Kitabı oxu: «Рассвет стихий. Северная Пальмира»
За ночной темнотой всегда следует рассвет — ждёшь или нет.
Пролог
Петроград, 1916
Кровь на перилах Петровского моста заметили только к утру. Ночь стояла морозная, и капли уже впитались в старое дерево, застыв тёмными пятнами, тянувшимися к воде.
На следующий день водолазы поднимут со дна тело небезызвестного мужчины. Того, кто месяцем ранее был охвачен таким гневом, какого не знал за собой прежде.
— Я назвала его Григорием, — сказала Мария, прижимая к груди младенца.
Григорий поперхнулся водой, которую только что отпил из стакана, и, прокашлявшись, процедил с презрением:
— Как ты посмела?!
— Он твой внук, отец. Я хотела, чтобы он носил твоё имя.
— Этот байстрюк? — он шагнул к ней. — Носил моё имя? Ты, верно, из ума выжила. Я скорее сброшу его в прорубь сейчас же.
Мария рухнула на колени, заслоняя собой ребёнка. Голос её дрожал, и она почти не дышала, когда взмолилась:
— Отец, пощади! Ради всего святого! Он ни в чём не виноват!
Григорий не слушал. Он протянул руки, чтобы выхватить младенца, но вдруг резко замер, и в ту же секунду всё в нём будто сжалось: плечи дёрнулись вверх, рука сжалась в кулак и глухо ударила в грудь, словно он пытался выбить из себя то, что встало поперёк горла. Вода в глотке застыла колом — он захлебнулся собственным вдохом. Глаза распахнулись так широко, что на белках проступили тонкие красные прожилки; в этом взгляде плескались растерянные мысли: почему я не могу дышать? Григорий пошатнулся и, не удержавшись, упёрся руками в пол.
— Отец! — закричала Мария.
Глаза его застыли от внезапно охватившего ужаса. Мария поползла к иконе, зашептала молитву. И вдруг из груди вырвался хриплый, клокочущий звук — он задышал. Так же внезапно, как начал задыхаться. Молитва Марии оборвалась на полуслове.
Григорий с трудом приподнялся на локтях и посмотрел на младенца.
— Это он, — прохрипел тот. — Это он только что чуть не свёл меня в могилу.
Он замолчал, чувствуя, как леденящая догадка стирает последние сомнения: молитва здесь была ни при чём, значение имела лишь та, кто читала.
— У него тот же дар, что и у меня, — вынес вердикт Григорий, всё ещё хрипя.
Мария, всхлипывая, подползла к нему:
— Отец, пощади. Он не выбирал эту судьбу.
Григорий молчал. В его глазах боролись гнев, страх и восхищение.
— Чёрт с тобой, — сказал он наконец. — Но здесь ему не место. Я сошлю его в приют за границу. Маленький ублюдок не опорочит честь нашей семьи. С этим и ты неплохо справляешься.
Он повернулся и направился к двери:
— Прочь с моих глаз, пока не погубил.
На рассвете явился слуга. Протянул руки, и Мария на мгновение прижала ребёнка крепче, прежде чем отпустить. Потом он молча забрал спящего младенца. Она сжимала его руку и шептала сквозь слёзы:
— Его имя Дáриан. Запиши его как Дáриан. Я обязательно найду его.
Слуга молча кивнул.
У парадной его уже ждали. Машина тронулась по заснеженной мостовой и покатила по Гороховой улице. Григорий протянул слуге золотой медальон.
— Когда начнётся, надень его на мальчишку. Скажи: никогда не снимать. Когда придёт время — я найду вас.
— Как я пойму, когда начнётся?
Григорий усмехнулся краешком губ:
— Ты поймёшь.
Он вышел из машины через пару кварталов. И тут же рухнул на землю, схватившись за голову. Боль вспыхнула внутри — словно кто-то разжал раскалённые тиски в черепе, и по венам хлынул расплавленный свинец. И вдруг он услышал голос — тот самый, что уже звучал прежде, в те мгновения, когда будущее являлось ему как неизбежность. Голос мучил его долгие годы, а потом умолк. Но вернулся:
«Ждёт погибель тебя от стихий четырёх, кровь от крови твоей оборвёт твой век, не спастись тебе от руки одной».
Григорий очнулся в луже талого грязного снега. Холодный ветер гнал по безлюдному переулку колючую позёмку.
Позже его бездушное тело сбросят в прорубь Малой Невки и обнаружат по калоше, вмёрзшей в лёд.
Он уйдёт с вопросом, не найдя ответа: если пророчество предрекало гибель от стихий, почему же его убили простые люди? Или… оно всё ещё ждало своего часа?
Глава 1
Санкт-Петербург, 2020
Я выскользнула из бара ближе к полуночи — и холод ударил в лицо, едва дверь захлопнулась за спиной. Стекло дрогнуло от звука, и на мгновение сквозь приоткрытую щель прорвались музыка, гул голосов, чей-то смех — друзья продолжали отмечать мой день рождения, и этот шум остался там, за тёплым светом, а я шагнула в сырую сентябрьскую темень.
— Гуляй до утра, — убеждал отец. — Сегодня твой день.
Но я знала, что он всё равно будет ждать. С традиционным шоколадным тортом, горстью ягод и тёплых поздравлений.
Я побрела вдоль Рубинштейна, приводя мысли в порядок после череды нарядных коктейлей — они оставили во рту привкус сладкого сиропа и пряного лимона, а в голове — приятную, но уже ускользающую лёгкость. Машины проезжали реже, их шум таял где-то за поворотами, среди шелеста прелой листвы. Лишь однажды вдалеке хлопнула дверь парадной, и снова тишина. Только мои шаги по мокрому асфальту да редкие капли с карнизов.
Ветер с залива пронизывал до мурашек. Я подняла воротник пальто и прибавила шаг — лишь бы быстрее добраться до дома. Мокрый асфальт отражал мерцание фонаря, собиравшегося погаснуть. Я почти бежала, когда впереди показалась знакомая арка.
Трёхпролётные проёмы из известняковых плит вели в глубину дворов — обрамлённые пилястрами и обелисками, они раскрывались поочерёдно, как кадры старой плёнки. Фасады, выходящие во двор, когда-то украшенные барельефами и балконами, теперь выглядели запущенными: красный кирпич нижнего яруса выкрошился, жёлтая штукатурка осыпалась, обнажая неровность стен.
