Kitabı oxu: «Уязвлённое самолюбие», səhifə 4

7

Даже по самым скромным советским меркам Гульнара была из весьма обеспеченной семьи, так что не испытывала недостатка ни в нарядах, ни в подарках, ни, тем более, в еде или чём-то ещё. По природе она была очень скромна, и ей не пришло бы в голову хвастаться перед подругами тем, что у неё было, а у кого-то не было, например, новой грампластинкой или плёнкой с записями модных песен. Если же кто-то из подруг впадал в маниакальную кабалу к новоиспечённому поп-идолу, мучаясь от невозможности беспрестанно слышать его в эфире… Для тех, кто не в курсе: в то время беспрестанно в эфире можно было слушать разве что сводки о ходе соцсоревнования да письма трудящихся с просьбами исполнить песню по случаю дня рождения родственника, знатного хлопкороба или почётного комбайнёра. В таких случаях скорая помощь Гульнары не заставляла себя ждать. Она сразу же проводила неотложные мероприятия, предлагая бедняжке переписать магнитофонную кассету с любимой песней кумира, или давала ей послушать грампластинку. Правда, в то время ещё не у всех были магнитофоны и проигрыватели, зато чёрно-белые телевизоры «Чайка-714», однокамерные холодильники «ЗИЛ-63» и ручные стиральные машины «Ока-16» были уже почти у всех, а у некоторых, наиболее обеспеченных, даже пылесосы марки «Ракета 7М».

Гульнара считала родными языками как узбекский, так и русский, и перейти с одного языка на другой ей было даже проще, чем приготовить порцию мантов. Во время учёбы в школе, а потом и в медучилище, её переходы с одного языка на другой были сродни фривольному жонглированию сиюминутными лингвистическими предпочтениями. Здесь же, в военном госпитале, все говорили только на русском, и когда она пришла на работу во второе инфекционное, первые неделю-две её не покидало ощущение, что она – младенец, только что покинувший материнское чрево. Всё вокруг было новым и непонятным, а эфир заполнен словесным винегретом из поговорок, сленгов, аббревиатур и исковерканных медицинских терминов, так что не мудрено было чего-нибудь упустить, перепутав малозначительное с важным, а второстепенное с главным. На одном из первых общегоспитальных собраний она услышала, что в их отделении есть ещё один врач, но он пока в командировке в Афганистане. Вероятно, она не обратила бы на этот факт никакого внимания, если бы после того, как все стали выходить из конференц-зала, одна из медсестёр не начала сокрушаться, что «отправляют не тех, кого надо, а тех, кого не надо, как назло, оставляют здесь». Природная робость в купе с хорошим воспитанием помешали ей спросить, о ком шла речь, и что значит, «кого надо», а «кого не надо». Но когда вслед за первой и другие медсёстры одобрительно закивали, что, мол, Лидин из тех, кто «никогда не повысит голос на медсестру и не станет проверять количество дырок на ягодицах от уколов пенициллина», Гульнара почувствовала неподдельный интерес к этому человеку, и ей захотелось увидеть его.

