Kitabı oxu: «Уязвлённое самолюбие», səhifə 3

5

– Ну мужчины и наглецы! – приветствовала его на крыльце медсестра приёмного. – Это ж надо такое заявить! По-вашему, женщины сами хотят, чтобы была задержка что ли? – она сделала ударение на слове «сами».

– Да не кипятись ты, Алевтина, – отмахнулся Альберт. – Где новенькие? Веди показывай!

– Какие новенькие? – возмутилась медсестра. – Они давным-давно в гастро!

Уже достаточно стемнело, и можно было не опасаться, что кто-то заметит, как дежурный инфекционист шлёпнул дежурную медсестру по заднице.

– Альберт Валентинович, – после шлепка голос медсестры стал заметно мягче. – Кацавейкин не стал вас ждать и отправил их. Да там вашего ничего нет, – заявила она уверенным тоном завершившего обход профессора.

– А зачем сюда звала? Соскучилась что ли?

– А чего вы прохожим проходу не даёте? – прошипела ядовито медсестра. Вероятно, первый шлепок уже закончил своё действие, и она напрашивалась на второй.

– Нет, я спрашиваю, в отделение зачем звонила?

Она сделала удивлённую мину.

«Надо бы шлёпнуть ещё раз» – подумал Альберт. Но для начала имело смысл скрыться в приёмном от посторонних взглядов, которых всегда предостаточно даже там, где, казалось бы, не должно быть вовсе.

– Никому я не звонила! – ответила она занудно-обиженным тоном, прикрыв за собой дверь и вплотную прильнув к доктору, стоило ему прижать её к себе за аппетитную талию.

– Разве не тебе недавно отвечала Гульнара? – удивился Альберт, немного высвободив её мощный крестец.

– Нет. А что?

– Да так, ничего. Ничего… – повторил он задумчиво, уставившись на телефонный аппарат.

– Чайком побалуемся? – предложила Алевтина.

– Давай. А алычовое варенье у тебя есть?

– Айвовое подойдёт?

– Да не хочу я варенье, это я так, просто. Неси чай.

«Интересно, нашла она вторую инфекцию или ещё нет? – размышлял он, ожидая ответа коммутатора.

– Вам чёрный или зелёный? – донеслось из сестринской.

– Жёлтый! – крикнул Альберт. Чая не хотелось, а вот чтобы Алевтина подольше не возвращалась, было очень даже желательно. – Гуля, как обстановка? – спросил он, услышав после щелчка коммутатора голос дежурной медсестры второго инфекционного.

– Альберт Валентинович, вас ждёт какая-то женщина. Недавно пришла. Я проводила её в ординаторскую. Правильно? А вы скоро вернётесь? – затараторила Гульнара.

– Как она выглядит? – вполголоса спросил Альберт, поглядывая в сторону, откуда вот-вот должна была показаться рыжеволосая Фемида.

– На высоких каблуках. В белом халате. Красивая, – прозвучало сухо на том конце провода.

– В самом деле красивая?

– Очень, – подтвердил голос в телефонной трубке так же сухо, но теперь ещё и невесело.

– Послушай меня, Гуля, – чеканил речитативом Альберт. – Я в приёмном. Она – врач-интерн. Скажешь ей, что я уехал и сегодня не вернусь. Думаю, услышав это, она сразу уйдёт. Если – нет, проводи её в четвёртую к Мыщенкову, дай его историю болезни, если, конечно, она её попросит, поняла? Как закончит, эскорт к выходу, и – аривидерчи, аста маньяна! Так, кажется, «Рикки и Повери» нам с тобой на прошлом дежурстве пели?

– Альберт Валентинович, это поют Аль-Бано и Ромина Пауэр, – мягко поправила Гульнара. Её мать работала завотделом грампластинок в ЦУМе, и она слушала музыкальные новинки, наверное, раньше всех девушек Ташкента.

– Хорошо, хорошо, Гулечка. Да, вот ещё что. Маску ей обязательно дай, не забудь, если у неё своей не будет. Всё поняла? – торопливо спросил он.