Я схватилась за гладкую от времени ручку массивной деревянной двери и толкнула её в пустую парадную. Внутри пахло сыростью и временем. Лепнина на потолке, каменные лестницы, кованые перила — всё это сохранилось с дореволюционных времён, и каждый мой шаг отдавался глухим эхом, которое поднималось следом за мной по лестничным пролётам, как невидимый спутник.
Вставила ключ в замочную скважину, глухо провернула — и шагнула в прихожую. Высокие потолки, тёмный потёртый паркет и старый платяной шкаф в углу — он стоял здесь ещё до моего рождения. В прихожей пахло историей — старой краской, вентиляцией и временем, осевшим на стенах.
Из кухни тянуло сладким, густым ароматом шоколадного бисквита, обволакивая душу уютом. Я почти бегом пересекла прихожую, и детский трепет поднялся в груди, когда я шагнула в гостиную.
Отец сидел в старом кресле из орехового массива, обитом жаккардом, — ткань почти сливалась с его пижамным костюмом. На продавленном, удобном, любимом месте он сидел у окна, как всегда согнувшись над медицинской статьёй, с очками на кончике носа и вечной чашкой остывшего чая рядом. Услышав мои шаги, он отложил планшет, снял очки и поднялся с такой поспешностью, будто ждал меня каждую секунду.
Он стиснул меня — крепко, почти до хруста.
— Пап, задушишь.
— Прости, — он отстранился, но руки всё ещё держали меня за плечи, словно боялись, что я исчезну, если он разожмёт пальцы. — Я так соскучился.
— Мы живём в одной квартире, — подметила я, и в голосе проскользнула та привычная, тёплая ирония, которая всегда была между нами.
— Да, но я ухожу, пока ты спишь, возвращаюсь, когда ты уже в кровати. Встречают меня только Боткин да книги, разложенные повсюду.
Я усмехнулась. Боткин — огромный кактус, который папа притащил из больницы несколько лет назад. Его подарил один из пациентов вместо традиционного благодарного набора из коньяка и конфет. Кактус стал нашим идеальным домашним питомцем: не требовал прогулок в плохую погоду, не грыз обувь и внимательно слушал, когда я жаловалась на жизнь.
— Чай или кофе? — спросил отец, уже направляясь на кухню.
— Пожалуй, кофе, — ответила я, усаживаясь за стол.
Он по привычке налил мне большую кружку чёрного, без сахара, и отрезал щедрый кусок торта с тёмной глазурью — тем самым, со вкусом детства. Я почти жадно вцепилась в бисквит, и отец, глядя на меня, покачал головой.
— Как быстро летит время, — произнёс он тихо. — Ещё вчера ты была крохой, которая рисовала цветочки на моих диссертациях. А сейчас уже такая взрослая, учишься в медицинском. Мама бы тобой очень гордилась.
Я замерла с вилкой на весу. Бисквит крошился в пальцах, но я не замечала.
Сомневаюсь, — пронеслась мысль. Если бы она знала, что медицинский я ненавижу. И вообще понятия не имею, чем хочу заниматься.
Но вслух ничего не сказала. Язык прилип к нёбу, и я просто жевала, распробуя нежный ванильный крем. На меня никогда не давили, я не боялась быть собой, выражать своё мнение. Но как могла я разочаровать человека, посвятившего мне всю жизнь, так мечтавшего, что я продолжу его дело? Я просто не могла.
Его взгляд изменился, когда он начал:
— Кстати о маме… Мне нужно тебе кое-что рассказать.
В его голосе появилась та самая серьёзность, от которой у меня внутри всё холодело, как в детстве, когда он из соседней комнаты звал меня по имени, а я мысленно перечисляла все свои косяки, за которые сейчас придётся отвечать.
— Я ждал подходящего момента, — начал он, не глядя на меня. — Год за годом думал: сейчас, пора. Но для таких разговоров никогда не бывает подходящего времени.
Я молчала. В горле застрял ком.
— Я удочерил тебя, когда ты была младенцем, — выдохнул он, и этот выдох был таким тяжёлым, будто он нёс его на себе годами. Положив руки на стол, сцепил пальцы так, что побелели костяшки.
— Мы не были женаты с Кирой.
Слово «удочерил» повисло в воздухе, не находя места в моём сознании. Я не почувствовала ничего, кроме тошноты, ваты в голове и странного отстранённого ощущения, что смотрю на всё это со стороны, из-за стекла.
— Это какой-то неудачный розыгрыш? — услышала я свой незнакомый голос. — Если да, то не особо смешно.
Отец покачал головой.
— Твоя мама... Кира не умерла при родах, — сказал он, и голос его дрогнул. — Она была любовью всей моей жизни. Она тоже любила меня, но не так, как мне бы хотелось.
Он замолчал. В комнате стало слышно, как дождь тихо стучит по старому подоконнику.
— Мы выросли вместе, поступили в медицинский и мечтали стать лучшими врачами... но она бросила учёбу и пропала на несколько лет, — голос его дрогнул. А когда вернулась… — он поднял глаза на меня, — у неё на руках была ты.
— Она ничего не объяснила, — продолжил он, и в голосе проскользнула горечь. — Сказала только, что должна исчезнуть. Попросила позаботиться о тебе. Я не мог отказать.
Часы на кухне громко тикали, словно отмеряя секунды моего самообладания.
— То есть она жива? — спросила я, и голос сорвался, превратившись в шёпот.
— Я не знаю точно, но полагаю, что нет.
Он указал на медальон у меня на шее.
— Кира оставила его тебе. Велела никогда не снимать.
Я провела пальцами по холодному металлу.
— И письмо, — добавил отец. — Она просила передать его в день твоего совершеннолетия. Но как ты уже поняла, я припозднился на пять лет.
— Я хочу его прочитать, — сказала я, и голос дрогнул.
Он кивнул, вышел в кабинет и вернулся с конвертом. На нём было написано: «Моей Агнии».
Я вскрыла его дрожащими пальцами. Внутри лежал пожелтевший лист. Буквы были выведены выцветшими чернилами, с лёгким наклоном вправо:
«Моя дорогая Агния.
Если ты это читаешь, значит, уже знаешь правду. Меня нет рядом, но я всегда была с тобой, даже если ты этого не чувствовала. Этот мир опасен. Медальон — не просто украшение. Оберегай его, никогда не снимай. И помни: судьба всегда догоняет, даже если очень быстро бежишь.
Я люблю тебя.
Твоя мама».
