Kitabı oxu: «Бог боли»

Name: Бог боли
Author: Рина Кент
ISBN: 978-5-17-191683-1

Рина Кент

Şrift:

Дизайн обложки и форзацев Екатерины Климовой.

Rina Kent

GOD OF PAIN (Legacy of Gods #2)

Печатается с разрешения литературных агентств

Brower Literary & Management, Inc., и Andrew Nurnberg.

The moral rights of the author have been asserted

В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

* * *

Посвящается любви, которую питает наслаждение и усиливает боль

Плейлист

The Death of Peace of Mind – Bad Omens

Karma Police – Radiohead

Therapy – VOILÀ

Drinking with Cupid – VOILÀ

Bad Habits – Ed Sheeran and Bring Me the Horizon

A Way to Restart – Colours in the Street

In Circles – Holding Absence

Same Team – Alice Merton

All the King’s Men – The Rigs

Empty – Letdown

Half the World – Arcane Roots

Beyond Today – James Gillespie

Примечание автора

Привет, дорогой читатель.

Если ты не читал мои книги раньше, то можешь этого не знать, но я пишу довольно мрачные истории, которые могут тебя расстроить и вызвать тревогу. Мои произведения и главные герои не для всех.

В этой книге содержатся темы насилия над детьми и суицидальных мыслей. Я надеюсь, что ты знаешь о своих триггерах, прежде чем начнешь читать.

«Бога Боли» можно читать отдельно от остальной серии.

Чтобы узнать больше о Рине Кент, посети сайт www.rinakent.com.

Глава первая. Анника

Снаружи кто-то есть.

Или же этот кто-то не один.

В комнате слышится звук тяжелого дыхания, становящийся все громче и громче, отрывистый, как у раненого животного.

Дикого животного.

Я резко открываю глаза и, пошатываясь, выбираюсь из постели, отбрасываю волосы назад, и они рассыпаются по спине. Затем одергиваю низ лиловой домашней футболки, едва прикрывающей задницу.

В углу таятся тени, стонущие и извивающиеся, словно оголодавшие звери. Единственный источник света – лампочка на балконе, которую я всегда оставляю включенной. Я не тянусь к выключателю и даже не пытаюсь его коснуться.

Что-то подсказывает мне: стоит только пролить свет на притаившееся снаружи животное, и ситуация примет опасный оборот.

Я передвигаюсь бесшумно, что всегда давалось мне легко. Чего не скажешь об умении сохранять спокойствие. Невозможно контролировать дрожь, пронизывающую конечности, или пот, бегущий по спине, из-за которого футболка прилипает к разгоряченной коже.

Все это неправильно.

Особняк моего брата, должно быть, самое безопасное место на кампусе и второе самое надежное место на земле после нашего дома в Нью-Йорке.

По этой причине брат настаивает, чтобы я проводила здесь определенные ночи. Я не вмешиваюсь в его дела, но знаю, что в это время происходит – разгром, хаос и истребление несчастных душ.

Поэтому лучший способ защитить меня – спрятать у него под крылышком под надзором дюжины охранников.

Помните ту башню из слоновой кости, в которой жила Рапунцель? Моя комната в комплексе Язычников, клубе моего брата, погрязшем в грехах, – ее воплощение.

Черт, да даже под балконом дежурят охранники, так что, если я в самом деле рискну спуститься, они поймают. Нахмурятся, поворчат и заложат меня и брату, и отцу.

Ужас.

Однако в этом есть и кое-что хорошее: я под защитой. Я окружена повышенным вниманием с тех пор, как родилась в семье Волковых.

И я сама Волкова.

Я едва не смеюсь из-за дрожи, вызванной страхом, которая все никак меня не оставит. Не знаю, как насчет любого другого места, но здесь я в безопасности.

Ладно, что бы ни притаилось там, снаружи, ему лучше оказаться раненой птицей или чем-то незначительным. Иначе пусть готовится к смерти.

Балконные занавески развеваются на ветру, и их белую ткань пронизывает мрак ночи, несмотря на тусклый свет.

Я замираю в нескольких шагах. Разве я открывала ночью балконную дверь?

Нет. Не открывала.

Логичнее было бы развернуться и побежать в коридор, позвать брата или кого-то из его людей, а затем скрыться в своей золотой клетке.

Но вот загвоздка…

Моя токсичная черта – любопытство; я правда не могу спать спокойно, пока не узнаю, в чем дело.

Просторная комната с пушистыми подушками, лиловыми простынями, блестящими обоями, где все такое гламурное и миленькое, постепенно остается где-то позади.

Мягкий свет, льющийся с балкона, является моим единственным ориентиром. Я делаю шаг вперед.

Пути судьбы неисповедимы.

С самого детства я знала, что не всегда буду оберегаемой маленькой принцессой, добивающейся одобрения своей семьи. Что однажды нечто придет за мной, когда я меньше всего ожидаю. Я только не знала, что это будет и каковы последствия.

Но уж точно я и предположить не могла, что это случится в мегазащищенном, кишащем охранниками особняке моего брата.

В тот момент, когда я тянусь к приоткрытой стеклянной двери, в комнату медленно проскальзывает темная фигура.

Я отпрыгиваю назад, прижав руку к груди.

Если бы я не видела, как ловко сейчас сюда проникли через раздвижную дверь, то подумала бы, что этот человек – мужчина, судя по телосложению, – часть самой ночи.

Он одет во все черное: спортивные штаны, лонгслив, обувь, перчатки, а лицо скрыто маской, одна половина которой улыбается, а другая – грустит.

Дрожь пробирает до костей, пока я рассматриваю детали маски. Плачущая половина черная, а улыбающаяся – белая. Сочетание до жути тревожное.

Как и все в нем.

Мрачный цвет одежды не скрывает рельефных мышц и не преуменьшает явную силу его молчаливого присутствия. Он определенно тренируется, это видно по мускулистой груди и хорошо очерченному животу, но не качок.

Лишь достаточно подтянутый, демонстрирует силу, даже когда просто стоит на месте.

Еще он высокий. Настолько, что мне приходится задирать голову, чтобы оглядеть его целиком.

Я сама довольно низкая и миниатюрная. Но все же обычно мне нет нужды идти на такие крайности, чтобы рассмотреть кого-то.

Мгновение мы смотрим друг на друга, словно два зверя, готовых перегрызть друг другу глотки.

Глазами ему служат две прорези в жуткой маске, темные, но не черные и не карие – их оттенок больше напоминает глубины океана.

И я цепляюсь за этот цвет, за эту трещину в его черной ауре. Еще одна моя токсичная черта – видеть хорошее в людях, не позволять этому миру ожесточить меня до такой степени, что я перестану проявлять эмпатию.

Я дала себе это обещание, когда поняла, в каком мире родилась.

Конечности продолжают дрожать в унисон со стремительно ускоряющимся сердцебиением.

