ремнем, не боясь закона».

Но к этому времени костюм шотландских горцев уже вышел из употребления: «После поколения в брюках простые крестьяне Хайленда не видели повода возвращаться к пледу с ремнем или тартану…»¹⁵⁵

Но элита Шотландии, которая никогда раньше не носила килт или фамильный тартан, увидела повод начать носить их после того, как ограничивающий дресс-код отменили. В 1778 году шотландские юристы и аристократы образовали Лондонское общество Хайленда.

Представители элиты шотландских горцев придумали модернизированный вариант традиционного костюма и создали для него древнюю родословную. По иронии судьбы в этом им помогали имперские амбиции британцев, которые нанимали жителей Шотландского нагорья для установления колониального управления в Индии и Америке. За океаном шотландские полки были освобождены от выполнения Закона о тартане и начали носить килт из-за его целесообразности, как сделали это рабочие Роулинсона.

Различные шотландские полки также использовали разные рисунки тартана, чтобы отличаться друг от друга. Тревор-Роупер утверждает, что эта военная форма стала источником особых рисунков тартана, которые называются sett. Дресс-коды имперской армии того времени вдохновили «возрождение» древней одежды шотландских горцев.

По мнению Тревор-Роупера, родословная костюма шотландских горцев была составлена на основании необоснованных утверждений, поддельных документов и, разумеется, в сотрудничестве с производителями текстиля. Последние умели пользоваться случаем, когда он им предоставлялся, и с готовностью стали союзниками Лондонского общества Хайленда. Они подтвердили, что каждый рисунок на их складах был на самом деле тартаном конкретного клана.

Гордый своим приобретением покупатель не догадывался, что истоки многих «клановых» тартанов находились не в туманном скалистом Шотландском нагорье, а на окутанных смогом улицах английских промышленных городов и во влажном климате карибских колоний. К примеру, Тревор-Роупер пишет, что некоему «Клуни Макферсону… продали тартан… который теперь называется “МакФерсон”… Ранее его продавали оптом некоему мистеру Кидду, чтобы одевать его вест-индских рабов, и называли ткань “Кидд”, а до этого это был просто № 155»¹⁵⁶.

Но нет никаких сомнений в том, что тартан стал мощным символом шотландцев. Британцы, поначалу попытавшиеся запретить его, потом попробовали ввести тартан в мультиэтническую национальную идентичность, англо-кельтское e pluribus unum (единство в многообразии).

Действительно, история самого восстания якобитов была вплетена в объединенную британскую историю в основном благодаря роману Вальтера Скотта 1814 года «Уэверли». В нем молодой английский дворянин влюбляется в страстную жительницу Хайленда и присоединяется к восстанию якобитов. В романе молодой Уэверли спасает в бою жизнь британского офицера. После разгрома восстания его прощают и он женится на скромной дочери аристократа из Лоуленда. Эти две женщины как будто символизируют две Шотландии – неукротимый Хайленд якобитского восстания и цивилизованный Лоуленд, который предпочитает союз с Британией.

Такая ревизия истории, романтизировавшая восстания якобитов и преуменьшавшая националистическую угрозу, которая вдохновляла их на борьбу, позволила костюму шотландцев превратиться в своеобразную региональную традицию. К 1822 году был написан портрет короля Георга IV в тартане шотландских горцев¹⁵⁷, а в 1853 году королева Виктория учредила королевский тартан «Балморал», и эта традиция до сих пор сохраняется для королевской семьи¹⁵⁸.

Закон о тартане 1745 года был ответом на тревоги по поводу значения одежды в эпоху консолидации нации. Его действие и отмена доказали, что особая одежда может объединять или разделять нацию, а дресс-коды способны смягчить или усилить социальное разделение. И национальные правительства, и этнические группы использовали одежду и дресс-коды для выражения коллективных идеалов и устремлений.