Женское любопытство поистине безгранично. Женщина патологически обожает секреты, загадки, мистификации, одним словом, всё, что окружено ореолом щемящей таинственности. Слушая пикантную историю, рассказываемую подругой, она старается понять: есть ли в стреляющих мужских взглядах хоть капелька чего-то серьёзного и возвышенного? И если кавалер взял паузу в ухаживаниях, означает ли это, что он однозначно переключил интерес с π (подруга) на 3π (пиво, преферанс, проститутки)? Она жаждет проникнуть в подноготную всего на свете, в то время как свою подноготную предпочитает никому не раскрывать! Его Величество Страх – вечный и преданный наперсник Его Величества Слабого Пола, и если бы не этот верный и добрый малый, неизвестно, до каких пределов, а, вернее, беспределов, не довёл бы женщин их авантюризм. К счастью, будучи природными трусихами, они вечно боятся всего, а в особенности 5β (беременности, быть уволенными с работы, болячек, бессонницы, бабников). Нескончаемые фобии слабого пола полу сильному следовало бы навсегда зачислить в свои вечные и преданные союзники. Ясно, что лихие удальцы, созревший темперамент которых сродни кипящему гейзеру, и которые, едва повзрослев, стремятся впрыснуть в окружающее пространство как можно больше спелых капель, несущих новые жизненные начала, скажут, что женские фобии даже вредны, ибо являются серьёзной помехой на пути воплощения их амурных илиад и одиссей. И будут совершенно правы! А вот те, кто уже досыта наилиадился и наодиссеился, должны на женские страхи молиться, ибо они, и только они, удерживают вторую половину от ухода в разнос, особенно, если в первых двух декадах брачной дистанции осчастливленная безропотно несла супружеское ярмо, изрядно скромничала и толком не успела поозорничать. «Ну, а раз не успела, – назидательно провозгласит вчерашний повеса, решивший мимикрировать под праведника, – так не стоит и начинать!» И довод его вполне понятен: теменная ветвистость ведь ни молодцу, ни седому отцу, ни чести не делает, ни радости не прибавляет.

Из всего, о чём мимолётно и почти неуловимо говорили медсёстры, Гульнара запомнила лишь то, что доктор этот очень добрый, ну, а старческую бородку и допотопную слуховую трубку девичья фантазия дорисовала сама. Когда же она впервые увидела новое лицо и поняла, что это и есть «тот самый Лидин», образ Айболита-старичка с ветхой трубкой и в очках рухнул в одночасье. Ну, очки у него, предположим, были, а вот старичком и трубкой и близко не пахло. Лидин был в меру молодой, в меру шутливый и без меры молчаливый доктор, крайне редко берущий в руки трубку, то есть, фонендоскоп, а вот берущий медсестёр за локти довольно часто. Всякий раз, когда он к ней обращался, Гульнара, будучи девушкой исключительно строгих манер, избегала его взгляда, стараясь разговаривать по существу и спрашивая лишь о врачебных назначениях или их отмене, и от этого диалоги между ними выходили сухими и краткими. Исподволь наблюдая со стороны за доктором, она убеждала себя, что ей совершенно не интересно, с кем он шутит, а с кем говорит серьёзно. В конце концов, это было его личное дело, а вмешиваться в чьи-то личные дела было не в её правилах. Она не знала, женат он или нет, и всякий раз, когда такая мысль возникала, она убеждала себя, что уж это-то ей и вовсе не интересно.

В конце лета её родители пригласили в гости в Ташкент своих давних знакомых из Андижана, у которых был взрослый сын, ровесник Гульнары. Гульнара видела их ещё маленькой девочкой и, встретив, не узнала. Друзьям устроили тёплый приём, приготовив для них нарханги, а на сладкое подали янтак-киём, опять же собственной рецептуры. Выкроив время между работой в госпитале и общением с подругами, и появившись пару раз в компании четырёх зрелых и одного зреющего, Гульнара отметила, что с гостями было весело и интересно, и чувствовала она себя с ними раскованно и непринуждённо, так что впечатление от гостей из Ферганской долины осталось более чем хорошее. Но когда гости уехали, мать с отцом за вечерним кукчойи сообщили своей дочери, что очень хотели бы видеть её замужем за этим перспективным молодым человеком, который, «кстати, вот-вот поступит в престижный московский вуз!» Гульнаре и на ум прийти не могло, что под видом дружеской встречи родители устроили совчилик. Она поняла, что в нём родители видели того, на кого с радостью нацепили бы сарпо. Рустам был хорош по всем статьям: рослый, с густой волнистой шевелюрой, начитан, опрятен, вежлив, аккуратен, одним словом, образец самой, что ни на есть, добродетели. Родители, помня о природной сдержанности дочери, не стали донимать её расспросами, понравился ей будущий жених или нет. Да и стоило ли пренебрегать вековыми традициями? А о чём говорили традиции? О том, что не невеста уведомляет родителей о своих предпочтениях, а родители ставят её перед фактом осознанного выбора. В смысле, их осознанного выбора. Итак, родители не особенно выпытывали у дочери, понравился ли ей тот, кого они ей выбрали, да это было и не столь важно. Они попытались внушить ей, что она произвела на Рустама яркое впечатление, и он, якобы, даже сокрушался, что так мало видел её в эти мимолётные пять дней… Гульнара отмалчивалась. Её не слишком интересовало, понравилась она ему или нет, но трудно было не заметить, что самому себе этот нарцисс нравился в разы больше. «Выйди за такого, – размышляла она, – и придётся всю жизнь им восхищаться, словно, золотым кувшином, горловина которого сифонит драгоценными каменьями» Она не говорила ни «да», ни «нет», только послушно кивала головой, что означало лишь одно: она слушает и, может быть, даже слышит, что ей говорят. В конце концов, стало ясно, что никакого диалога с дочерью не получится, но главным было то, что родители незыблемо следовали традициям, а, значит, можно было считать, что цель достигнута.