И тем не менее я стараюсь говорить максимально весело и беспечно.

– Тебе лучше уйти, пока охранники не нашли тебя…

Слова застревают в горле, когда он приближается ко мне.

Темная фигура делает один внушительный шаг за другим.

Помните, что одно его присутствие сражает своей мощью? Сейчас я могу лишний раз убедиться в этом.

Но я ошиблась.

В нем не только сила, но и угроза в чистом виде.

Необузданный океан, рокочущий и ревущий.

Я даже не замечаю, как отступаю, пока он не делает еще один шаг вперед. Я замираю на месте, глядя прямо на него.

– Как я уже говорила, тебе, наверное, лучше уйти…

Его грудь почти сталкивается с моей, когда он стремительно сокращает дистанцию между нами. Вместе с его теплом я чувствую запах сажи и чего-то пряного. Он что, у костра сидел?

Он делает ко мне еще один шаг, и я машинально отступаю. Либо так, либо я позволю ему врезаться в меня и снести с ног, подобно торнадо.

– Серьезно, ты хоть знаешь, чей это дом? – В голосе больше нет и доли веселья, и теперь он дрожит под стать конечностям. – Тебе что, жить надоело?..

Я не готова к тому, что происходит дальше.

В мгновение ока он прижимает руку в перчатке к моему рту и толкает меня назад.

Я резко ударяюсь спиной о стену и издаю визг, но он получается приглушенным. Звук разносится жутким эхом, похожим на навязчивую колыбельную.

Маска оказывается в нескольких дюймах от моего лица.

Напоминает отрывок из самых потаенных и темных кошмаров.

Это лишь подчеркивается близостью его тела к моему и сильным запахом кожи.

Больше я ничего не чувствую.

И кроме него больше ничего не вижу. Его глаза в самом деле голубые, но с темной окантовкой. Как у мифического существа.

Я уже где-то видела эти глаза. Вот только где?

Глупо ли то, что я хочу увидеть, кто скрывается под маской? Просто сорвать ее и узнать, плачет он или смеется? Или и то и другое одновременно?

Чем дольше я смотрю на него, тем прерывистее становится мое дыхание и тем сильнее меня наполняет его тепло.

Нет. Это невозможно.

Это же не может быть тот, о ком я думаю.

Просто чтобы убедиться, я подношу руку к его маске, готовясь к тому, что он отмахнется от нее.

К моему удивлению, он не двигается. Пальцами я скольжу по краю замершей улыбки. Но больше она не кажется такой ужасающей – это всего лишь маска.

Чудовищная грань.

Клубок чувств.

«Это ты?» – спрашиваю я одним взглядом, и он слегка прищуривается в ответ.

Я пытаюсь снять с него маску, но, прежде чем мне это удается, он отталкивает мою руку. Я послушно опускаю ее, но почти уверена, что чутье меня не подводит.

Не знаю, как насчет остального, но эти глаза я узнаю где угодно, даже в параллельной вселенной.

Снаружи раздается стук.

Мы оба затихаем.

Это происходит снова, и я осознаю, что стучат в дверь моей комнаты.

– Мисс, вы не спите?

Охранник.

Опять слышится голос с русским акцентом, а следом за ним очередной стук.

– Система безопасности зафиксировала проникновение. Вы в порядке?

Я встречаюсь глазами с незнакомцем в маске.

Нет, не с незнакомцем.

Он гораздо больше, чем просто незнакомец.

Меня все еще трясет, но теперь по совершенно иной причине.

– Угу, – испускаю я короткий приглушенный звук.

Он крепче зажимает мне рот, врываясь в мое пространство с уверенностью урагана. Я задеваю его твердую грудь своей при каждом вдохе.

– Мисс? Я вхожу.

Я хватаюсь за руку незваного гостя и молю его одними глазами. Он прищуривается, но медленно убирает руку от моего рта. Он держит ее на весу, совсем рядом, вероятно, чтобы снова заткнуть мне рот, если я стану звать на помощь.

Но вот незадача… мне не нужна помощь, потому что он не представляет угрозы.

Или, по крайней мере, не представлял в прошлом. Я не совсем уверена, как обстоят дела сейчас.

– Я в порядке! – говорю я достаточно громко, чтобы охранник услышал. Удивительно, что я не заикаюсь и не звучу взволнованно, учитывая ситуацию.

Дверь немного приоткрывается, но остается в том же положении, когда до нас доносится голос охранника.

– Я должен войти, чтобы убедиться в этом, мисс.

– Нет! Я… я не одета!

Охранник прокашливается, и я почти представляю себе его взволнованное лицо. Он знает, что его голову насадят на пику, если он увидит меня обнаженной.

Если только моя жизнь не в опасности.

Но сейчас это не так.

Мне так не кажется.

– У меня все отлично. Я собираюсь вернуться в постель. Не будите меня.

Он молчит секунду, две, три…

– Как скажете, мисс. Если что-нибудь случится, босс придет к вам.

Дверь закрывается, и я протяжно выдыхаю.

Со следующим вдохом я касаюсь не-незнакомца грудью и замираю, глядя на него снизу вверх.

– Босс, о котором он только что говорил, – это мой брат, и я не смогу остановить его под предлогом того, что я голая. Он просто зайдет с закрытыми глазами, возьмет простыню или еще что, набросит на меня, а потом начнет проводить обыск. Он очень жесток, так что лучше уйти до его прихода, если не хочешь, чтобы на твоем надгробии написали: «Избит до смерти». И еще – ты хоть планируешь отлипать от меня? Я могу сохранять спокойствие, но на самом деле не так-то просто дышать, когда ты рядом.

Он тупо смотрит на меня, совершенно не впечатленный и не задетый моим словесным поносом. Это та привычка, от которой я пытаюсь избавиться, но легче сказать, чем сделать.

– Чего ты ждешь? – шепчу я. – Серьезно, уходи, пока здесь не появился Джереми. Если ты вошел незамеченным через балконную дверь, тогда возвращайся тем же путем. И, э-э, может, вернешь мне немного личного пространства?

Рукой в перчатке он тянется к моему лицу, и кажется, что сейчас снова заткнет меня, но вместо этого берет меня пальцами за подбородок.

Ничего угрожающего, но за этим жестом скрывается сила.

Нет, не сила.

Контроль.

Он источает его всем своим существом так, что трудно дышать.

Большим пальцем он проводит по моей нижней губе, и я вот так запросто приоткрываю рот.

Сердце бешено колотится, и я думаю, что, может быть, я сплю или что-то в этом роде.

Вероятно, я столько раз прокручивала в своем извращенном мозгу всевозможные сценарии, что вселенная решила, что один из них должен осуществиться.

Иначе зачем ему прикасаться ко мне, если он никогда прежде этого не делал?

И он трогает не какую-то часть меня. Он ласкает именно губы.

Он что, собирается поцеловать меня?