— А ты немногословна, мам, — прошептала я, пробегая по строкам во второй, в третий раз, словно надеясь, что между слов проступит что-то ещё, какой-то смысл, который я проглядела. Ничего. Только общие слова. Загадки.
И это всё? Всё, что она оставила своей дочери? Разочарование и злость накрыли одновременно.
— Просто оставила своего ребёнка и сбежала?
— Думаю, у неё не было выбора, — тихо сказал отец.
— Выбор есть всегда, — выпалила я, поднимаясь. — Мне нужно всё это обдумать...
Я выбежала из дома, словно за мной кто-то гнался, не разбирая дороги, пока дыхание не сбилось и я не оказалась у знакомой парадной, той самой, с чёрной лестницей на крышу, куда мы лазили с друзьями ещё подростками. Мокрые ступени скользили под ногами, но я не остановилась. Залезла на крышу, перебралась на вторую лестницу, ведущую к нашему тайному месту — небольшой кирпичной башне, разрисованной граффити, с коваными перилами по кругу. Сорвалась и рухнула на сырой, проржавевший металлический настил. Высота — пара метров, я ничего не повредила, но слёзы хлынули мгновенно. Разревелась как маленькая девчонка, обидевшаяся на весь мир: на мать, на отца, на несправедливость. На то, что она даже не объяснила, почему ушла.
Не справившись с эмоциями, сорвала медальон с шеи и что было силы швырнула его с крыши с диким криком, вырвавшимся из груди, — словно пыталась отбросить саму мысль о ней, доказать, что я справлюсь и без неё.
В ту же секунду воздух пронзил оглушительный треск. Окна заброшенного дома напротив разлетелись вдребезги, словно невидимая волна ударила по стёклам, оставляя тёмные провалы в рамах.
Я вздрогнула, выругавшись, инстинктивно резко отшатнулась, врезавшись спиной в стену, и замерла, боясь пошевелиться. Дыхание перехватило.
— Что… что это было?
Но ответа не было. Только затишье после дождя, стеклянная крошка на мокром асфальте и медальон, мерцающий в луже под тусклым светом фонаря. В ушах шумела кровь.
От того, что произошло, отвлекли мысли, засасывающие в густое вязкое болото злости и жалости к себе. Я просидела на крыше до рассвета, размышляя и представляя, как бы всё было, если бы она меня не оставила. Мы жили бы счастливой семьёй?
Как можно оставить своего ребенка? — вопрос, который не находил ответа в моём сознании.
Небо над Петербургом начало постепенно светлеть, город просыпался медленно, как будто нехотя.
Спустившись, увидела медальон — он всё ещё лежал в луже, поблёскивая в первых лучах солнца. Я подняла его, испытывая смешанные сложные чувства, сжала так сильно, что края впились в ладонь, и пошла домой.
В квартире было тихо и пусто. Утренний свет едва пробивался сквозь плотные шторы. Отец уже ушёл. На столе лежала записка: «Позвони мне». Я смотрела на неё, но не могла заставить себя взять телефон. Просто прошла в свою комнату, села на край кровати и уставилась в одну точку, сжимая в руке медальон, на обратной стороне которого была гравировка: Г. Р. Пальцы всё ещё дрожали.
На экране забытого телефона было множество пропущенных звонков от отца. Сил ни на что не было, только одно желание — смыть с себя этот день. Зашла в ванну и стояла под душем, пока горячая вода лилась сверху, согревая продрогшее тело, — пока тоска не отступила хотя бы на шаг. Надев любимую мягкую пижаму в клубничку и поёживаясь от холода, залезла под одеяло.
Провалилась в сон без сновидений, как в тёмную воду.
Позже проснулась в темноте от громкого лая собаки за окном. Стрелки часов показывали половину десятого вечера. Я проспала весь день.
В голове медленно всплывали обрывки вчерашней ночи: разговор с отцом, письмо, крыша, разбитые стёкла. Машинально провела пальцами по шее, но медальона не было — он лежал на тумбочке. Винтажный, изящный, расписной золотой локет. Он не открывался, сколько я ни пыталась. Отец подарил его, когда я была ребёнком, сказал, что он мамин, и велел никогда не снимать. Я не снимала, мне и не хотелось. Это единственное, что у меня было от неё. Пальцы сами нащупали цепочку и застегнули его на шее. Так было привычней и спокойней.
Я уставилась в потолок, переваривая всё, что обрушилось на меня за последние сутки. Хотелось поскорее заснуть снова. Лежала и смотрела, как по стене ползут тени от веток за окном.
А потом услышала шёпот, доносящийся с балкона. Замерла, прислушиваясь, стараясь не дышать.
— Она здесь? — спросил мужской голос.
— Да, — ответил женский. — Я её вижу.
Я замерла. Шорохи не прекращались.
Поднялась и медленно пошла по паркету, стараясь не ступать на скрипучие дощечки. На ватных ногах добралась до балконной двери.
— Эй, — позвала я тихо. — Кто там?
Тишина.
Толкнула дверь и высунулась наружу. Балкон был пуст. Только мокрый металл блестел в свете фонаря.
— Чокнутая, — прошептала я себе и закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание.
Из темноты выступили двое. Я не успела разглядеть их лиц — только тени, появившиеся слишком быстро.
Облако искрящегося жёлтого порошка окутало меня. Я вдохнула его, прежде чем успела понять, что происходит.
Мир поплыл. Звёздное небо распахнулось надо мной — и сон унёс меня в бескрайнюю высь.
Глава 2
Ленинградская область. Главный штаб Пальмирского круга.
Прошлой ночью.
Внутри бельведера, венчавшего одноэтажный дворец, царила напряжённая тишина. Холодный свет мониторов отражался от полированных столов, за которыми застыли хранители. Где-то тихо гудели серверы, и этот гул казался единственным живым звуком в просторном зале с высокими арочными окнами.
На приборной панели зажглась красная кнопка. Система зафиксировала всплеск стихийной энергии в городе.
— Не может быть! — воскликнула хранительница, вглядываясь в показатели. — Это же…
— Что такое? — к ней подошёл мужчина, бросив взгляд на экран. Его лицо стало серьёзным.
— Система зафиксировала несанкционированный выплеск стихии, — сказала она. — Источник находится в центре Петербурга.
— Выведите на главный экран, — приказал он, нахмурившись.
На карте города вспыхнула пульсирующая точка.
— Нужно срочно связаться с Верховным, — прокомментировал один из хранителей.