В один из вечеров, когда отца не было дома, Гульнара решила поделиться с матерью новостью: она забыла отправить больного на рентген, а доктор, недавно вернувшийся из командировки в Афганистан и работавший теперь в их отделении, не только не поругал её, а ещё и пошутил: «Давай вместе посмотрим на него внимательнее, может, и так всё увидим, без рентгена» Мать, старавшуяся не упускать ни одной мелочи из личной жизни дочери, насторожил странный блеск её глаз, а противное слово «вместе» и вовсе испугало. «Сегодня вместе посмотрим, завтра вместе посидим, а послезавтра вместе… Дочь молода, неопытна, доверчива, и сама не заметит, как окажется в ловушке у мужчины», – разволновалась мать и дала дочери совет внимательнее относиться к своей работе, а заодно держаться на расстоянии от врачей-мужчин. «Лучше бы её распределили в горбольницу, а не в военный госпиталь», – решила мать и дала себе слово, что если в ближайшее время разговоры об этом докторе не прекратятся, она займётся переводом дочери в более надёжное и безопасное место. Гульнаре она ничего об этом решила не говорить.

У каждой медсестры время от времени случаются, пусть и небольшие, но огрехи, и ни одна из них не застрахована от ошибок, ни начинающая, ни опытная. И, всё же, какая бы оплошность ни была допущена, даже самой небрежной и неаккуратной медсестре не хочется получить нагоняй от врача. По случайному ли, закономерному ли стечению обстоятельств, но чаще всего допускали ошибки медсёстры именно тех отделений, где работали строгие и придирчивые врачи. И – удивительное дело! – там, где медсестёр не ругали вовсе, сестринская ошибка была явлением крайне редким, почти казуистическим. Гульнара старалась вникнуть во все тонкости сестринской работы, спрашивала коллег обо всём, что было непонятно, но текучка есть текучка, и в круговороте дел немудрено проскользнуть хоть самой малюсенькой, но ошибке. Когда однажды выяснилось, что поступивший на её дежурстве больной вовремя не был отправлен на рентген, она испугалась, но не взысканий, а кривотолков со стороны коллег, которые могли подумать, что она ленива или неаккуратна. Альберт, заметивший упущение, обставил дело так, будто сам по ошибке указал не ту дату исследования, так что никто не догадался, что это был просчёт Гульнары. В другой раз в её дежурство из отделения убежал больной, и это было уже серьёзным нарушением, требовавшим административного расследования, а то и дисциплинарного взыскания. Но Лидин сумел быстро обнаружить беглеца и вернуть в отделение. Он снова взял удар на себя, написав в рапорте начальнику филиала, что сам отправил выздоравливающего в помощь на уборку территории соседней части, продовольственного склада, сославшись на просьбу прапорщика Жилкина, который мог легко это подтвердить. Вообще, Жилкин, если бы Лидин его попросил, мог засвидетельствовать не только это, а и всё, что угодно. Когда на седеющую голову безобидного прапорщика справедливое начальство низвергало чересчур объёмную порцию гнева, Альберт клал его к себе в отделение с диагнозом «изнурительный понос» или «измождающий кашель», и поруганный отправлялся изнуряться тасканием рюкзака с рыболовными снастями и измождаться сидением в тени арчовых деревьев на берегах Бозсу или Анхора. Трёх-четырёх дней с лихвой хватало, чтобы нос перестал шмыгать, живот урчать, а навязчивые мысли о начальнике-хаме были благополучно извергнуты в окружающую среду вместе со всем, что за дни изнурения и измождения было съедено и выпито.