– Да, всё. А на самом деле вы скоро вернётесь? – услышал он голос, в котором теперь слышались одновременно, и радость, и сомнение, и наивность, и надежда.

Алевтина вернулась с подносом, на котором стояли две пиалы, фарфоровый чайник, баночка варенья, нарезанный дольками лимон и блюдце с навватом.

– Гульнара! – нарочито строго сказал Альберт, ощутив на себе сверлящий взгляд медсестры.

– Всё, всё поняла, – голос на другом конце трубки повеселел. – Как уйдёт, сразу позвоню вам.

– Сейчас вижу, что поняла, – повторил он так же строго. – Кстати, как Мыщенков?

– Нормально. Проснулся. Помочился. Двести тридцать миллилитров.

– Хорошо. Следи за диурезом, – сказал он наигранно деловито и положил трубку.

«Задержись Алевтина ещё на полминуты, – подумал он, – сказал бы Гульнаре «моя умница» или «ты – девчонка, что надо» или… «иду снимать очки», а так…». А так приходилось маскироваться, дабы бы не навлечь на себя громы и молнии женской ревности. Женская прыть на подозрения похлеще, чем у оперативно-сыскной братии! Если ревнивице взбредёт, что самец, пусть даже и не её собственный, прижимает за талию не только её, а и ещё «какую-то», хлопает не только её по попке, а и ещё «сякую-то» по бамперу, прижимается не только к её яблочно-грушевой груди, но и ещё к чьей-то дынно-арбузной, то вместо того, чтобы порадоваться за его, самца, мощь, силу, прыть и, если хотите, потенцию – а отчего бы за неё, дорогую, в наш-то век воинствующей импотенции, не порадоваться? – она, наоборот, впадает в расстройство, негодование, буйство, ярость и доводит себя, в конце концов, до исступления, а то и вовсе до прострации. Всякий, хоть раз попадавший в переплёт такого свойства, недоумевал: отчего женская реакция всегда неадекватна мужской провинности? И главное: из-за чего взбучка? Из-за безобидного пустячка с невинным названием «полигамия»! А ведь явление это давно всем известное, особой угрозы для общества не представляющее и даже, напротив, помогающее ему успешно воспроизводить самое себя в бесчисленном количестве разнообразных по форме и содержанию, более или менее удачных, но всё же копий.

– Опять с Гульнарой дежурите? – процедила сквозь зубы Алевтина. – Что-то часто вы с ней вместе попадаете.

– Думаешь, я помню, с кем попадаю? – он пригубил из пиалы чай.

Алевтина проворно ухватила с блюдца полдольки лимона, положила на него маленький кусочек наввата и поднесла ко рту Альберта. Он послушно приоткрыл рот, и едва кисло-сладкое лакомство коснулось его языка, слегка сжал губами её пальцы.

– Вы меня с ума сведёте своей нежностью! – простонала она, убирая руку и облизывая пальцы.

– Варенье сама варила? – привёл её в чувство Альберт.

– Муж. Он у меня ответственный за запасы. Прапорщик, как-никак, – она подложила варенья в обе розетки.

– Сладкая у тебя… айва, – он зачерпнул ложечкой варенья. – Часто ты ему изменяешь?

– А что? – ухмыльнулась Алевтина. – А, может, не изменяю вовсе? С чего это вы взяли, а, Альберт Валентинович?

Муж Алевтины, прапорщик Жилкин, добродушный рослый увалень, служил на гарнизонном продовольственном складе рядом с госпиталем, и иногда Альберт вместе с ним обедал в чайхане на Госпитальном рынке. Вспомнив лицо прапорщика, в последнее время бывшее невесёлым, Лидин почувствовал, что ему стало как-то не по себе.

– Да, так, ничего. Глупости. Пойду, гляну новеньких для успокоения. Да, и в отделении ещё работа есть. Спасибо за айву!

– Чего так скоро? – вскочила со стула Алевтина. – Допейте чай хотя бы. Да, изменяю я, изменяю! Можете не волноваться! Вы, между прочим, тоже на святошу не похожи!

– Не похож, – он снял очки, повертел в руках и снова надел. – А хотелось бы.