Прежде чем я успеваю подумать об этом, раздается его низкий, глубокий и до боли знакомый голос.

– Ты слишком много болтаешь. Однажды ты попадешь в большие неприятности из-за своего ротика.

Затем он отпускает меня, отходит и выскальзывает через балконную дверь с той же легкостью, с которой вошел.

Ноги наконец подводят меня, и я сползаю на пол по стене.

У меня нет ни единого сомнения.

Я провожу пальцами по тому месту, где только что были его. Ну, он в перчатке, так что это не было прямым касанием, но ведь это тоже считается, да?

Только теперь мои губы действительно дрожат, а сердце бьется в смятении.

Это был он.

Тот, кого я не должна хотеть.

Глава вторая. Анника

– Ты уверена, что никто сюда не входил?

Уверена ли я, что это и в самом деле параллельный мир и я скоро проснусь? Удивлена ли, что никто не замечает, как все дрожит у меня внутри?

Конечно.

Я абсолютно уверена, что со мной что-то не так, потому что цепляю свою самую лучезарную улыбку, когда смотрю на брата.

Джереми, который ввалился в комнату и теперь нависает надо мной, высокий, мускулистый и совершенный клон нашего отца. Типа, серьезно, папа получает пять с плюсом за безупречное копирование.

Брат на шесть лет старше меня, поэтому я для всех словно ребенок. Мой день рождения будет через полтора месяца, но в моих мыслях этот день уже наступил.

Кроме того, благодаря отличной учебе я смогла перескочить через класс и раньше поступить в университет. Факт, от которого мой брат не то чтобы в восторге.

Он всегда был кем-то вроде смертельно опасного тигра, сторожащего мою дверь. Я получила возможность дышать спокойно, когда он уехал из Штатов в университет на несколько лет раньше меня.

Ну, возможность дышать спокойно – это громко сказано, ведь я по-прежнему оставалась под еще более удушающей опекой и защитой папы.

Вот почему я так упорно старалась поступить в университет. Но, естественно, подать документы я могла лишь в те, что находятся рядом с местом учебы Джереми. Либо так, либо мне пришлось бы остаться в Нью-Йорке.

Подумав, я решила, что брат в этом случае меньшее из двух зол.

Я прибыла на остров Брайтон в начале этого семестра. Он располагается неподалеку от южного побережья Великобритании. С тех пор как я воссоединилась с братом, ко мне вернулось неуловимое чувство удушья, будто за мной наблюдают и контролируют меня каждую секунду.

Я натягиваю свитер, потому что черта с два я стану разгуливать перед братом в своей короткой, способной любого довести до греха футболке.

Совсем недавно тебе это не казалось проблемой.

Я заглушаю этот тоненький голосок в голове и пренебрежительно вскидываю руку.

– Я спокойненько пребывала себе в царстве грез, пока этот охранник не разбудил меня. Мне что, уже выспаться нельзя?

Сыграно идеально.

Ну правда.

Будь это кто-либо другой, они бы оставили меня в покое, но это Джер. Лидер Язычников, прозванный дьяволом, и наследник папиной мафиозной империи.

Дома ждут, когда он закончит магистратуру и вернется на свое место в самом сердце нью-йоркской Братвы.

Весь этот университетский опыт лишь трамплин для него, возможность вобрать в себя как можно больше силы, прежде чем вновь оказаться там, где ему суждено быть.

Ястребиным взглядом он осматривает всю комнату, останавливаясь на отдельных вещах, словно бы видя его следы.

Кажется, что Джереми в состоянии унюхать запах кожи его перчаток и почувствовать чужое тепло, исходящее от моего тела.

Мои губы дрожат при воспоминании о том, как незваный гость касался их, а в ушах звенит. По-хорошему звенит. Так, что я по-прежнему слышу в голове его голос.

Его слова.

Мой Чайковский – так я, кстати, говорю вместо «мой бог», потому что именно в нем корень моей духовности.

Приди в себя уже.

– Ты не слышала никакой возни? – напирает Джер с настойчивостью охотничьего пса, выслеживающего добычу.

– Ничего такого, не считая громкого голоса охранника. Что случилось? Он сказал, было какое-то проникновение?

– Да. В пристройке произошла попытка поджога.

– П-поджога?

Охренеть. Я знала, что запах сажи как-то связан с огнем. Значит ли это, что за поджогом стоял именно он?

Вместо того чтобы задать вопрос об этом и вызвать у Джера подозрения, я спрашиваю:

– Все целы?

Факт остается фактом: этот особняк – комплекс Язычников, и основатели клуба, друзья моего брата, живут здесь. Не говоря уже о постоянно находящихся здесь охранниках и нескольких работниках.

Все мои мысли заняты вторжением, но не до такой степени, чтобы забыть о других людях. Даже если они не уступают в сумасбродстве моему брату.

– Никто не пострадал, и мы потушили пожар прежде, чем он поглотил пристройку, – сообщает Джереми.

– Фух! Рада, что обошлось без жертв. – По нескольким причинам. – Ты знаешь, кто это совершил?

– Пока нет, но я найду виновных. – Он делает шаг ко мне. – Ты уверена, что все в порядке? Тебе что-нибудь нужно?

– Выспаться, помнишь?

Он взъерошивает мне волосы, и его губ касается редкая улыбка. Я не могу широко не улыбнуться в ответ, прекрасно понимая, что мой брат – человек суровый, и мне не стоит воспринимать его теплоту как должное.

Мне уже повезло оказаться в коротком списке тех, на кого Джереми не наплевать.

– Прости, что помешал твоему сну, Аннушка.

Так они с папой называют меня. Аннушкой. Русское ласковое обращение, образованное от имени Анника.

– Извинения принимаются, но хватит уже ерошить мне волосы. Я больше не ребенок.

– Для меня ты по-прежнему милая малышка.

– Джер!

– Что?

– Я достаточно взрослая, чтобы самостоятельно о себе позаботиться.

– Я этого не слышал.

Я фыркаю.

– Хорошо, но можно мне завтра вернуться в общежитие?

Джереми учится в Королевском Университете, одном из двух университетов-титанов на острове Брайтон, который существует на деньги мафии. Другой же, Королевский Элитный Университет, был основан и финансируется старинными богатыми британскими семьями.

Эти высшие учебные заведения и их студенты не выносят друг друга. Эта вражда выливается в спорт и соперничество между тайными клубами.

Студенты готовы перегрызть друг другу глотки, и это еще мягко сказано.

Поэтому тот факт, что я учусь на факультете искусств в Королевском Элитном Университете – или сокращенно КЭУ – и живу в общежитии, не дает покоя моему брату.

Поэтому он иногда и настаивает на том, чтобы я оставалась здесь – в особняке Язычников.

Он уверяет, что хочет лишь защитить меня, но это скорее желание контролировать каждый мой шаг.

– Пока нет, – говорит он, подтверждая мои мысли. – Побудь здесь еще несколько дней.