Вообще, начальник в широком смысле слова – пока ещё мало изученный вид аллергенов, однако, идиосинкразию может вызывать вполне постоянную. Например, как некоторые правители некоторых стран, стремящихся пробыть некоторое время у власти. То есть, как можно дольше. В смысле, бесконечно. Спасибо нашему верному помощнику – склерозу, помогающему на время забывать про существование президентов, председателей, командиров, директоров, шефов, боссов и прочих распорядителей всевозможных типов, оттенков и мастей. Если б не склероз, можно было бы схватить такую дозу ценных указаний, рекомендаций, советов и наставлений, что ни один компонент самого действенного мужского рецепта ВРУ (водка, рыбалка, утешалка) уже не помог, и следующим видом отдыха мог бы стать вечный. Покой.

Гульнара была очень признательна Лидину за услугу, которую он ей оказал. Она уже слышала о его человечности и порядочности, а теперь, когда они пригодились ей самой, очень хотела отблагодарить его, но не знала, как. Мать в этом смысле была плохим советчиком, потому как не желала слышать ни о каком другом мужчине, кроме как о Рустаме. С отцом Гульнара вообще не осмелилась бы говорить на столь деликатную тему, да и рассказывать о своих просчётах в работе тому, кто в ней души не чаял и верил в её непогрешимость, было, по меньшей мере, жестоко. Даже своей близкой подруге Анне она не особенно доверяла, особенно после того, как однажды рассказав ей о своей симпатии к Лидину, заметила, что та стала на него не «смотреть», а «посматривать». Не оставалось ничего другого, как просто подойти к доктору и поблагодарить его, сказав лаконичное «спасибо». Хотелось верить, что он сразу поймёт, за что она его благодарит, не станет ни о чём расспрашивать, и тогда она сможет быстро уйти и продолжит делать свою работу так, словно, и не подходила вовсе. Поначалу она работала палатной медсестрой только в дневные часы, и улучить момент, чтобы оказаться с кем-то из сотрудников с глазу на глаз, было почти невозможно. Но как раз в то время, когда Лидин вернулся из Афганистана, ей уже доверили ночные дежурства, от которых мать с отцом были, конечно, не в восторге, зато Гульнара, будучи сыта докучливым патронажем родителей, напротив, ничуть не расстроилась. Ей, стеснительной и не слишком общительной, ночное время работы нравилось куда как больше: и деньги зарабатываешь, и с коллегами не видишься. Лидин как-то на ходу бросил фразу, что, мол, хорошо, когда в отделении нет никого, кроме больных, и Гульнара отметила про себя, что думает точно также, и это ещё больше сблизило её с ним. Она решила, что как только им выпадет дежурить вместе, она всё ему и скажет. А «всё» – это одно слово, которое на родном языке звучало даже короче, чем на русском, так что, может быть, и сказать его лучше было на узбекском. Но всякий раз, когда их ночные дежурства совпадали, она никак не могла преодолеть нерешительность. Поначалу это её забавляло, затем удивляло, чуть позже стало нервировать, и, в конце концов, совершенно вывело из себя.

