Kitabı oxu: «Ты меня любишь»

Şrift:

Издательство благодарит Марию Радову за помощь в работе над книгой

* * *

Из книги «Стихи» (1962)

«Мы молоды. У нас чулки со штопками…»

Мы молоды. У нас чулки со штопками.
Нам трудно. Это молодость виной.
Но плещет за дешевенькими шторками
бесплатный воздух, пахнущий весной.

У нас уже – не куклы и не мячики,
а, как когда-то грезилось давно,
нас в темных парках угощают мальчики
качелями, и квасом, и кино.

Прощаются нам ситцевые платьица
и стоптанные наши каблучки.
Мы молоды. Никто из нас не плачется.
Хохочем, белозубы и бойки!

Как пахнут ночи! Мокрым камнем, пристанью,
пыльцой цветочной, мятою, песком…
Мы молоды. Мы смотрим строго, пристально.
Мы любим спорить и ходить пешком…

Ах, не покинь нас, ясное, весеннее,
когда к нам повзросление придет,
когда другое, взрослое везение
нас по другим дорогам поведет.

От лет летящих никуда не денешься,
но не изменим первым «да» и «нет».
И пусть луны сияющая денежка
останется дороже всех монет.

Жизнь – наковальня. Поднимайте молоты!
На молодости – главные дела.
Мы молоды. Мы будем вечно молодо
смотреться в реки, в книги, в зеркала…

«Люблю сидеть у дымного костра…»

Люблю сидеть у дымного костра,
Где закипает говорливый чайник,
Где можно петь и греться до утра,
Где сам себе хозяин и начальник.
Где, коль пошутишь, – дружно посмеются,
А если помолчишь, то не осудят.
Где кипяток не наливают в блюдца,
Серебряными ложками не студят.
Где сладок хлеб, соленый, сыроватый,
Сладка уха без всякой там приправы,
Где в двух шагах вздыхает лес лохматый,
Шумит река и сонно никнут травы.
Где обгорелым тоненьким прутом
Березовые угли вороша,
В который раз подумаешь о том,
Что жизнь и вправду очень хороша!
Все хорошо: и песни, и работа,
И право у костра встречать рассвет,
И даже эти поиски чего-то,
Чего на деле, может быть, и нет…

«Тайга строга. В тайге не плачут…»

Тайга строга. В тайге не плачут —
вдали от самых дорогих.
А если плачут, слезы прячут,
спокойно помня о других.

В тайге не лгут и не воруют —
нельзя: себе и у себя.
Тайгой идут. В тайге воюют.
Поют, простуженно сипя.

В тайге за все в ответе сами,
за все в тревоге наперед,
сквозь зиму честно тащат сани
и лето переходят вброд.

Тайга с безмерными вещами,
с добром, чей мед всегда горчайш,
с энцефалитными клещами,
с тысячелетними хвощами,
с тысячеверстыми плащами
глухих тысячеглазых чащ.

Тайга с прохладными устами,
где вдруг сквозь марь блеснет алмаз
и чуткий лось рога уставит,
от страха в бурелом ломясь…

Тайга, где тонут,
где не стонут,
до крови ноги разодрав,
где все – до капли – жизни стоит,
где надо все еще построить
над омутом дремучих трав!

Тайга, ты дом наш. Грубо, трудно
и безоглядно дорога.
Ты не для труса, не для трутня,
ты – для работника, тайга.

Деремся из-за каждой пяди.
И вот, багульником дыша,
через безглазье белых пятен —
твои распутанные пряди
и расколдованные пади
и – настежь вся твоя душа!

«От первого лепета…»

От первого лепета
до последнего дня
у меня, как у лебедя,
песня
одна.

Лесным колокольчиком
звенит и звенит.
Горячо, неоконченно
рвётся в зенит.

Ликую ли, сетую,
с плеча ли рублю,
земля моя светлая,
ты слышишь?
Люблю!

«Солдаты греют руки у огня…»

Солдаты греют руки у огня.
Чуть потеснились,
пропустив меня,
чуть улыбнулись
с незаметной той,
почти святой
солдатской добротой.

Она идет им,
строгим, молодым.
А над печуркой —
синеватый дым,
а над дымком —
вечерний небосвод,
а рядом вот
молчит усталый взвод.

На лицах —
первый робкий след весны,
а руки загрубелые
красны,
а голоса простуженно хрипят,
и сапоги промокли у ребят.

Был бой.
Пусть невзаправдашний —
но бой.
С ночной тревогой,
маршем
и стрельбой.

Они об этом не расскажут мне.
Пошутят:
«На войне – как на войне…»

А я опять задумаюсь о тех,
в чьей жизни нет
больших суровых вех,
кто, если и служил, не так служил,
не так дружил,
не так на свете жил.

И вспомню я другой,
не этот круг,
где нет ни этих лиц,
ни этих рук,
где ни солдатской чистой доброты,
ни этой высоты,
ни простоты.

Я вспомню всех,
кому пришлось легко,
всех,
кто не мерз
от дома далеко,
в строй не вставал,
в окопах не бывал,
с винтовкой по земле не кочевал.

Всех,
позабывших,
что они в долгу
у отделений, спящих на снегу,
у тех, кому на пост, кому в наряд,
у этих вот молоденьких ребят.

Солдаты греют руки у огня.
И все теплей на сердце у меня
Все ближе ночь.
Все гуще темнота.
…А я уже не та,
совсем не та.

«Проклинали войну…»

Проклинали войну.
Хоронили бойцов.
Но едва ли
понимали
в двенадцать
девчоночьих
лет
до конца:
это наших мужчин,
это наших мужей
убивали,
это в наших стреляли детей,
в материнские наши сердца.

Да, мы вдовы
отважных ребят,
не успевших жениться.
На могильных камнях
наших суженых имена.

Кто посмеет забыть
наши горькие, гневные лица?!
Наше детство…
Тяжелая взрослая участь.
Война.

«Мы были там, где убивали Зою…»

Мы были там, где убивали Зою,
где памятник открыт ветрам и зорям,
где дышит луговиною и солью
горячая июльская земля.
В Петрищево. Мы были там по праву.
Пришли мы к Зое. К правде тянет правду.
И вот мы с ней. Ее друзья. Семья.

И нам не страшно —
это было б мелко —
смотреть на деревянную скамейку:
судьба ее, последней ночи мерка,
последняя анкетная графа.
Скамья темна, как в деревенской лавке.
Шероховата. Не в цветах, не в лаке.
Причастная к страданиям и к славе.
Простая и бесспорная, как факт.

Все было так обыденно – и дико…
Стоим мы. Тесно-тесно. Тихо-тихо.
Сердцам не биться и часам не тикать —
молчать и думать о ее пути!

Молчание суровое и злое.
Ты помоги нам, комсомолка Зоя, —
не памятью, не вздохом, не слезою —
своею жизнью в жизнь твою войти.

…А Подмосковье так синё и мирно!
Ни выстрелов, ни заграждений минных…
и, бронзовая, смотришь ты, как мимо
спокойно проплывают облака.
Идут стада, пощипывая травку.
На большаке покряхтывает трактор.
Колхозницы судачат у ларька.

Лепечут листья, и лопочут гуси…
Незыблемо, навеки пахнет Русью!
…Уходим. В нашей гордости и грусти —
вся жизнь твоя, трагична и светла.
Нам ничего не позабыть, не бросить.
Нам жить,
любить,
рубить проспекты просек…
С нас, как с тебя, большое время спросит.
И мы ответим так, как ты смогла.