– А зачем? – она обмакнула в варенье ложку и стала водить ею по губам. – Совесть мучает, что ли?

– В том-то и дело, что нет. А хотелось бы.

– Здрасьте, приехали! Зачем же её будить, если она молчит? У неё, у этой совести, между прочим, у самой совести нет! – она бросила ложку в стакан. – Иной раз греха – на копейку, а угрызений – на рубль! То не делай, сюда не ходи, на этого не гляди. Ох, и портила она мне жизнь! В последнее время попритихла.

– А индульгенцию как выторговала? – хмыкнул Альберт. – Раскаянием, что ли? Или мзду добрыми делами заплатила?

– Чего? А-а… Почему примолкла? У нас с ней договор: только на работе! А после работы – ни-ни! Да, я без совести… – поперхнувшись, она закашлялась, – в смысле, я и без совести знаю, что после работы – это измена.

– А на работе нет?

– Ну, конечно, нет!

– Напряжённый, надо сказать, у тебя график.

– График дежурств?

– График половой жизни!

– Ах, оставьте, поручик! – взвизгнула медсестра. – Разве это жизнь? Это, скорее, график полового воздержания!

– Ну, сильна, нет слов! – он подлил чаю ей, а потом себе.

– А вы-то сами каковы? – она погрозила чайной ложкой.

– Ты о чём?

– Сами знаете, о чём!

– Расшифруй!

– Вот в прошлый раз, например, где вы были, а? Где дежурный врач должен ночевать, а? Как в инструкции написано, а? – зарядила она начальственным тоном.

– Ненавижу инструкции! – он поёжился. – Люблю делать всё наоборот!

– Этой ночью у вас будет возможность и любить, и делать, и наоборот! – она демонстративно поправила бретельку бюстгальтера.

– А филантропу Кацавейкину прикажешь, чтоб всю ночь ходил дозором, а, коль уснёт – спал под забором? – усмехнулся Альберт, вспомнив любимую в детстве сказку Ершова.

– Кому?

– Фи-лан-тро-пу. Вроде, как доброе дело сделал, забрал больных к себе. И тут же влепил мою консультацию!

– Ну, как же! Оторвал вас от вашей брюнеточки! – язвительно оборвала Алевтина. – Да, вы не сильно расстроились: по дороге блондиночку зацепили!

– Нет! Тебя точно придётся отчихвостить! – он показал неприличный жест. – Невзирая на то, что мы с твоим мужем друзья. На следующем же дежурстве!

– Зачем же откладывать? – она обмусолила взглядом волнующую конфигурацию из мужских пальцев. – Этой ночью и отчихвостите!

– А филантропа куда денешь, грешница? – он расжал пальцы. – Усыпишь что ли?

– Кого? А-а… Его полчаса назад вызвали на основную территорию, и дальше мы с вами дежурим. Вот! – она протянула журнал телефонограмм, из которого нагло торчал никчемный лоскут материи с пошлой надписью «дежурный врач».

– Только этого украшения для полного счастья мне и не хватало! – расстроенно произнёс он, отдавая журнал. – Представляю, как обрадовался Кацавейкин. Ладно, после обхода жди. Ближе к часу ночи.

– Альберт Валентинович, какого обхода? – едко заметила Алевтина. – Вы же не ходите по отделениям. Все это знают.

– Хочешь сказать, что и начальнику филиала об этом известно?

– Я с Гиздатуллиным не общаюсь, с медсёстрами только. Почти все говорят, что ни разу не видели вас на своём ночном дежурстве.

– Почти? Значит, всё-таки хожу?

– Конечно, ходите! – она причмокнула. – И кое-куда очень даже часто!

– Думаешь, я помню… – начал, было, он, но натолкнувшись на проникающий взгляд медсестры, зашёлся смехом. – Нет, с тобой точно не соскучишься! Ладно, пока.