Придя на прошлое дежурство, она решила, что глупо тратить столько времени на бесконечные приготовления, а следует сегодня же подойти к доктору и сказать всё, что она хотела. И как только Лидин оказался рядом с ней – он подошёл, чтобы отдать папку с историями болезни – она сделала глубокий вдох и, не поднимая головы, тихо произнесла: «Рахмат!» Она давно решила, что ни в коем случае не будет смотреть на доктора, но, услышав в ответ точно такое же, негромкое, но совершенно неожиданное «Арзимайди», поняла, что вряд ли сдержит данное себе обещание и посмотрела на него. За те два месяца, что они вместе работали, их взгляды наверняка пересекались не раз, но что это были за пересечения, если она о них ничего не помнила? Сейчас же, стоило ей взглянуть ему в глаза, она почувствовала, как его взгляд скользнул по её предсердиям, затем плавно перескочил на желудочки и, миновав пучок Гиса, проник до самой верхушки сердца. Попытайся кто-нибудь в этот момент снять у дежурной медсестры второго инфекционного ЭКГ, взбесившийся самописец вышел бы из строя из-за бесконечной чехарды тахикардий с брадикардиями. Она вспомнила, что обещала себе не только не смотреть на доктора, но и сразу же уйти, как только поблагодарит его. Но какая-то невидимая сила удерживала её рядом с ним, и она вдруг поняла, что ей совсем не хочется противиться этой силе. Пауза была роковой. Доктор был слишком погружён в перипетии лечебного процесса, чтобы заметить смятение девушки, и, снова взявшись за стопку с историями болезни, которые она держала, начал что-то увлечённо объяснять. Мимолётное прикосновение его руки к её груди было не более чем случайностью, но этого хватило, чтобы что-то невероятно сильное и прекрасное, проснувшееся в ней, заставило тело трепетать и душу метаться, а разум оказался на пороге непростого выбора между природной сдержанностью и знойным южным темпераментом. Минуло бесчисленное множество мгновений, а она всё стояла рядом с ним, совершенно не понимая, о чём он говорит, и новые, незнакомые доселе чувства раззадоривали, волновали её воображение, и, увлекая всё более и более, приводили в неописуемый восторг.

8

– Ну, что, попросила она маску? – бросил на ходу Альберт, едва Гульнара открыла дверь.

– Ой! – вскрикнула она испуганно. – Совсем забыла спросить! Какая я…

– Да, ладно, не волнуйся! – махнул он рукой, направившись к малому коридору, где находились палаты капельных инфекций. – Значит, она была в своей.

Около сестринского поста околачивались двое больных в коричневых пижамах. В одном из них он узнал сержанта, того самого, что не давал проходу Гульнаре. Увидев то ли капитана, то ли нацепленную на его руке повязку с надписью «дежурный врач», донжуан с приставкой «горе» и окончанием «луковое», исчез примерно с той же скоростью, с какой обычно испаряется из склянки медицинский эфир.

 
Единица зрение
И шесть метров слух.
Всё! Выздоровление!
Алвидо, мой друг! —
 

выдал экспромтом Альберт, увидев, как коренастый здоровяк сиганул от поста. – А, Гуля, как ты считаешь?

Она кивнула. Ей было приятно, что у них с доктором появились, пусть маленькие, но свои секреты. Его весёлый тон немного успокоил её, и она осторожно на него посмотрела. Тот, кого она так ждала, наконец, шёл рядом с ней и шутил, но её не покидало ощущение, что его мысли где-то далеко. Остановившись у поста, он пробежал глазами по листку с отметками вечерней температуры, и, не сказав ни слова, пошёл обратно, в сторону ординаторской.

– Я заглядывала два раза, пока доктор была там, – торопливо объясняла она, отставая на полшага. – Не было у неё никакой маски.

– Была, Гуля, была! – улыбнулся Альберт. – Просто ты не заметила.

– Альберт Валентинович… – она замялась, – я иногда вас не понимаю.

– Думаешь, я себя всегда понимаю? – он протянул ей барбариску. – Бывает, хочу сказать человеку одно, а говорю совсем другое. Или собираюсь поступить так, а поступаю эдак. Не человек, а ходячее противоречие!