– Но, Джер…

– Это для твоей же безопасности.

Я хочу застонать от безысходности, но меня прерывает хриплый голос, доносящийся из-за двери.

– Что, мать вашу, происходит с людьми посреди ночи? Неужели нельзя просто поспать спокойно в этой богом забытой дыре?

В комнату врывается высокий и подкачанный полуобнаженный парень, отпинывает подальше пушистую ручку и пристально смотрит на нас налитыми кровью глазами.

Или, скорее, на Джереми.

Мои статус и фамилия давно вычеркнули меня из поля зрения Николая.

Хвала Чайковскому.

Он жуткий мудак, мафиозный принц и, как и мы, является частью нью-йоркской Братвы. Он весь забит татуировками и постоянно ходит по пояс раздетым. Серьезно, мне интересно, носит ли он что-то помимо шорт на пары или все в университете тоже удостаиваются чести смотреть на его полуголое тело?

Он прислоняется массивной спиной к стене.

– Что за хрень происходит?

– Был пожар. – Брат наклоняет голову в сторону своего друга. – И надень-ка футболку.

– Футболки переоценены. И ты сказал: пожар? Почему меня никто не разбудил?

– Тебя нигде не было.

– Уверен? Потому что я спал внизу лестницы. Или, может, за ней. Ни хера не помню.

– Если ты вообще спал.

– На что это ты намекаешь, мать твою?

Джереми еще раз взъерошивает мои волосы и выходит из комнаты вместе с Николаем. Несмотря на то что Николай на несколько лет младше Джереми, они стали близкими друзьями с первого дня знакомства.

Мой брат – тихий стратег, который прибегает к насилию лишь в крайнем случае, в то время как Николай – неуправляемый кровожадный монстр.

Пока я смотрю им в спины, не могу отделаться от легкого чувства дискомфорта при осознании того, какое будущее их ожидает.

Полное крови, мафиозных войн и жестоких стычек. И хотя Николай идеально вписывается в эту картину, я не хочу представлять Джереми в таком свете.

Пусть даже и знаю, что он может быть намного хуже.

– И какой мудак это устроил? – спрашивает Николай у Джереми, когда они выходят. – Я расхерачу его жизнь, сожгу его труп и залью пепел кровью.

– Есть у меня одно предположение.

Я машинально делаю шаг к двери, но Джереми бросает на меня взгляд, который я не могу до конца интерпретировать, а затем закрывает ее за собой.

Отрезая для меня всякую возможность услышать его предположение.

Не мог же он догадаться, кто это был?

Верно?

* * *

Тихие шепотки раздаются вокруг меня, как назойливое гудение пчел.

Наши с Джереми имена, как и нашу фамилию, тихо произнесли уже десятки раз.

Я по-прежнему улыбаюсь любому, с кем встречаюсь взглядами, и даже спрашиваю, как у них дела. Говорю комплимент внешнему виду и добавляю, как сильно мне понравился их последний ролик в «ТикТок» или пост в «Инстаграме»¹.

Каждый из них улыбается в ответ, и даже если они и дальше шепчутся обо мне, то по большей части в позитивном ключе.

«Поверить не могу, что это сестра того самого Джереми Волкова. Она просто прелесть».

«Куколка».

«Милашка».

«Прекрасная балерина».

Я душа компании, пиар-агент, отвечающий за репутацию Джера, и претендент номер один на роль защитника интересов семьи.

Говорят, что единственный способ обрести популярность и любовь – это идти по головам и быть последней гадиной, но я верю в то, что этого можно добиться и хорошим отношением.

Верю, что нужно быть общительной и дружелюбной ради общего блага.

Если бы я еще могла не давать чужому мнению разъедать меня изнутри, было бы просто идеально.

Я останавливаюсь, когда мне на плечи ложится чья-то рука.

– О. Эм. Гэ. Ты жива! Хвала богам и всем возможным религиям.

Ава обходит меня, и выглядит это довольно забавно, учитывая огромную виолончель у нее за спиной.

Она осматривает каждый дюйм моего тела, даже похлопывает меня по лицу, чтобы убедиться, что ничего не изменилось.

А я разглядываю ее. Сегодня на подруге розовая юбка и белый топ модного кроя. Я не знаю никого элегантнее ее, кроме, пожалуй, моей мамы.

У нас с Авой схожие характеры. Мы поладили в первую же встречу около двух месяцев назад, когда меня зачислили в КЭУ. В результате я сблизилась также и со всеми ее друзьями. Они с девчонками даже позволили мне переехать в их отдельный блок в общежитии, несмотря на то что я единственная из них американка, которая не понимает их одержимости рыбой с жареным картофелем.

Я усмехаюсь.

– Привет, я соскучилась.

Она обнимает меня и целует в щеку.

– Тоже чертовски по тебе соскучилась, сучка. Каковы шансы, что твой братец прекратит свой жалкий патриархат и позволит тебе вернуться в общежитие?

– В данный момент? Нулевые.

Она тяжело вздыхает, взяв меня под локоть.

– Ты правда в порядке? Все только и говорят, что о пожаре в особняке Язычников.

– Я спала как убитая, – лгу я сквозь зубы. – Пока меня не разбудили всем этим шумом.

– Это, наверное, было так страшно. Представить не могу, каково это – проснуться посреди ночи и узнать о нападении.

– Я бы не назвала это нападением.

– Да это точно оно. Вероятно, целью был твой брат или его друзья-Язычники. Типа, серьезно, с чего он взял, что это место безопаснее для тебя, чем наше маленькое общежитие?

– Понятия не имею. – Возможно, с того, что у него там охранники.

– Пусть Сес поговорит с ним. Ее явно не пугает его аура «темного властелина»… Помяни черта!

Мы заходим в кафетерий, где часто обедаем. Под «мы» я имею в виду Аву, Сесили, Глиндон – девочек, с которыми я живу, – а также Ремингтона, Брэндона и… его.

Парня с глазами цвета океана и грозным видом.

Когда мы подходим к столу, Сесили и Реми препираются по поводу картошки фри, а Брэн пытается вмешаться и помирить их. Я нигде не вижу Глиндон и его.

Я стараюсь не обращать внимания на узел в груди, но ничего не выходит.

Мы с Авой занимаем свободные места, и я улыбаюсь Брэну, когда мы встречаемся взглядами.

– Где Глин?

– Удивительно, что ты интересуешься этой предательницей, если честно, – фыркает Ава. – Вероятно, она сейчас где-то в поисках Х.

Брэн отодвигает тарелку, сморщив нос.

– Не хотел бы я представлять такое с участием своей сестренки.

Ава закидывает в рот ломтик картошки.

– Поэтому я и сказала «Х» вместо «хер».

Реми ухмыляется, слегка подвинувшись.

– Кто-то сказал «хер»?