Он вышел, оставив всех в недоумении перед интерактивной картой. Через некоторое время вернулся с седым высоким мужчиной, с тяжёлым, внимательным, пронзающим взглядом. Его появление мгновенно изменило атмосферу в зале. Хранители, работавшие за столами, подняли головы и замолчали.
Верховный подошёл к экрану.
— Где именно? — спросил он озадаченно.
— Центр Петербурга, — ответила хранительница. — Мы уже начали отслеживать.
Верховный кивнул.
— Кто же ты... — произнёс он негромко, вглядываясь в алую точку.
Медленно повернулся к хранителям и добавил громче:
— Вы знаете, что делать. Действуйте по протоколу.
И вышел, не оглядываясь. Секунду в зале стояла тишина — только гудение приборов напоминало о том, что время не остановилось. Хранители переглянулись.
— Позовите Ярика, — сказал мужчина твёрдо. — Настало время продолжить династию. Пусть это будет его первое задание.
Глава 3
Кампус Северной Пальмиры
Перед глазами всё плыло и переливалось разноцветными пятнами, как в калейдоскопе. Я попыталась открыть глаза, но веки слиплись и казались неподъёмными.
— Давай, буди её, — сказал мужской голос. — Пять минут до начала.
— Не просыпается.
— Похлопай по щекам.
Кто-то легонько, но настойчиво похлопал меня по щеке.
— Щёлкни её, — предложил женский голос.
— А если не сработает?
— Мы должны успеть до речи Верховного.
Лёгкий разряд пронзил тело. Я распахнула глаза и жадно вдохнула прохладный воздух, будто до этого не дышала несколько минут. Ладони ощущали мокрый газон, источающий аромат свежескошенной травы.
Надо мной склонились двое — девушка со светлыми волосами и парень, которого я видела впервые.
— Я Злата, а это Ярик, — представилась девушка. — Мы не сделаем тебе ничего плохого.
Слова ещё не успели долететь до сознания, а крик уже вырвался из горла:
— Помогите!
Я и сама не знала, зачем кричу. Страх? Паника? На что я надеялась?
— Да чтоб тебя! — воскликнул парень, отшатнувшись. — Ты чего орёшь?
Он взмахнул рукой, и на меня сверху посыпался мелкий серый порошок, похожий на пыль.
— Маковая пудра? Серьёзно? — девушка сжала губы в снисходительной улыбке.
— Зато теперь она будет тихой, спокойной и медлительной, как ленивец, — усмехнулся .
Я хотела возмутиться. Но паника, сжавшая грудь мгновение назад, отступила, словно её и не было, уступая место странной эйфории. Сознание уплывало в тёплый туман, но я всё ещё держалась за реальность.
Незнакомцы подхватили меня под руки. Ноги почти не слушались, я едва переставляла их, пока они вели меня вперёд по гранитной брусчатке.
Мы остановились перед тяжёлой старинной дверью из тёмного дуба. Вместо привычных ручек — две львиные головы с кольцами в зубах. Пасти львов скалились, а кольца тускло поблёскивали в свете уличных фонарей.
Парень взялся за кольцо в пасти льва, потянул — и дверь отворилась. Меня подтолкнули вперёд.
Зал оказался огромным. Даже сквозь маковую дымку, которая всё ещё путала мысли, я ощущала его величие. Высокий расписной потолок, хрустальные люстры, рассыпающие тысячи бликов по стенам.
Между колоннами свисали длинные полотнища ткани. Золотые, полупрозрачные, с вышитыми жар-птицами. Голубые, почти невесомые, со вздымающимися волнами, будто сошедшими с полотен Айвазовского. Зелёные, плотные, с могучими дубами. Тёмно-синие, полупрозрачные, с россыпью серебряных звёзд — словно лоскут ночного неба, сорванный ветром.
Зал был полон людей. Гости в роскошных костюмах и масках смеялись, звенели бокалами, кружились в танце. В центре били фонтаны с шампанским.
— Ты привлекла внимание, — заметила Злата.
— Благодарю, — ответила я с довольной улыбкой. — Это моя любимая пижама из шёлка. Хотите пощупать?
Они переглянулись.
— Ах да, об этом, — сказала девушка с лёгкой виной. — Переодевать тебя было некогда, да и не во что. Нам нужно было успеть до выступления Верховного. Так что давай без обид.
— Какие обиды, прелестные, — ответила я с блаженной улыбкой, разглядывая гостей.
Вокруг шептались. Я ловила обрывки фраз:
— Кто это?
— Она что, в пижаме?!
— Может, это новый тренд?
Я улыбнулась и помахала рукой гостям, косившимся на меня.
— Привет! Красивые маски! — воскликнула я. Один из мужчин поперхнулся шампанским.
— Агния, — тихо сказала Злата, — давай потише.
— Почему? — искренне удивилась я. — Они же старались. Посмотрите, как украсили зал. Это всё ради меня?
— Не совсем, — начал Ярик, но не смог сдержать улыбки.
В этот момент к ним подошёл один из гостей, что-то тихо сказал им. Они переглянулись.
— Нам нужно отлучиться, — сказал он. — Мы оставим тебя ненадолго.
— Никуда не уходи, — добавила она.
Я ничего не ответила, запрокинула голову и медленно водила пальцем по воздуху, вырисовывая невидимые узоры.
— Надеюсь, она нас поняла, — донёсся до меня мужской голос.
Надо мной простирался величественный потолок с искусной росписью — его можно было рассматривать часами. Казалось, старые мастера вложили в него частицу души.
Неожиданно кто-то взял меня за локоть и резко потянул в сторону.
— Эй, полегче! — возмутилась я, пытаясь высвободить руку. — Я же была занята!
Незнакомец не отпустил, увёл меня в сторону и развернул к себе. Я подняла голову, чтобы рассмотреть его лицо, — он оказался заметно выше. Капюшон мантии скрывал его почти целиком, приоткрыв лишь нижнюю часть с резными скулами и плотно сжатыми губами.
— Откуда у тебя этот медальон? — спросил он жёстко, не скрывая беспокойства.
Я машинально коснулась медальона на шее.
— С рождения, — беззаботно ответила я.
— Твоё имя? — спросил он, явно торопясь и сдерживая раздражение
— А твоё? — парировала я, кокетливо улыбнувшись. — Сначала назови своё.
Незнакомец сжал челюсти, не желая тратить время на пустые пререкания.
— Дариан, — процедил он сквозь зубы.
— Агния, — протянула я, затем посмотрела на свою пижаму и добавила: — Можешь звать меня Клубничкой.