– Не говорите про себя плохо! – она покрутила в руке конфету и сунула в карман. – Доктор была без маски и сидела совсем близко к нему! А если она заразилась? Что тогда?

– Она-то, скорее всего, нет, – пробурчал он едва слышно себе под нос. – А вот я, скорее всего…

Если бы он видел, как внезапно изменилось выражение её лица, стоило ему произнести последнюю фразу.

– Альберт Валентинович! – простонала она, остановившись, как вкопанная. – Я не хочу… я не хочу, чтобы вы заболели!!!

Увидев, как блестят её карие глаза, Альберт понял, что дело принимает слишком серьёзный оборот.

– Да не болен я! – пошёл он на попятную. – Просто пошутил! Понимаешь? Пошутил!

Да и сыворотки всё равно нет, так ведь?

Но Гульнара уже не слышала его слов. Сорвавшись с места, она куда-то убежала.

«Куда? – недоумевал Альберт. – Телефон в этот раз, вроде, не звенел. Не девчонка, а молния!»

Молния вернулась так же быстро, как и исчезла.

– Вот! – переведя дыхание, она протянула два флакона. – Один ему, а другой вам, хорошо? Пожалуйста!

Такого умоляющего взгляда он не встречал давно. Она смотрела так, словно, просила о чём-то самом важном в её жизни.

– Что это? – он забрал флаконы, отдав взамен бутерброды.

– Сыворотка. Против дифтерии.

Чем дольше он крутил в руках спасительные флаконы, тем меньше Гульнара понимала, почему он молчит. Не выдержав, она заговорила первой.

– Я маме сказала ещё утром, – заикаясь, начала она, – что у нас дифтерия, а сыворотки нет. Мама всё что угодно достанет, если нужно. Я особо не надеялась, но полчаса назад она привезла. Вот.

– Спасибо за заботу, Гулечка, – сладко зевнул Альберт. – Говоришь, пора выключать свет? Точно, пора. Если не посплю хотя бы полчасика, ночь не осилю.

– Давайте сначала сделаем сыворотку! – взмолилась Гульнара.

– Это не сыворотка. Что написано на флаконе? Прочти.

– А-на-ток-син, – прочитала она по слогам, как первоклассница по букварю.

– Правильно. А нам, вернее, Мыщенкову, что нужно?

Он улыбнулся так располагающе, что ей захотелось ввести ему лекарство, даже если он не был болен. Причём сейчас же.

– Нужно… – начала она и замолчала.

– Нужен ан-ти-ток-син, понимаешь? Не «ана», а «анти». Сыворотка – это антитоксин, то есть, лекарство. А анатоксин – это прививка.

Он чувствовал себя ужасно неловко. Нужно было благодарить, а не читать лекцию по иммунологии. Ведь она так хотела помочь!

– Ничего, всё равно молодец! – Альберт взял её за локоть. Тот не сопротивлялся. – Не волнуйся, вытянем Мыщенкова и без сыворотки!

Как только он вошёл в отделение, ему показалось, что Гульнара чем-то взволнована, но не придал этому значения, свалив всё на усталость, свою и её. Сейчас же нельзя было не заметить, что волнение девушки усилилось. «Неужели Анна права? – подумал он, вспомнив недавний визит в гастроэнтерологию. – Точно влюбилась в меня без памяти!»

– Альберт Валентинович, я забыла вам сказать…

– Что? – насторожился Альберт. – Опять сержант?

– Нет… просто я не успела… – она переминалась с ноги на ногу, как ученица у классной доски, не выучившая урок.

– Не бойся, говори! Чего ты, в самом деле? Опять стесняешься, что ли? – он хотел отпустить её локоть, но передумал.

– А эта доктор сказала…

– Какая доктор? А, та, что в маске? И что же нам сказала её маска?

– Что у него не дифтерия, – Гульнара боязливо покосилась на ординаторскую.

– Вот как?! – усмехнулся Альберт, отпустив её руку. – Надо же! А мы волнуемся, суетимся, чуть было, «ана» вместо «анти» не сделали!