Алевтина крепко сжала его ладонь, промямлив что-то наподобие «жду», и Альберт, машинально ответив таким же сжатием, вышел из приёмного. Звёздные россыпи готовились разгореться в вечернем небе, и помни он школьный курс астрономии так же хорошо, как знал его раньше, мог бы легко сориентироваться по созвездиям, в какую сторону идти. А раз не помнил, то и не сориентировался. Пришлось идти наугад. То есть, в столовую. Снимать пробу

6

Если в приёмное, как выяснилось, можно было не спешить, то в пищеблок, наоборот, следовало поторопиться: без записи дежурного врача в специальном журнале пища в лечебные отделения не выдавалась. Входя на госпитальную кухню, Альберт ожидал увидеть буфетчиц с вёдрами и кастрюлями, томившихся в ожидании того, кто росчерком пера даёт команду борщам и супам отправиться в ведёрки, а котлетам и макаронам – в кастрюльки. Но раздаточная пустовала, а поварихи методично рассовывали по авоськам всё то, что не поместилось в казённые варочные котлы и сковородки, но должно было вскоре взгромоздиться на полки домашних буфетов и холодильников. Появление Лидина вызвало сначала лёгкий переполох, затем некоторое замешательство, и, наконец, успокоительный выдох: все повара знали, что этот доктор никогда и никому их не выдаст, что бы в их сумках случайно ни оказалось, будь то несчастный пакет панировочных сухарей, скромная пачка горчичного порошка или неубедительный брикет сухого киселя. Ясно, что время от времени в их котомках находили прибежище и мясные фарши, и свежая рыба, и яйца, и всякое там молоко, но всё это покидало территорию госпиталя не в таких больших количествах, как, например, сахар или тушёнка, так что, вряд ли стоит на таких мелочах останавливаться особо.

– Прошу прощения за внезапное вторжение! – Альберт едва не прыснул со смеху при виде перепуганных поварих. – Кажется, я припозднился…

– Как же, как раз вовремя, Валентинович! – оправляясь от испуга, пробормотала старшая повариха Капитолина Кирилловна, притворно улыбаясь и одновременно расстёгивая свой упакованный под завязку саквояж. – Мы вам сейчас винегретику подкинем. Дома попросите жену растительным маслицем заправить и поужинаете.

– Винегретик – это хорошо, – он почесал затылок, – но жену просить не буду.

– В ссоре, что ли? – участливо спросила старшая повариха.

– В отъезде она. Холостякую.

– Тем более! Сейчас отложу вам винегретика.

– Нет, нет, спасибо, не надо. Я сегодня ночую в госпитале.

– А что так, Валентинович? – защебетала вторая повариха, у которой в баул никак не помещались макароны, но ломать которые ей совсем не хотелось. – Тяжёлый, наверное…

«Ещё бы! – мысленно усмехнулся Альберт. – Напихала килограмма три макарон и хочет, чтобы он был лёгким!»

– Да, тяжёлый больной. И вдобавок дежурю, – ответил он скороговоркой, желая поскорей уйти. – Где журнал? Давайте распишусь.

– Так ведь Семён Степаныч уже расписались! – проворковала старшая повариха, терзаемая мыслью: развязывать всё-таки полиэтиленовый пакет с винегретом или нет.

– И пробу сняли! – пропела слащавым голосом вторая, у которой, наконец, получилось застегнуть молнию на сумке.

«Вот это прыть! – подумал Альберт. – Всё успел! И испариться. И консультацию назначить. И пробу снять».

– Доктор, мы вас покормим, садитесь, – неуверенно предложила младшая повариха, на лице которой было написано мученически страдальческое «Ну, какой шайтан его принёс?»

– Спасибо, Клавдия Петровна! Пойду, – ему хотелось поскорее снять с неё бремя страданий. – Счастливо!

– Мы бы вам сыру отрезали, – оправдывалась старшая повариха, – к приезду начальства сегодня сыр привозили. Да, Семён Степаныч унёс с собой граммов шестьсот…

– Какое шестьсот! – завопила младшая, раскрасневшимся лицом походившая на варёного рака, а разнёсшимися боками на молочного поросёнка. – Не меньше килограмму! Как увидал сыр, так и вцепился в него, будто, мышь! Отрезайте мне, говорит во-о-т такой кусок, а не то заставлю сумки выворачивать! Ох, и не люблю я его! Наглый такой, этот энтеролух!