– О, вы только посмотрите. Кое-кто признает себя таковым. – Сесили скрещивает руки на груди поверх футболки, на которой нарисован милый котик с пистолетом, стреляющий словами: «Пиу-пиу, мудила».

– Таковым? – Губы Реми растягиваются в улыбке Чеширского Кота, и это нисколько не умаляет красоты его лица с симметричными чертами. – Скажи это, Сес. Х-Е-Р. Не будь ханжой.

Она откидывает назад копну серебристых волос.

– Ханжой? Мне ближе понятие личных границ.

Реми зевает, сделав вид, будто сейчас уснет.

– Разбудите мою светлость, когда эта зануда начнет жить по-настоящему.

Так себя называет Реми – «моя светлость» – из-за своей аристократической крови. И пусть все остальные видят это как проявление высокомерия, мне это кажется невозможно милым.

По натуре он беззаботный ангел – хотя Ава и Сесили поспорили бы, что он скорее дьявол-гедонист². Реми был одним из первых, кто сразу же принял меня с распростертыми объятиями, и я никогда этого не забуду.

– Прекрати. – Брэн толкает его локтем.

Сесили уже готова к тысячному заходу их препирательств, но затем видит меня и отступает.

– О, Анни. Ты как?

– В полном порядке. Ава проводила осмотр.

– Это точно. – Подруга поглаживает виолончель. – Снаружи она в порядке.

– Они знают, кто это сделал? – спрашивает Сесили.

– Понятия не имею. Ты же знаешь, что я не вмешиваюсь в их дела. – Я достаю контейнер с едой, улыбаясь.

У меня ОКР, и меня могут стриггерить крошечные детали вроде той, что один из моих контейнеров для салата стоит не вровень с остальными.

Сердце ударяется о ребра, а шум кафетерия постепенно заглушается.

Я быстро открываю контейнеры, полные полезной еды, расставляю их перед собой и выдыхаю лишь тогда, когда все идеально разложено.

Медленно, но верно звуки внешнего мира возвращаются ко мне.

– Кто еще это мог быть? – Реми откидывается на спинку стула, потягивая холодный кофе. – Скорее всего, Змеи.

– Разве они не из того же университета? – спрашивает Ава. – Более вероятно, что у нашего клуба будут претензии к ним.

Брэн качает головой.

– Элита теперь не то чтобы в плохих отношениях с Язычниками. Змеи же, однако, были унижены ими, особенно после недавнего налета на их особняк, и более склонны к тому, чтобы действовать против них.

– Это все какой-то кошмар, – говорит Сесили. – Кто-то же мог пострадать в этом пожаре.

– Жертв нет. – Я передаю слова Джереми. – Не беспокойся.

– И все же. Мне это не нравится. – Она прикусывает нижнюю губу, затем лезет в свой рюкзак и выуживает оттуда лиловую ручку с пушистыми перышками. – Я нашла ее у себя в ящике, но я ей больше не пользуюсь, поэтому сразу подумала о тебе, Анни.

Я хватаю ее обеими руками.

– Это так мило. Спасибо!

– Не за что.

Разговор о вражде между тремя клубами, двумя из Королевского Университета – Язычниками и Змеями – и одним из КЭУ – Элитой – все продолжается и продолжается.

Они говорят о войне, соперничестве и мести, но я не то чтобы обращаю на это внимание.

Мой взор то и дело устремляется ко входу, чтобы разглядеть знакомый высокий силуэт. Я почти заканчиваю есть, но его так и не видно.

И о нем никто не говорит.

Поэтому я, просияв, спрашиваю непринужденным тоном:

– Кстати, а где Крейтон?

– О, Крей-Крей? – говорит Реми, громко хлюпая. – Наверное, где-то спит. Мое отродье сказал, что мало спал прошлой ночью.

Интересно почему.

Что я еще считаю восхитительным в личности Реми, так это то, что он называет Крейтона своим отродьем. Они кузены по материнской линии, но Реми абсолютно точно экстраверт, усыновивший Крейтона.

Я даю им возможность вновь вернуться к обсуждению пожара и махинаций клубов, а затем говорю, что скоро вернусь.

Скорее всего, этого не случится, но крохотная ложь во благо никому еще не навредила.

Обычно я бы отправилась волонтерить в местный приют для животных, поскольку у меня нет дневных пар, но это я сделаю позже.

Убрав контейнеры обратно в сумку, я выскальзываю из кафетерия и направляюсь на факультет бизнеса. По пути я приветствую любого, кто говорит «Привет» или хотя бы смотрит на меня.

Часть меня понимает, что все эти люди хотят завоевать мою благосклонность лишь из-за дурной славы моего брата и статуса мафиози отца, но это не страшно.

По крайней мере, Ава и остальные любят меня за то, какая я есть, а не из-за фамилии.

Несмотря на желание некоторых студентов, я не останавливаюсь, чтобы поболтать.

Видите ли, я на задании.

Мне хватает ровно десяти минут, чтобы дойти до беседки, расположенной за зданием факультета бизнеса. И действительно, кто-то лежит на скамейке в тени. Скрытый от прохожих и невольных наблюдателей.

Деревянная беседка находится в уединенном уголке на заднем дворе, где не так много студентов.

Именно поэтому, думаю, ему здесь и нравится.

Единственная причина, почему я знаю об этом месте, это то, что Реми с готовностью предоставляет мне любую информацию, стоит только попросить.

Я останавливаюсь и смотрю в хмурое небо, где тучи скрывают солнце каждые несколько секунд, словно бы взбешенные тем, что оно имеет дерзость выглядывать из-за них.

Сделав глубокий вдох, я стараюсь идти как можно более непринужденно. Но даже если никто вокруг этого не видит, я чувствую, как одеревенели мои ноги. Как что-то давит мне на грудь. Как дрожат губы.

Приди в себя.

Парень, который лежит на скамейке, согнув ногу и положив руку под голову, кажется таким безмятежным.

На нем джинсы с низкой посадкой и худи, которое задралось, немного обнажая пресс и ярко выраженные косые мышцы живота.

Я сглатываю, с усилием пытаясь сосредоточить взгляд на его лице.

И это точно не лучшая идея.

Его лицо не назовешь иначе как царственным. Он обладает той красотой, что обращает на себя внимание без лишних слов: острая линия подбородка, высокие скулы и четко очерченные губы.

Его каштановые волосы, коротко стриженные по бокам и длинные на макушке, растрепаны, будто по ним не раз проходились пальцами, и это самая красивая прическа из тех, что я видела. Я всегда задавалась вопросом, каковы будут на ощупь эти длинные прядки.

Задавалась вопросом.

И это все, что я делала с тех пор, как встретила этого человека-загадку. Я задавалась вопросами, воображала и грезила.

Но все это с треском рухнуло под тяжестью безрадостной реальности.

Он не хочет иметь со мной ничего общего. Или, по крайней мере, мне так казалось.