Он снова повертел флаконы, чтобы ещё раз удостовериться, что не ошибся, и что это действительно была не сыворотка.

– Значит, у Мыщенкова орудуют не бациллы Лёффлера, – шутливо сказал он, взявшись за ручку двери ординаторской, которая была слегка приоткрыта. – Интересно, кто же?

– Вирус Эпштейн-Барра, – донёсся оттуда приятный женский голос.

Лидин знал, что бывают молчащие гены, ноющие боли и поющие кувшины. Но о том, что существуют говорящие комнаты, он слышал впервые. Он удивлённо посмотрел на Гульнару, словно, спрашивая: «Разве она ещё здесь?» Та, поняв, что означает его растерянный взгляд, виновато кивнула. Сняв очки и потерев глаза, словно, желая убедиться, что это не иллюзия, он снова взглянул на медсестру. Та, прочитав в его близоруком взгляде какую-то обречённость, беспомощно развела руками, словно, говоря: «Извините, что не сказала раньше».

Более нелепую ситуацию трудно было себе представить. Для полного счастья недоставало только Алевтины. Та бы наверняка чего-нибудь такое отчебучила, что шансов выкрутиться стало бы меньше, чем у сержанта из второй палаты остаться не выписанным. Но нужно было как-то выходить из создавшегося положения. Справа от него была та, которая питала к нему симпатию, и, кажется, даже была влюблена в него. А с другой – та, что час назад ему самому вскружила голову, и головокружение это, как назло, не только не уменьшилось, а, скорее, наоборот! Конечно, не стоило списывать со счетов недосып и голод: ведь очки всё ещё оставались не снятыми, а бутерброды не съеденными. Но теперь, как назло, к головокружению, присовокупилась ещё и слабость! Да не в одном, отдельно взятом члене. А сразу во всех членах!

– Нет, определённо пора отдохнуть, – громко сказал он, снова сняв очки. – А то уже начинают чудиться голоса!

Гульнара удивлённо смотрела на нервно растиравшего переносицу доктора. Казалось, ненавистные очки ему так опротивели, что, если бы не проклятая близорукость, им сейчас точно не поздоровилось бы. Ещё больше приоткрыв дверь в ординаторскую, он приложил к проёму ухо и, повернувшись к Гульнаре, как ни в чём не бывало, сказал:

– Да, нет, показалось. Точно устал. Принять за день девятнадцать больных – и не такое покажется.

Увидев вытянутое от удивления лицо медсестры, он приложил указательный палец к губам и продолжил тем же уверенным тоном:

– У тебя магнитофон с собой?

– Да, я на работу… – пробормотала она растерянно.

– Вот что, неси-ка в сестринсую бутерброды и готовь чай. Итальянцы с сыром – это символично! Через десять минут, – он отвернул рукав халата, – к половине девятого буду!

Он крепко зажмурил глаза и, собравшись с духом, нырнул в говорящую комнату.

* * *

Стоило Гульнаре подойти к посту, как, словно из-под земли, выросла могучая фигура сержанта.

– Разве капитан сегодня дежурит? – спросил он без лишних церемоний.

– Пурьков, марш в палату! – попыталась строго приказать Гульнара, но приказ получился совсем нестрогий.

Все её мысли были сейчас в ординаторской. Нет, не любопытство было тому причиной, а неприятное ощущение, возникшее, как только на пороге появилась эта женщина. Она почему-то ей сразу не понравилась, а уж после того, как, услышав, что того, кто ей нужен, сегодня не будет, осталась, разонравилась совсем. Всё время, пока доктор отсутствовал, Гульнара очень нервничала, ожидая, что она уйдёт. Но чем дольше она не уходила, тем всё больше Гульнара теряла самообладание, и чтобы окончательно не лишиться душевных сил, просто взяла и забыла о ней.

– Ещё чего! – огрызнулся сержант. – Ты – сестра милосердия, значит должна быть милосердной. Доброй, значит. А, то кричишь, как наш замкомвзвода.