Старшая цыкнула на говорунью, и та вмиг онемела.

«Э-э-э!!! – Альберт потёр висок. – Понятно, почему Кацавейкин новеньких к себе забрал! Моральная компенсация за сыр!»

– Вот, возьмите с собой! – подскочила младшая повариха, к которой снова вернулся дар речи. В руках у неё была тарелка; на ней жались друг к другу четыре симпатичных бутербродика с сыром, ещё минуту назад удобно сидевшие на дне сумки и готовые к путешествию за ворота госпиталя. – Попьёте с чайком.

Альберт обожал сыр, и отказываться от такого деликатеса не было смысла. Пить его, правда, он ещё не пробовал. Чаще пил чай, а сыром заедал. Если память ему не изменяла, последний раз в этом году он ел сыр в Афганистане 8 марта.

– С чайком вечерком! – он благодарно улыбнулся. – Спасибо! Сыр – моя слабость.

Сентябрьская темень нежно приняла его в свои тёплые объятия. Неподалёку от пищеблока тускло мерцал одинокий фонарь, но к свету совсем не тянуло. После суматошного дня хотелось тишины, и хотя там у фонаря была та же самая тишина, здесь в кромешной темноте она была как-то гуще, насыщеннее, плотнее. Если бы не стрёкот цикад и шорох розовых кустов, она была бы само безмолвие. Хотелось покоя, но мысли, как пчёлы, роились в голове, то вылетая наружу, пускаясь в какие-то только им ведомые пределы, то возвращались обратно, пребывая в нерешительности: улететь снова или остаться в улье? Казалось, улей, то есть голова, гудел даже в то время, когда все пчёлы, то есть мысли, из него вылетали. «Всё из-за этого внезапного звонка из приёмного, – гудел улей. – Внезапного? Что значит «внезапного»? А разве бывают другие? Все звонки внезапные, и тогда, когда их ожидаешь, и когда не ждёшь вовсе. А с чего он, собственно, взял, что звонят из приёмного? Ведь Алевтина сказала… Нет, всё из-за этой… его дёрганности… Хотя, нет, он здесь ни при чём. Подумаешь, звонок… Всё из-за… Если Гульнара её выпроводила, то можно безбоязненно возвращаться к себе в отделение… Безбоязненно? А чего он, собственно, испугался? Что Мыщенков надолго остался без присмотра? Нет, он-то как раз почти всё время был под присмотром! И не просто врача, а безумно красивой женщины! От которой просто дух захватывает! Нет, не только дух! Но и плоть! Ну, нет, не всю плоть! Может быть, только самую крайнюю…»

Пора было пожевать бутерброды с сыром. Выпить чая с алычовым вареньем тоже было пора. А возобновить упражнения на кушетке так вообще давным-давно было пора. Но из всех пор всё же самая пора была сейчас взглянуть на поступивших больных. Он позвонил во входную дверь отделения гастроэнтерологии дважды, прежде чем она открылась. Полненькая, невысокого роста, молоденькая медсестра, бойко отчеканив «дежурная медсестра такая-то, больных столько-то, тяжёлых нет», оставалась на пороге, словно, ожидая, пойдёт дежурный врач делать обход отделения или, как часто бывало, ограничится услышанным рапортом и, пожелав спокойного дежурства, растворится в темноте. Он впервые видел эту медсестру; а, стало быть, и она его тоже не могла знать. Стоило ему сделать шаг навстречу, она пропустила его вперёд и пошла за ним вглубь отделения.

– Будете проверять по палатам, доктор? – вежливо осведомилась медсестра.

– Даже не знаю… – замялся визитёр, хотя точно знал, что не будет.

– Все больные на месте, Альберт Валентинович, – в её голосе угадывались уговаривающие интонации. Редкой медсестре нравился этот идиотский церемониал вечерней проверки, разве если только медсестра сама не страдала жандармейско-полицейскими наклонностями.