Дариан шутки не оценил.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он резко, оглядываясь. — Тебя не должны были найти. Убирайся немедленно, пока не заметил Верховный.
Он схватил меня, развернул и вытолкнул за дверь.
— Жди меня на парковке, — бросил он через плечо, прежде чем дверь захлопнулась.
Какой грубиян. Сонно подумала я, оказавшись снаружи и пытаясь осознать, что только что произошло.К моему удивлению, дверь тут же открылась снова. Словно кто-то внутри нажал невидимую кнопку «вернуть гостью».
Сделала реверанс — нелепый, но с королевской грацией.
— Мерси, — громко сказала я и, гордо подняв голову, шагнула в зал.
Дариана уже не было. Он исчез, или просто растворился в толпе, но меня это не интересовало.
Я вернулась в зал как раз в тот момент, когда голос Верховного приувеличенно торжественно разнёсся под высокими сводами, заставляя зал замолчать.
— Дорогие друзья. Сегодня двадцать первое сентября — День мира и единения существ. Именно в этот день начинается каждый новый учебный год в Северной Пальмире. Мы собрались здесь, чтобы приветствовать тех, кто делает свой первый шаг в мир, где власть над стихиями — не просто легенда, а дыхание самой жизни.
Я слушала краем уха. Что-то о долге, наследии, ответственности. А потом он развернулся в мою сторону:
— И особенно я рад видеть наших новых гостей.
Верховный смотрел на меня в упор, но я никак не отреагировала. Единственным желанием было лечь и наконец уснуть.
— Она сейчас упадёт, — сказал парень, поддерживая меня под локоть. — Давай к тебе.
— Почему ко мне? — возмутилась девушка.
— Потому что она пропустит распределение, — усмехнулся он. — А ты, кажется, недавно мечтала о домашнем питомце.
Девушка шутливо толкнула его плечом, но спорить не стала. Меня подхватили с двух сторон и повели к выходу. Я с трудом переставляла ноги, волоча тапки с заячьими ушами.
Выйдя из зала, мы направились через тёмную аллею к правому крылу здания. Ветви нависали над дорожкой, скрывая небо. Только редкие фонари освещали путь.
Мы оказались внутри. Здесь было безлюдно — музыка и голоса остались за дверью. В полумраке старинные портреты на стенах казались живыми.
Мы начали подниматься по лестнице. На одной из картин старик в парике с орлиным носом повернул голову и подмигнул мне — по крайней мере, мне так показалось. Я хихикнула, подмигнула в ответ и пальнула указательным пальцем вверх, словно из воображаемого пистолета.
Злата вздохнула, но уголки её губ дрогнули.
Они втащили меня на лестничную площадку и повели по длинному коридору. Девушка остановилась у одной из дверей и открыла её.
— Это моя комната, — сказала она.
Комната оказалась небольшой, уютной и пахла лавандой.
Едва переступив порог, я сразу направилась к окну.
— Эй, ты куда? — крикнула Злата.
Из последних сил распахнула его, высунулась и громко закричала в ночь:
— Кому клубнички?
Где-то вдалеке раздался вой.
Меня штормило.
— Нужно её угомонить, — сказал он.
Злата подвела меня к кровати. Я рухнула на прохладную простыню, даже не попытавшись снять пижаму. Заячьи уши торчали в разные стороны.
— Что с ней делать?
— Пусть поспит. Дариан ждёт нас.
— Утро будет интересным.
Глава 4
Правое крыло кампуса Северной Пальмиры.
Я открыла глаза и тут же зажмурилась — даже тусклый свет за окном показался невыносимым. Голова раскалывалась, внутри черепа пульсировала тупая боль, словно кто-то методично бил молотком по затылку. Во рту пересохло.
Я увидела светлую комнату с высокими окнами в пол и старой мебелью: кроватью с резными ножками, комодом, туалетным столиком с круглым зеркалом в деревянной раме. На кровати напротив, поджав ноги, сидела худощавая девушка. В утреннем свете она выглядела почти беззащитной, но я точно знала, что именно она вчера участвовала в моём похищении.
— Проснулась? — тихо спросила она.
— Где я? — прохрипела я.
— Ты ничего не помнишь? Я Злата, ты в моей комнате.
— Помню, что вы меня похитили и накачали какой-то дрянью.
— Маковой пудрой, — спокойно сказала Злата. — Не волнуйся, это просто успокоительное. Сильное, но без последствий.
Видимо, поэтому я воспринимала происходящее с пугающим спокойствием. Я оглядела себя: пижама на месте, тапки валяются на полу. Я попыталась сложить пазлы вчерашней ночи — сверкающая люстра, мелькание масок, чей-то смех. Всё обрывками. Словно из памяти вырезали целые куски, оставив только рваные края.
— Вы сектанты? — спросила я осипшим голосом. — Или просто богатые психопаты, как в фильмах, где всех гостей убивают одного за другим, а в конце последняя выжившая бежит по коридору в окровавленной одежде?
— И то и другое, — с лёгкой усмешкой ответила Злата. — Но только по выходным.
Я замерла на мгновение, переваривая ответ, потом скривилась в притворной улыбке.
— Смешно.
Злата протянула стакан воды.
— Пей, легче станет.
Я посмотрела на стакан с подозрением и не взяла, хотя очень хотелось — по ощущениям, будто не пила несколько дней.
— Это просто вода. Если бы мы хотели тебя убить, уже бы сделали это.
— А вы вчера не этим занимались?
Она не ответила, только пожала плечами.
— Ладно, — я взяла стакан, не сумев совладать с жаждой, и опустошила его. Ещё никогда простая вода не казалась такой нужной — сознание начинало проясняться.
Поставив стакан на тумбочку, налила из графина ещё воды и посмотрела на Злату уже спокойнее.
— Кто вы такие? И почему я здесь?
Она помолчала, собираясь с мыслями.
— Мы — те, кто может управлять стихиями. Вода, огонь, земля, воздух.
Я на мгновение замерла.
Это реально происходит со мной?
Я заставила себя выдохнуть и сосредоточься. Представь, что ты психиатр, а она — пациентка. Нужно понять, как сбежать отсюда с минимальными последствиями.
— Управлять стихиями? — медленно протянула я и нервно моргнула. — Допустим. Показывай. — я приподняла брови.
Злата вздохнула, перевела взгляд на стакан, который я поставила на тумбочку. Вытянула руку ладонью вниз, сделала несколько круговых движений и замерла — просто смотрела, сосредоточенно прищурившись.