– Пурьков, идите в палату, – повторила, словно во сне, Гульнара. – Если старший ординатор увидит вас здесь, боюсь, вам попадёт.

– Вот я и вижу, что боишься, – развязно хмыкнул сержант. – А ты не бойся. Я же – не волк, какие у нас под Уржумом по лесам скачут. Ты когда-нибудь живого волка видела?

– Нет, не видела! – отмахнулась Гульнара, вытаскивая из шкафа банку с термометрами. – Пурьков, идите! Ну, как вас ещё просить?

– А дежурный врач будет ночевать здесь или в приёмном? – продолжал действовать на нервы сержант.

– На, забирай! – услышала она за спиной голос дневального. – А я пошёл спать.

– Это с какой стати? – возмутилась Гульнара. – Кто тебе сказал отдать ему повязку?

– Он приказал, – кивнул на верзилу дневальный. – Сержант.

– Когда выпишется из госпиталя, тогда будет сержантом. А здесь он – просто больной. Сходи-ка лучше, посмотри, капельница в четвёртой не кончается?

Как только дневальный ушёл, сержант вплотную приблизился к Гульнаре.

– Ну, чё выпендриваешься, а? Маринке вон, понравилось… Дала бы попробовать, а? – он небрежно потянул её за карман халата, из которого торчали завёрнутые в салфетки бутерброды.

Рядом с обнаглевшим вятским волком Гульнара выглядела беззащитной гиссарской овечкой. Сопротивляться такому здоровяку было совершенно бессмысленно. Внезапно её осенила дерзкая мысль.

– Пойди, проверь, всё ли отделение спит? Да, дневального, смотри, не забудь спать уложить.

– Это мы можем! – гаркнул сержант, и она почувствовала, как постепенно ослабевает натяжение халата. – Это я, как здрасьте!

Она набрала отделение гастроэнтерологии. Не прошло и пяти минут, как Анна Сеньшова уже сидела на посту вместо Гульнары.

Сержант вернулся довольный, размахивая ключами от входной двери.

– Вот, забрал у дневального, – он уставился на Анну и стал её разглядывать с ног до головы, как заморскую диковинку. – А где Гульнара?

– А зачем она тебе? – Анна хитро улыбнулась. – Я вместо неё.

– Да, я так, – он с опаской посмотрел на ординаторскую, куда несколько минут назад зашёл Лидин. – Просто ни разу не видел, чтобы сёстры менялись так поздно. Обычно в пять вечера…

– Напугал ты её, дружочек, вот она и сбежала. Чего к девчонке приставал, а?

– Мы – ребята с Вятки, с нас взятки гладки! Знаем мы таких, пуганых. Прикидываются бутончиками, а на самом деле…

– Ладно, давай, не разводи бодягу! – цикнула на него Анна. – Чего красну молодцу не спится?

– Сама знаешь, чего не спится! – широко зевнув, он раскинул в стороны ручищи и закряхтел.

– Так, чего сделать надо, чтобы уснул? Покачать, что ли?

– Смотрю, ты – девчонка смелая, – сержант нервно потёр ладонь об ладонь.

– А ты? – Анна резко встала со стула.

– Я – то, что надо. Ну, что, покачаешь?

– Ты лежишь в палате один? – она перешла на полушёпот. – Иди к себе в палату и сними штаны. Я сейчас приду. Но учти: у меня есть только три минуты. Успеем?

Выпучив от радости глазищи, здоровяк обрадованно дёрнул своим мясистым подбородком и спешно зашаркал замусоленными тапками, торопясь во всеоружии встретить плывущую в руки Удачу. Долго ждать и в самом деле не пришлось. Едва он погасил свет и взялся за пуговицу на ширинке кальсон, послышались быстрые и лёгкие шаги приближавшейся ко второй палате Удачи.

– Вот видишь, успели! – смеясь, Анна вытащила из ягодицы шприц, ещё мгновение назад до краёв наполненный причитавшейся дозой болючего бициллина. – И не за три минуты, а за шесть секунд!