– Вы знаете, как меня зовут? – он остановился в середине коридора. – Мы ведь, кажется, не знакомы? Хотя, при раннем склерозе провалы в памяти – явление обычное.

– Мы с вами раньше не встречались, – она мило улыбнулась, – но я вас знаю.

– Да? А откуда?

Ему нравились смелые женщины. Нет, скорее, ему нравилась смелость в женщине. Но не та, которая помогает пожарнице влезть в пылающий теремок, а наезднице приструнить гнедого, рванувшего по периметру ипподрома в облегчённом варианте, в смысле, без осточертевшего жокея. Такая смелость представлялась ему напускной, грубой и совсем не женственной. Другое дело, женское умение без лишних церемоний сбросить с себя лишние одежды. Или способность не поднимать лишний ажиотаж по поводу лишней беременности, которая, прямо скажем, случается не так уж часто, как это пытаются преподнести те, кому природой предписана – да-да, не математическая калькуляция! – а ответственность за демографические, так сказать, аспекты. Женскую скромность Альберт причислял к безусловным добродетелям, имея в виду скромность, конечно же, в разумных, с точки зрения мужчины, пределах. Если же она выходила за рамки здравого смысла и являла собой маниакальное желание навязать сильному полу миф о так называемой женской неприступности, с этим вредным явлением он посильно боролся, доказывая очередной недотроге, что в правописание слова «неприступность» вкралась ошибка: пропущена приставка «псевдо».

– Вы читали нам лекцию! – сказала она игриво.

– Лекцию? Когда?

Он сразу понял, о чём идёт речь, но решил немного поиграть в кошки-мышки.

– Две недели тому назад на основной территории, – увлечённо начала рассказ медсестра, она же мышка. – По оружию массового поражения. Мы, медсёстры, ужасно не любим занятия по ОМП. А вы… – она замялась, словно, раздумывая, продолжать дальше или нет.

– И что же я? – насторожилась кошка, он же кот.

– Обычно на лекциях скучно, – замялась мышка, предчувствуя неотвратимость кошачьих когтей.

– Ну, ещё бы! – он понимающе усмехнулся. – Приходит уставший от жизни подполковник, цепляет на нос очки с тусклыми стёклами и болтающимися заушинами и бубнит целый час себе под нос. И всё слово в слово из замусоленного конспекта, без которого может, разве что, зевнуть да кашлянуть. Ткнёт коряво засаленной указкой по выцветшим плакатам, цыкнет для приличия «В пятом ряду, потише!» или «Галёрка, внимательней!» и, обнаружив, что всё прочитал – на выход! Скукотища!

– Ой, как точно рассказали! – нежно запищала мышка, взгляд которой выдавал неподдельное восхищение изощрённым мурлыканьем знавшего своё дело хищника. – А вот вы нас просто поразили! Причём всех! – воскликнула она, потеряв всякую бдительность.

– На то оно и оружие массового поражения, чтобы всех поражать! – заметил Альберт, довольный тем, как разворачивается сценарий. – А чем я вас, кстати, поразил?

– Краткостью! – озорно ответила медсестра.

– У моего таланта несколько сестёр, – он стал многозначительно загибать пальцы на руке. – А – Авантюрность, Б – Безрассудность, В – Ветреность, Г – Глупость. Да, чуть не забыл самую главную: И – Интуиция. Следует ли за ней сестрица на «К» что-то не припоминаю.

– Вот и мы не могли припомнить! – захлопали её густые ресницы. – Такой короткой лекции!

– Что же за перл я отпустил?

– Мне неудобно, – замурлыкала медсестра, словно, играла роль инженю, – я не могу.

– Да, ладно, говори, не стесняйся! – пошёл в атаку Альберт, внезапно перейдя на «ты». – Уже вечер, а ты в курсе, что с наступлением темноты у женщин теряется способность краснеть?

– ???

– Краснеть от стыда.

– Нет. А почему?

– Зачем женщине в темноте краснеть, если мужчина не может этого видеть?

Медсестра захихикала, манерно опустив глаза.