Суть в том, что я должна радоваться его незаинтересованности. Это к лучшему, учитывая то, что моя судьба уже была предрешена с момента моего рождения.

Я определенно не хочу, чтобы он пострадал из-за меня.

Но в подобные моменты ловлю себя на том, что подбираюсь все ближе к нему, желая разгладить складку между его густых бровей.

Заставить ее исчезнуть.

В мгновение ока он хватает меня за руку, и я сглатываю, когда он медленно открывает глаза.

Насыщенно голубые, с черным ободком.

Те же самые глаза, что и у человека в маске, который посетил меня прошлой ночью.

Глава третья. Анника

Я не могу нормально дышать.

Да я даже думать нормально не могу.

Я представляла этот момент с тех пор, как узнала эти глаза. Глаза-хамелеоны цвета океана с редкой гетерохромией, которую я не видела ни у кого, кроме него.

Именно так называются серые пятнышки в его голубых глазах. Гетерохромия. Совершенное несовершенство, которое является частью его сути.

Это первое, что привлекло мое внимание. И хотя многие бы сказали, что добиться моего внимания не составит труда, никто не знает, что его невозможно удержать надолго.

Да, я продолжаю хорошо относиться к этим людям, помню их имена и спрашиваю об их новых постах в социальных сетях, но все это притворство. То, что привлекло меня в них в первую очередь, давно уже увяло и умерло.

Крейтон – исключение из этого правила. Мой интерес к нему поначалу был таким же, как ко всем остальным, – слабым, вполне нормальным, бесстрастным.

Постепенно это переросло в безграничную мощную заинтересованность, охватившую меня целиком.

Мое внимание к нему не угасло. Скорее, наоборот, оно становилось все сильнее с каждой нашей встречей, с каждым украдкой брошенным взглядом. С каждым прикосновением.

Хоть они никогда и не были чувственными по своей природе.

В отличие от того, что происходит сейчас.

Моя рука дрожит в руке Крейтона, хотя, скорее, речь о пальце. Это все, что он держит – или сжимает – в своей ладони. Всего лишь палец.

Он убирает его от лица, а затем отпускает, как будто это что-то ничтожное. За очевидным равнодушием в его взоре кроется нечто гораздо худшее – отвращение.

Знакомое чувство сжимает мне грудь, а затем следует едва уловимая боль где-то за ребрами.

Не обращая внимания на дрожь в пальце, который только что отпустил, Крейтон резко садится. Мне приходится сделать шаг назад, чтобы не столкнуться с ним.

Мой Чайковский.

Ему и правда пора перестать так хаотично двигаться.

Или, может, это мне стоит не так сильно дергаться.

Обняв сумку, я сажусь рядом и озаряю его своей лучшей улыбкой.

– Привет! Я не видела тебя за обедом, поэтому подумала, может, ты голоден?

Он не отвечает, но ему и не надо. Как бы я ни пыталась вытянуть из него хоть слово за те несколько недель, что мы знакомы, но лишь пришла к горькому выводу, что он просто не из разговорчивых.

И хуже того, он выводит эту молчанку на новый уровень, заставляя меня чувствовать себя ничтожнее, чем грязь на его дизайнерской обуви.

Для справки, это бьет по моему самолюбию. Обычно я могу завести дружбу с кем угодно. Я рассказываю остроумные истории, улыбаюсь, и все поддаются моим чарам по щелчку пальцев.

Единственное исключение – эта гора мышц ростом в шесть футов и четыре дюйма³.

Но я ни за что не сдамся.

Поэтому я залезаю в сумку и достаю лиловый контейнер – не тот, из которого я ела, – и кладу ему на колени.

– Я приготовила дополнительный обед, не салат; знаю, ты такое не любишь. Джер умирал с голоду с утра, так что я сделала ему креветок, а это то, что осталось.

На самом деле все наоборот, и меньшая порция досталась моему брату – прости, Джер, – но Крейтону не надо об этом знать.

Он смотрит на контейнер с долей привычного неодобрения. У Крейтона постоянно такой отсутствующий взгляд, по которому невозможно понять, что он чувствует. Это хуже любой маски и гораздо эффективнее камуфляжа.

И всякий раз, когда он смотрит на что-то, никогда не знаешь, собирается он это погладить или просто убить голыми руками.

Мой взор скользит по его рукам, небрежно лежащим на коленях. Дело в том, что благодаря Крейтону я обнаружила у себя новый фетиш – руки.

Или, может, он всегда у меня был и просто стал более заметным, когда Крей возник на горизонте.

У него большие ладони с длинными пальцами и выступающими венами. Множество вен извиваются на тыльной стороне его рук, в движении которых есть что-то зловещее.

Я быстро отвожу взгляд, иначе точно произойдет конфуз, где я залью слюнями все вокруг.

Крейтон по-прежнему смотрит на контейнер, наморщив в задумчивости лоб, и я думаю, что он отбросит обед так же, как и мой палец.

Этого не происходит.

Но он его и не открывает.

Лишь тупо пялится на него. После хватает контейнер, сжимая крышку своими испещренными венами руками, и начинает вставать.

– Ты мог бы сказать, что собираешься навестить меня ночью, и я бы приоделась по такому случаю. Разве что… ты хотел увидеть меня полуобнаженной?

Он замирает, садится обратно и склоняет голову так, чтобы смотреть на меня. Синева его глаз неуловимо темнеет и становится безжалостной.

Я не привыкла к подобному от Крейтона. Максимум, что я получала от него, – безразличие, но это?

Похоже на то, будто он раздумывает, как лучше сломать мне шею.

Жар поднимается к ушам, и я подавляю приступ страха, грызущий меня изнутри.

Я старательно продолжаю улыбаться.

– Я знаю, что это был ты. Видишь ли, может, я не настолько внимательна к деталям, но тебя выдали глаза. Не переживай, Джереми не в курсе. Он, конечно, заподозрил, что кто-то был у меня в комнате, но мне удалось отвлечь его внимание и…

В одно мгновение я говорю, а уже в следующее к моему рту резко прижимается рука.

Как и прошлой ночью.

Он с силой дергает меня вбок так, что я ударяюсь спиной о деревянный столб беседки.

Только в этот раз на нем нет перчаток, и я дышу прямо сквозь его пальцы. Нет больше запаха сажи и кожи. Сейчас он пахнет свежим бельем только из сушилки в смеси с его естественным пряным ароматом.

– Чего ты хочешь?

Его вопрос застает меня врасплох. Не только потому, что он говорит низким скрипучим голосом с сексуальным британским акцентом, но также и из-за того, что он считает, будто я рассказываю ему все это, потому что мне что-то нужно.

– М-м-м, – мычу я ему в руку.

– Я позволю тебе говорить только в том случае, если ты объяснишь мне, чего хочешь. Если продолжишь болтать, я снова тебя заткну.

Я киваю, и он медленно опускает руку. Но вместо того, чтобы отступить, остается так близко, что мне трудно нормально дышать.