Ничего.
Ну конечно. Что и требовалось доказать. Просто кучка умалишённых.
Я сжала губы и закатила глаза с внутренней мольбой перенести меня обратно домой магическим образом, но в этот момент вода в стакане дрогнула — пошла рябью, поднимаясь и закручиваясь в маленький водяной вихрь. Он вытянулся над краем стакана, замер на мгновение и со всплеском рухнул обратно.
Я смотрела, не в силах отвести взгляд.
Галлюцинации. Меня чем-то накачали. Или фокус, чтобы внушить, что это правда. Камеры? Где-то должны быть камеры.
Я быстро оглядела комнату. Ничего. Только старые обои, высокий потолок, наши отражения в зеркале.
— Что это было? — наконец произнесла я.
— Дар, — спокойно ответила Злата. — Такой же есть и у тебя.
Я смотрела на неё, пытаясь понять, верит ли она в то, что говорит, или просто играет роль. Лицо у неё было спокойное, почти безмятежное, без тени насмешки — как у человека, который не сомневается в своих словах.
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно.
— Поздравляю. Ты сумасшедшая. — вырвалось у меня.
Чёрт. Язык мой — враг мой. Нужно было молчать, втираться в доверие, а не провоцировать.
Но я не могла подыгрывать этому бреду.
— Я не сумасшедшая, — спокойно произнесла Злата.
— Все ненормальные так и говорят.
— Возможно, я и не нормальная. Но это ничего не меняет. Ты существо, как и мы.
— Боже, звучит как бред, помноженный на... что вы там нюхаете?
— Ничего мы не нюхаем, — возразила Злата.
— В любом случае, мне это всё неинтересно. — я встала с кровати.
— Ты не можешь уйти, — крикнула Злата в спину.
— Ещё как могу. — я направилась к двери.
— Если ты попытаешься сбежать, тебя просто лишат сил.
— Вот и славненько, — бросила я.
— Ты не понимаешь. Последствия непредсказуемы. Ты можешь лишиться памяти, рассудка или даже умереть. Твоя жизнь уже не станет прежней.
Я остановилась у двери.
— Я не знаю, кто вы. Но вы все ненормальные, и я хочу поскорее убраться отсюда.
— Агния, не делай глупостей!
— Фокусница-психичка! — огрызнулась я и хлопнула дверью.
— Агния, стой!
Я не остановилась. Выскочила в коридор и побежала. Коридор тянулся бесконечно, стены давили, каждая дверь казалась одинаковой, эхо шагов преследовало меня, как погоня. Рванула вперёд, чувствуя, как пульс оглушает, кровь шумит в ушах, а в голове пульсировала одна мысль: только бы найти выход.
Я неслась мимо высоких окон и старых портретов, которые, как мне казалось, провожали меня взглядами.
Вот и лестница. Вниз, несколько пролётов — и я в холле. Широкие ступени из серого камня, выщербленные временем, с округлыми краями мелькали под ногами. Наконец впереди показались двустворчатые двери. Я открыла их и оказалась в саду.
Здесь было тихо, только птицы перекликались где-то вдалеке, воздух был всё ещё влажным. Я зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, заметалась, не понимая, в какую сторону идти. Действие порошка закончилось и подступившая паника сжимала горло. Кусты, деревья, аллеи — всё казалось одинаковым.
Нужно сохранять хладнокровие и не поддаваться страху.
— Стой, — раздалось сбоку.
Навстречу вышел широкоплечий мужчина. Я инстинктивно отшатнулась. Он крепко взял меня за предплечье.
— Ты ещё кто такой? — дёрнулась я.
— А память, как у рыбки, — усмехнулся он. — Я Дариан. Мы уже встречались.
— Если сбежишь, будет только хуже, — сказал он спокойно, но настойчиво.
— Убери руки! — я попыталась вырваться. Хватка была стальной.
Он не отпустил и одним движением развернул меня к себе.
— Если уйдёшь сейчас, твои силы вырвутся наружу. И ты даже не заметишь, как станешь нестабильной. А затем Совет пошлёт за тобой ищейку. И я уже не смогу тебе помочь.
— Себе помоги! Ты пытаешься меня напугать?
Он шагнул ближе. Так близко, что я почувствовала запах его кожаной куртки.
— Если бы я хотел тебя запугать, ты бы уже бежала не оглядываясь, моля о пощаде. А я просто пытаюсь вбить тебе в голову простую вещь: ты не человек. И чем быстрее примешь это, тем больше шансов, что не сгинешь в ближайшие полгода. А теперь перестань вести себя, как капризный ребёнок и следуй за мной.
Я замерла. Сердце колотилось. Я чуть не задохнулась от возмущения, но злость вернула привычную уверенность. Сознание зацепилось за воспоминание о крыше и осколках разбитых стёкол. Всё казалось каким-то сюрреализмом, калейдоскопом бреда и помешательства.
— И твой отец… — начал он.
— Оставь отца в покое! — вырвалось у меня.
— Он тебя не узнает. Если ты сейчас вернёшься к нему, он просто не откроет дверь или вызовет полицию.
— Что ты сказал? — спросила за меня жгучая смесь тревоги и раздражения.
— Они стёрли его память, — продолжил он. — Чтобы он не искал тебя и не поднимал шум. Пойми: он обычный человек. А ты — нет.
— Этого не может быть, — ответила я, отрицая его слова каждой клеткой своего тела.
— Хочешь проверить? Я отвезу тебя к нему. Сама увидишь.
Он отпустил мою руку.
— Иди к чёрту, — бросила я и побежала к воротам, спотыкаясь о мелкие камни.
— Глупая девчонка, — пробормотал он себе под нос. — Ты пешком собралась? До города пара дней пути. А ночью в лесу голодные дикие звери.
Я замерла на секунду, обдумывая дальнейшие действия. Если действовать твёрдо и решительно, можно даже себя убедить в своей уверенности — я всегда пользовалась этим правилом. Обернулась. Он стоял на мощёной дорожке, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с абсолютным спокойствием, которое бесило ещё больше.
— И что ты предлагаешь? — процедила я.
— Могу отвезти. Сама убедишься, что я говорю правду, а потом… — он запнулся, — потом решишь, что делать.
Я встретилась с ним взглядом, не веря ни единому слову. Не знала, кто он, зачем здесь, чего хочет.
Но вокруг был лес. До города — несколько дней пешком. В кармане ни копейки. На мне — пижама и тапки с заячьими ушами. Останавливать чужие машины в таком виде?