– Кстати, как тебя зовут? – как бы невзначай спросил Альберт, тут же вспомнив, что медсёстры, рапортуя дежурному врачу, всегда называют свою фамилию. Наверняка она назвала себя, как только открыла ему дверь, а он, по-видимому, как обычно, не услышал.

– Анна. Сеньшова Анна.

– Анечка, чем же я вас рассмешил? А?

– Альберт Валентинович, я точно не помню, – пыталась вырваться из когтей мышка.

– Ну, смелей же! – наседал кот.

Она бросила на доктора испытующий взгляд и звонко рассмеялась.

«И чего я не хожу вечером по отделениям?! – подумал Альберт. – Нет, определённо нужно ходить!»

– Вы поднялись на трибуну и сказали: «Ну что, девчонки, раньше начнём, чтобы раньше – что?»

– А-а, кажется, вспомнил, – чуть не выдал себя Альберт. – А вы мне что-то хором ответили…

– Да, хором!

– А что?

– Ну, Альберт Валентинович!.. – взмолилась Анна.

– Смелее! – приказал Альберт.

– Кончить! – охнула медсестра и зашлась зажигательным смехом.

Из соседней палаты высунулась чья-то любопытная голова. Медсестра погрозила голове, и та тотчас же исчезла за дверью.

– Хорошо произнесла! Чувственно! – Альберт ощущал себя то ли Станиславским, то ли Немировичем-Данченко, то ли и тем, и другим одновременно. – Может, тебе попробовать в театральный, а?

Ему показалось, что он сегодня кому-то что-то уже советовал. Да, точно. Гульнаре – в медицинский.

– А как узнала моё имя?

– Сначала фамилию. Когда вас увёл замполит, такое началось! Все стали спрашивать, кто вы, из какого отделения и всё такое. Рядом со мной сидела одна из наших медсестёр, она мне про вас и рассказала.

– А кто? – наигранно безразлично спросил Альберт.

– Кто? Та, с кем вы сегодня дежурите.

С его уст едва не слетело «Алевтина?» Всё же вечерняя усталость иногда приносит мужчине пользу, затормаживая его речевой аппарат и не позволяя попасть впросак из-за чрезмерной болтливости. Иногда лучше прикинуться идиотом, чем попасть в идиотское положение.

– А с кем я дежурю? – с глупым видом уставился на медсестру Альберт.

– Как с кем? С Гульнарой! Только что с ней по телефону болтала. Сказала, что вас на ночь дежурить оставили. Ждёт вас, не дождётся!

– Чего я там срочно понадобился? – он состроил умное лицо. – Четвёртая палата, наверное…

– Палата… Влюблена она в вас! Неужели сами не видите?

– Фью… – присвистнул Альберт. – Не знал. А с чего ты взяла?

– Мы с ней со школы дружим. Сначала рядом жили, потом вместе учились в медучилище. Хотя, если бы она мне не сказала, я б и сама обо всём догадалась.

Он хотел засунуть руки в карманы, но ничего не вышло: всё их пространство было оккупировано бутербродами. Что-то жутко разозлило его. То ли излишняя суетливость рук, предательски оставлявших его всякий раз, как только он выходил из себя, и вечно норовивших спрятаться в карманах. То ли наглость бутербродов, окончательно потерявших совесть и беспардонно разлёгшихся своими хлебно-сырными телесами так, словно, карманы были их частной собственностью, а, стало быть, руки, перчатки, маска и даже фонендоскоп не имели никаких шансов даже на временное пристанище. То ли чрезмерная осведомлённость Анны. То ли…

– Пусть это останется между вами, хорошо? – Альберт покрутил руками, но так и не нашёлся, куда их пристроить. – Между вами двумя.

– Между нами тремя, – мягко поправила Анна. – Даю слово.

– Спасибо, Анечка! – он взял её за локоть, поймав себя на мысли, что точно так же сегодня вечером брал за локоть Гульнару. «Нет, не точно так же, – сказал он себе. – По-другому».

– А теперь покажи мне больных, из-за которых весь сыр-бор.

– Сыр-бор?

– Нет, не бор. Только сыр.

Он поправил оттопыренные карманы халата и пошёл за загадочно улыбающейся медсестрой.