Иногда я думаю, что он понимает, какой именно эффект оказывает на людей – и меня в том числе, – и делает это специально.

Он по-прежнему врывается без приглашения с единственным намерением – оставить после себя лишь опустошение.

– Зачем ты пришел прошлой ночью в особняк Язычников? Зачем поджег пристройку? Не думала, что у тебя есть проблемы с клубом и его членами. Ты ведь даже не относишься к Элите, так что тебе нет никакого смысла делать что-то такое, верно?

Он снова тянется ладонью к моему рту, и я поднимаю обе руки в воздух.

– Ладно-ладно. Нет нужды меня затыкать, но я не скажу тебе, чего хочу, пока ты не признаешься, зачем это сделал.

Он смотрит на меня. Безучастно. Его отказ более чем очевиден.

Я вздыхаю.

– Тогда, наверное, я расскажу Джереми о том, что ты не только поджег его собственность, но еще и проник в комнату его сестры. Увы. Не могу гарантировать, что он не обойдется с тобой жестоко.

– Если бы ты хотела рассказать ему, то уже бы это сделала. – Спокойный глубокий тембр его голоса разносится вокруг меня эхом, словно песня.

Та, что преследует меня во сне и наяву.

– Я хотела дать тебе шанс, и я это сделала, но ты решил не пользоваться им. Это печально. Последний шанс передумать?

– Расскажи ему.

– Ты… ты блефуешь.

– Нет, ты.

– Ч-что?

– Ты так сильно ненавидишь конфликты, что прячешься от них, как страус. По этой же причине ты не дала тому охраннику войти прошлой ночью, а затем прикрыла меня. Это совершенно несвойственно для тебя – собственноручно создавать конфликты, так что да, ты блефуешь, Анника.

У меня отвисает челюсть.

О. Мой. Чайковский.

Прошу, скажите мне, что я не сплю и он действительно сказал все это. О, и он так много знает обо мне.

Я не думала, что он в действительности знает обо мне хоть что-то, не говоря уже о характере.

Возможно, я недооценила то, насколько он внимателен к деталям.

– Ладно, ладно, ты можешь пока не говорить мне причину. Когда-нибудь мы это обсудим. – Я сцепляю и расцепляю пальцы рук, лежащие на коленях. – Но ты спросил, чего я хочу, верно?

Он приподнимает брови, и как, черт возьми, этого может быть достаточно, чтобы у меня в животе запорхали бабочки?

Как будто этого мне было мало, крохотная часть меня нашептывает, ноет и абсолютно точно ворчит по поводу того, к чему я клоню.

«Это неправильно, и ты это знаешь».

«Ты только навлечешь на него беду и пожалеешь об этом».

Но я не могу просто проигнорировать другую часть, ту, что тоскует, существует на взятом взаймы кислороде и нуждается в том, чтобы почувствовать, каково это – быть живой. Не только притворяться счастливой, популярной и любимой, но и действительно вдохнуть жизнь в уединенное существование.

И все же мой голос звучит тихо и неуверенно.

– Я хочу, чтобы ты проводил со мной по часу каждый день. Наедине.

– И что мы будем делать?

– Я не знаю, да что угодно. Разговаривать, просто сидеть здесь, читать, есть, может, ходить по магазинам… – Он хмуро смотрит на меня, и я иду на попятную: – Никаких магазинов, поняла. Можем фильмы смотреть.

– Фильм длится больше часа.

– Э-э, ладно. И никаких фильмов. Но мы можем делать все остальное.

– Нет.

Сердце сжимается в груди, но я заставляю себя улыбаться.

– Почему?

– Я не буду с тобой встречаться.

– Я… я и не прошу тебя со мной встречаться.

Ладно, может, я и просила. Но какого черта он такой конченый мудак? Нельзя, что ли, ранить людей чуть понежнее?

– Так тем лучше. – Его лицо, мимика и тон – все будто сковано льдами Северного Ледовитого океана. – Никаких свиданий у нас не будет.

– Чисто гипотетически, и только гипотетически, потому что такого никогда не будет, но почему ты не хочешь встречаться со мной?

Он снова тянется рукой к моему лицу, и я замираю, когда он двумя пальцами приподнимает подбородок. Меня пронзает разряд тока, словно медленно надвигающаяся буря.

Напряжение нарастает, липнет к коже и ломает кости. Я дрожу, но по-прежнему не могу оторвать взор от этих глаз цвета океана.

Они снова темные, что свидетельствует о перемене настроения их владельца.

Не знаю, связано ли это изменение с моими словами или с тем, что за последние двенадцать часов он касался меня чаще, чем за все те недели, что мы знакомы.

Но я попалась в его сети.

Без возможности пошевелиться.

Я совершенно скована прикосновением его худых мозолистых пальцев. Они впиваются в мою чувствительную кожу, словно смертоносный кнут.

Когда он говорит, его низкий глубокий голос едва не парализует меня.

– Чисто гипотетически у меня извращенные вкусы и склонность к насилию. Ты просто охренеть какая хрупкая, и я сломаю тебя за секунду.

* * *

– Как ты, ангелочек?

Внутренне встряхнувшись, я пытаюсь сосредоточиться на сияющем лице своей матери.

Мы общаемся по «ФейсТайму», как самые крутые мама с дочкой, потому что так оно и есть.

Если Джереми считается копией папы, то я – мамина успешная попытка, версия 2.0. Хочу заметить, что никогда не смогу добиться ее элегантности, но у нас одинаковые тонкие черты лица, каштановые волосы – хотя мои длиннее – и округлые глаза. Но в моих много вкраплений серого, как у папы. Ее же более отчужденные, как будто в них скрыта трагическая история. И я знаю, что это правда. Давным-давно, еще до моего рождения, мама не была так счастлива, как в течение всей моей жизни.

Еще одно, в чем мама всегда превосходила меня, это балет. Лия Волкова была одной из самых известных прима-балерин в труппе «Нью-Йорк Сити балет»⁴. Все детство я наблюдала за ее выступлениями – тайком, потому что ей бы это не понравилось, – и была заворожена. Во что бы то ни стало я хотела быть как она, взлетать в небеса и точно знать, куда приземлиться.

Хочу ли я того же сейчас? Не совсем. Я на перепутье и не понимаю, стоит мне сосредоточиться на учебе или вместо этого стремиться стать профессиональной балериной. Я влюбилась в балет в четыре года, но до сих пор ловлю себя на том, что больше склоняюсь к получению образования. Поскольку карьера балерин обычно коротка, я не хочу, чтобы потом мне было нечем заняться.

Это если мое будущее еще не решено.

– О, ну ты знаешь. Все по-старому. – Я показываю рукой в направлении моей комнаты в особняке Язычников. – Играю пленницу Джера по приколу. Меняю башню из слоновой кости на золотую клетку и обратно.

Она с трудом сдерживает улыбку.