Хуже уже не будет. Если хотели убить — убили бы. А так — есть шанс добраться до города.
Я стиснула зубы.
— Ладно. Веди.
Мы сели в машину. Я вжалась в сиденье, глядя прямо перед собой.
— Пристегнись, — сказал он.
Я не шевельнулась.
— Ты глухая? Пристегнись.
Я щёлкнула ремнём, даже не взглянув на него.
Мы ехали молча. Дариан не заговаривал, я смотрела в окно на мелькающие деревья. Внутри клокотали злость и страх. Доверять ему явно не стоило, но я уже не могла воспринимать его слова как шутку или розыгрыш — осознавая, что слишком многое случилось за последние два дня, и невозможно игнорировать тот факт, что я вообще оказалась здесь.
Мы приехали в город ближе к вечеру. Он припарковался у старой петербургской больницы с портиком и высокими арочными окнами.
Здесь, у парадного входа, я столько раз ждала отца после работы — сидела на корточках, прислонившись к стене, пока он не выходил с портфелем и не говорил: «Ну что, бельчонок, пошли домой». Тогда мир был простым и понятным.
Отец уже был на улице — с кожаным портфелем в руке, он шёл не спеша, глядя себе под ноги.
Я выскочила из машины, даже не закрыв дверь, и бросилась к нему.
— Папа! — крикнула я, обнимая его. — Я так рада тебя видеть!
Он замер. Портфель выпал из рук.
— Девушка, вы ошиблись, — сказал он растерянно, мягко отстраняясь. — Я не… я вас не знаю.
— Папа, ты чего? — я вцепилась в его пальто, заглядывая в глаза.
Он посмотрел на меня с лёгкой неприязнью, как на назойливую попрошайку.
— Извините, — сказал он тихо. — Вы, наверное, с кем-то меня перепутали.
Он поднял портфель, обошёл меня и направился вдоль по улице.
Я стояла, не в силах двинуться. Тело сковало от шока.
Мой отец меня не узнаёт.
Человек, который был моей вселенной, для которого я была смыслом жизни, — просто прошёл мимо. Слёзы текли по щекам, но я даже не пыталась их вытереть.
— Папа, подожди! — отчаянный крик вырвался сам собой. — Это же я! Это что, какое-то шоу? Если так, я отказываюсь участвовать! Вы слышите? — я не знала, кому кричала, но справиться с эмоциями не могла.
Люди вокруг оборачивались. Кто-то ускорил шаг, кто-то замер в недоумении. Отец не обернулся. Он просто продолжал идти, не замедляясь, будто я была пустым местом.
Я стояла посреди тротуара, чувствуя, как холод пробирается под пижаму. Но холод был не снаружи, а внутри. Приступ паники подкатил, как тошнота.
Дариан шагнул передо мной.
— Смотри на мою руку, — сказал он тихо.
Он поднял её и начал загибать пальцы по одному — медленно, с паузами.
— Раз — вдох.
Я вдохнула. Он вдохнул вместе со мной.
— Два — выдох.
Я выдохнула. Паника отступала с каждым вдохом, с каждым сжатием его пальцев.
— Три — вдох. Четыре — выдох.
Я дышала в его ритме. Грудь перестала сжиматься. Земля больше не уходила из-под ног. Остался только его голос — тихий, ровный — и его глаза, в которые я смотрела.
Он замер на мгновение, когда я выровняла дыхание, и чуть наклонил голову, проверяя, здесь ли я. Я кивнула. Всколыхнувшая душу паника улеглась.
— Пойдём, — сказал он негромко.
Я была слишком подавлена, чтобы сопротивляться. Он довёл меня до машины, открыл дверцу и усадил на пассажирское сиденье. Благодарить не собиралась, потому что понятия не имела, что у него на уме.
Несколько секунд в машине висело молчание.
— Пойми, — сказал он, нарушив тишину. — Будет лучше, если пока он забудет о тебе.
Я подняла на него глаза.
— Пока?
— Если справишься с тем, что тебе предстоит, они могут вернуть ему память. Если ты этого захочешь. А пока ты опасна — и для него, и для себя.
Сквозь отчаяние пробилось что-то похожее на надежду.
Дариан завёл машину. Всю дорогу обратно я молчала, глядя, как за окном мелькают сумерки.
Мой прежний мир остался где-то там, за горизонтом. Впереди был только холодный, чужой, неизвестный. Но в груди, под тяжестью всего, ещё теплилась хрупкая надежда.
Вернувшись в комнату Златы, я рухнула на кровать. Хотелось оказаться дома, встряхнуть головой и понять, что всё увиденное за последние сутки — лишь странный сон. Но это был не сон — в этом я не сомневалась. Даже в бреду с температурой под сорок такое не приснится.
В этих мыслях сознание погасло.
Глава 5
Горячая вода обволакивала тело, вылезать из ванны не хотелось, словно это было единственное безопасное место в мире. Пар поднимался к потолку, оседая на кафеле мелкими каплями. В воздухе витал сладкий аромат фруктового геля, забытого кем-то на подвесной полке.
Овальное зеркало в тяжёлой позолоченной раме запотело, и отражение исчезло в белой дымке. Напротив, на старых латунных крючках, висели два махровых халата. За ними пряталась вторая дверь — я не заметила её, когда входила.
И пожалею об этом через минуту.
Дверь распахнулась без стука.
Я застыла, не успев прикрыться. В проёме стоял светловолосый парень — взлохмаченный, сонный, в распахнутом халате, и зубной щёткой во рту. Моргнул, увидев меня, и по лицу расплылась ленивая наглая улыбка.
— А утро доброе, — сказал он, вынув щётку с довольной усмешкой.
Я дёрнулась, прикрываясь руками. Вода плеснулась через край.
— Какого… — выдохнула я. Лицо заливало краской.
— Я почти ничего не видел, — сказал он, разворачиваясь и поднимая руки. Спокойствия слова не добавляли.
— Закрываться надо, — добавил он, отклонив голову, пытаясь через запотевшее зеркало разглядеть то, что не досмотрел.
— Вот и закрой её с той стороны! — рявкнула я.
Дверь закрылась. Я осталась сидеть в воде, чувствуя, как горят щёки. Вылетев из ванной, на ходу заматывалась в узкое махровое полотенце — оно едва прикрывало бёдра. Вода стекала по ногам, оставляя на кафеле мокрые разводы.