– Это не смешно.

– Знаю, знаю. Просто ты такая очаровательная, когда возмущаешься со всем этим сарказмом.

– Спасибо, но я предпочитаю быть красивой, а не очаровательной, учитывая мой статус в университете и попытки казаться старше. И серьезно, мам, ты не можешь поговорить с Джером, чтобы он дал мне немного свободы? Такими темпами я умру молодой, а мой призрак начнет постить вдохновляющие видео в «ТикТоке».

На ее лице видны морщинки от смеха.

– Я пыталась, а он сказал, что просто оберегает тебя.

– Это отговорка, чтобы запереть меня.

– Та, с которой твой отец полностью согласен. Ты ведь знаешь, что он не хотел выпускать тебя из поля зрения.

– Потому что я девочка?

Ее глаза становятся нежно-голубыми.

– Потому что у него слишком много врагов, и он беспокоится о твоей безопасности.

Я выпячиваю нижнюю губу, излишне ее надувая.

– Так я его слабость?

– Мы трое – да, но мы и его сила тоже, Анни. Ты ведь знаешь об этом, правда?

– Знаю. Но это по-прежнему отстойно.

– Я понимаю. Прости.

– Не извиняйся. Это не твоя вина, и я все понимаю. Так и должно быть. Я просто ворчу. Хватит обо мне. Как дела дома? У вас все хорошо? Скучаете по мне?

– Безумно. Теперь я пытаюсь убедить твоего отца найти нам дом на острове Брайтон, чтобы мы могли жить рядом с тобой.

– Пожалуйста, не надо. Папа же притащит с собой целую армию.

– Думаешь?

– Еще бы. Помнишь последний раз, когда мы были в России на Рождество? У меня мурашки при мысли о том количестве охранников. А когда я спросила его: «Тебе не кажется, что это слишком?» – он ответил: «Ни в коем случае». – Я изображаю папин невозмутимый голос, и мама начинает смеяться. Она даже это делает царственно.

– Ты такая проказница.

– Ты все равно меня любишь.

– О, конечно. – Она вздыхает.

Затем я тоже вздыхаю. Мысль, донимавшая меня каждый миг во сне и наяву, выходит на первый план, и я замолкаю, чтобы подобрать слова.

– Слушай, мам.

– Да, ангелочек?

– Папа подыскивает мне потенциальных женихов?

Она слегка хмурит брови.

– Почему ты так думаешь?

– Разве не такова моя судьба?

– Ты еще маленькая. Твой отец не станет выдавать тебя замуж так рано.

– Скоро мой день рождения. И так ли важно, сделает он это сейчас или через несколько лет?

– О, Анни. Ты поэтому с таким дьявольским упорством добивалась того, чтобы уехать учиться? Ты думала, что осталась всего пара лет, прежде чем у тебя отнимут свободу?

– Разве это не так?

– Адриан никогда бы не заставил тебя выйти за кого-то против воли. У тебя совсем нет веры в своего отца?

– У меня совсем нет веры в его мир. Наш мир. Где женщины лишь броский аксессуар для того, кто готов заплатить больше. Я осознаю, что от меня ждут укрепления альянса Братвы с любым, кого они сочтут достойным.

– Я не позволю сделать тебя пешкой в их игре, только через мой труп.

– Спасибо, мам. Но я не хочу быть причиной бед нашей семьи. Когда пахан⁵ прикажет папе выдать меня замуж за одного из сыновей других главарей или в одну из преступных группировок, единственное, что ему останется, это согласиться.

– Он этого не сделает.

– Тогда его объявят предателем и заставят уйти.

– Анни…

– Все хорошо, мам. Я давно смирилась с этой участью. Ну или не смирилась. Приняла, скорее.

– Нет, не хорошо. – Она придвигается ближе к телефону с серьезным выражением лица. – Да, мир, в котором мы живем, жесток, но это не означает, что мы с папой не встанем на твою сторону. Кроме того, если влюбишься, кто посмеет заставить тебя выйти замуж за незнакомца?

Я размыкаю губы.

Точно.

Как так получилось, что я никогда не думала об этом раньше? Ну, я думала, но не считала, что это что-то изменит.

Так было до сих пор, пока мама только что не подтвердила это.

Папа не заставит меня выйти замуж против воли, но у него появится более весомая причина отказывать желающим, если у меня действительно будет парень.

У меня никогда его не было. Конечно, я флиртовала и заводила столько знакомств, сколько вообще возможно, но формально не вступала в отношения. Это бы означало втянуть бедного парня в прямую конфронтацию с папой, Джереми и их столь же безжалостными охранниками.

От одной мысли о хмуром лице Коли, папиного старшего охранника, меня бросает в дрожь. Он бы разорвал беднягу в клочья еще до того, как тот успел бы представиться папе.

Ужас.

Но если для меня это будет означать избавление от жестокой судьбы, тогда, может, стоит попробовать.

– Анни? Ты еще здесь? – Голос мамы вырывает меня из размышлений.

– Э-э, да. В чем дело?

– Не говори папе то, что только что сказала мне, иначе он расстроится.

– Из-за чего это я расстроюсь?

Лицо мамы озаряет широкая улыбка, когда он подходит сзади, наклоняется и целует ее в макушку.

О-о-о.

Я хочу такого же мужчину, как папа. Он груб со всеми, кто не является частью его семьи, и вам правда не захотелось бы столкнуться с ним в темном переулке – или даже при свете дня, – но к маме он всегда относится как к королеве.

Как к центру своего мира.

Как к человеку, который рассеивает его тьму.

Он гладит ее по щеке.

– Я искал тебя, Леночка.

– Меня не было всего полчаса.

– Все равно слишком долго.

– Э-э, ау? Я же здесь. Спасибо, что заметили.

Папа наконец смотрит на телефон в руках мамы и улыбается, насколько это вообще можно назвать улыбкой, учитывая, что он нереально крутой главарь мафии.

Плевать, кто что говорит. Песенка этих болванов из нью-йоркской Братвы давно была бы спета, если бы не стратегический ум папы.

– Аннушка, разве у тебя уже не поздно?

– Нет, и ты не можешь заставить меня отключиться, чтобы побыть с мамой наедине, пап. Серьезно, мое сердце разбито.

– Ты драматизируешь. Ты говорила с ней полчаса.

– Но, папа…

– Спокойной ночи, Аннушка. Мы любим тебя.

Он забирает у мамы телефон, и она смеется, а затем визжит, когда звонок прерывается.

Блеск. Теперь я знаю, чем мои родители займутся ночью.

Я плюхаюсь на кровать и смотрю на сверкающие лиловые штуковины, свисающие с потолка.

Разум наполняется всякого рода мыслями. Первая – это то, что мне необходимо найти способ обмануть судьбу.

Ладно, может, это и не самое первое, потому что я не могу перестать думать о вчерашних словах Крейтона.

Склонность к насилию.