Выскочив за дверь, увидела Злату: она порхала как фея вокруг низкого кофейного столика. На серебряном подносе дымились две фарфоровые чашки с блюдцами, рядом лежали хрустящие тосты, в крошечных вазочках — масло и варенье. Два яйца в изящных подставках на ножках, белые тканевые салфетки, аккуратно сложенные треугольниками.
— Предупреждать надо! — бросила я, придерживая полотенце, норовившее сползти.
Злата виновато прикусила губу.
— Знаю, прости. У нас с соседней комнатой общая ванная, соединяющая мужское и женское крыло. Мы обычно закрываем обе двери.
— Судя по голосу, — продолжила она, — ты встретила Лукьяна, соседа Ярика. Не волнуйся, он безобидный.
Она кивнула на поднос:
— Я тут наколдовала завтрак. — не увидев на моём лице ожидаемой реакции, добавила: — Шучу. Всё, что смогла выудить из столовой.
Первым желанием было отказаться, но живот предательски заурчал, и я поняла, что спорить с ним бесполезно.
— Сейчас только переоденусь, — сказала я и развернулась к кровати. Когда вернулась после встречи с отцом, была слишком опустошена, чтобы заметить коробки у окна. Только утром приметила их по вещам, торчащим наружу.
— Кстати, откуда они? — спросила я, не оборачиваясь.
Злата помедлила.
— Ярик сказал, что вчера они зачистили твою квартиру, а Хранители стёрли тебя из воспоминаний близких тебе людей.
Слова ударили под дых. Я застыла на мгновение, чувствуя, как желудок стянуло в жгут.
Как можно просто взять и стереть чью-то жизнь? Сделать вид, что меня никогда не существовало? Словно я — пыль, которую смахнули со стола.
Но слёз не было — их заменила пустота.
Молча взяла из коробки первые попавшиеся брюки и футболку и скрылась в ванной, плотно закрыв за собой обе двери.
Когда вышла, Злата уже сидела за столиком, поправляя салфетку.
— Садись, — сказала она, кивнув на вторую чашку. — Чай остывает.
Села на краешек кресла, взяла чашку и сделала глоток. Мы ели молча. Я намазывала масло на остывший тост и постепенно начинала чувствовать себя менее отвратительно.
— Всё ещё злишься? — осторожно спросила Злата.
— Если честно, сил на злость уже не осталось, — ответила я, разбивая яйцо ложкой.
Злата подлила чая, внимательно глядя на меня.
— А знаешь, — начала она, помедлив, — я думаю, настало время познакомить тебя с Пальмирой.
— Вариантов немного, — усмехнулась я. — Так что веди.
А что я теряю? Всё, что можно было потерять, я уже потеряла.
Мы вышли из правого крыла — жилого корпуса кампуса. За спинами осталась аркада, в глубине которой темнели двери. Солнце пробивалось сквозь листву, и на старых каменных плитах чётко проступали потрескавшиеся края ступеней и причудливые узоры трещин.
Весь комплекс напоминал подкову, раскрытую в сторону парадного двора. От центрального трёхэтажного корпуса — старого дворца в стиле классицизма с портиком, высокими колоннами и треугольным фронтоном — в обе стороны отходили полукруглые галереи. Лёгкие, воздушные, они соединяли главное здание с двумя боковыми флигелями, создавая плавный переход.
У подножия колонн, прямо перед входом в центральный корпус, бил фонтан. Вода тихо струилась по каменным чашам, переливаясь на солнце, и казалось, что она звучит не для всех, а только для тех, кто умеет слушать.
— Это главный корпус, — негромко сказала Злата. — Здесь аудитории, бальный зал и библиотека.
Мы пересекли аллею и оказались у столовой — она располагалась в левом крыле. За столовой виднелась терраса, увитая диким виноградом. Плотные зелёные листья закрывали деревянный настил и стены, создавая ощущение уединения — будто ты внутри зелёного шатра. Столики, плетёные кресла с выцветшими подушками — здесь хотелось задержаться, откинуться на спинку и смотреть, как ветер тихо перебирает листву.
— Там можно уютно посидеть с чашкой чая, — добавила Злата, перехватив мой взгляд.
Далее начинался яблоневый сад. Деревья стояли плотно, переплетаясь кронами, и сквозь листву пробивался рассеянный свет, ложась на землю неровными бликами. Трава под ногами была мягкой, укрытой пожелтевшими листьями и ароматными яблоками, от которых веяло терпким медовым запахом.
— Это моё любимое место, — сказала Злата, опускаясь на скамью. — Особенно когда яблони цветут. Тогда пахнет так, что кружится голова. Закрываешь глаза — и кажется, что ты не здесь, а где-то совсем в другом мире. — Она помолчала, глядя на деревья. — Это и есть магия.
— Понимаю, — тихо сказала я, проведя ладонью по шершавому стволу.
Мы поднялись и пошли дальше. Дорожки из тёсаного камня вились между деревьями, то ныряя в густую тень, то выныривая на свет. В тени кустов копошились крошечные существа — ростом не выше колена, коренастые, с морщинистыми лицами и цепкими руками. Одни поливали цветы из небольших леек, другие перебирали ветки, третьи сидели на камнях, щурясь на солнце.
— Не наступи на них, — предупредила Злата. — Это овинники, древние хранители сада. Если разозлить хотя бы одного, они так запутают все дорожки, что будешь блуждать по саду, пока солнце не сядет. Корпус будет в двух шагах, но ты не сможешь к нему подойти.
— А если быть вежливой? — спросила я.
— Тогда помогут найти короткую дорогу, — улыбнулась она.
Один из овинников провёл рукой над увядшим цветком, и тот послушно расправил лепестки, вспыхнув ярко-алым, словно только что распустился.
— За садом — лабиринт, — сказала Злата, указывая вперёд. — Дальше открытые площадки для тренировок, а за ними озеро.
Я посмотрела в ту сторону. Лабиринт уходил далеко, теряясь за деревьями, и казалось, ему нет конца.
— И всё это — Северная Пальмира? — тихо спросила я.
— Только её кампус, — улыбнулась Злата. — Главная альма-матер России для существ.
Я обернулась. Главный корпус возвышался за спиной, тяжёлые драпировки на высоких окнах колыхались от сквозняка. На третьем этаже, за одним из окон, почудился силуэт. Кто-то стоял там и смотрел прямо на меня.
Я моргнула — окно было пустым.
— Ты чего? — спросила Злата.
— Ничего. Показалось.
