Kitabı oxu: «Шестьсот пятьдесят километров»
Глава 1. Ветер на Литейном
В ту ночь Вера Лаврова опаздывала на мост.
Она поняла это у Шпалерной, когда телефон показал час тридцать две, а до середины Литейного оставалось ещё метров четыреста. Литейный разводили в час сорок, и каждый петербуржец знал, что мост не ждёт никого: ни влюблённых, ни таксистов, ни реставраторов, задержавшихся в мастерской из-за упрямого листа восемнадцатого века.
Вера прибавила шаг. Под мышкой у неё была плоская картонная папка, перетянутая тесьмой. Внутри лежали двенадцать листов кальки - копии с карты Петербурга 1792 года, которую мастерская восстанавливала уже третий месяц. Оригинал остался в сейфе, а копии Вера несла домой, чтобы до утра сверить линии каналов. Половины этих каналов давно не существовало, их засыпали ещё при Николае, но на старой бумаге они текли так же уверенно, как Нева под мостом.
Белая ночь стояла над городом прозрачная и тихая, как вода в стакане. Небо над Выборгской стороной было не тёмным, а жемчужным, с розовой полосой у самого края. На набережной собирались люди: туристы с телефонами наготове, парочки, компания студентов с гитарой, пожилой мужчина с фотоаппаратом на треноге. Все ждали, когда огромные пролёты медленно поднимутся к небу.
Вера ступила на мост, когда до разводки оставалось шесть минут. Она шла быстро, почти бежала, и думала о бабушке, которая не ляжет спать, пока внучка не вернётся. Ангелине Павловне было восемьдесят два года. Она уверяла, что не волнуется, а сама сидела у окна с остывшим чаем и смотрела на улицу.
На середине моста ветер ударил сбоку. Невский ветер всегда приходит без предупреждения: только что было тихо, и вдруг воздух становится плотным, как ладонь. Папка дёрнулась в руках. Тесьма, которую Вера завязала наспех, соскользнула, картон раскрылся, и верхний лист кальки взмыл в воздух.
Лист перевернулся в воздухе и пошёл вверх. Вера ахнула и кинулась за ним. Лист пролетел над её головой, качнулся над перилами и устремился к воде.
И тут чья-то рука перехватила его в полёте.
Мужчина стоял у перил, чуть ссутулившись, будто разглядывал механизм под пролётом. Он поймал лист так спокойно, словно ловил их каждый день. Потом аккуратно, двумя пальцами, развернул его к свету и посмотрел.
- Это ваше? - спросил он.
- Моё! - Вера наконец перевела дух. - Спасибо. Если бы он улетел, меня бы убили.
- Кто?
- Начальница мастерской. Хотя нет, она бы не убила. Она бы очень тихо сказала: «Вера Андреевна, я в вас разочарована». Это хуже.
Мужчина улыбнулся. Улыбка у него была неожиданно мальчишеская, совсем не подходившая к серьёзному лицу и коротко стриженным волосам с ранней сединой на висках.
- Это карта, - сказал он, не отдавая лист. - Старая. Вот здесь Фонтанка, а здесь… это что, канал? Я такого не знаю.
- Лиговский. Его засыпали в девятнадцатом веке. Там сейчас Лиговский проспект.
- Надо же. А мост? Вот этот, у Летнего сада, - он показал на крошечный значок, - он деревянный?
- Деревянный. Тогда почти все были деревянные. Простите, мне правда надо бежать, мост сейчас…
За её спиной раздался протяжный звук сирены. Вера обернулась. Полицейские уже перекрывали проход, люди с той стороны махали руками, кто-то смеялся. Над серединой моста вспыхнули огни.
- Девушка, отойдите от края! - крикнул в мегафон полицейский. - Мост разводится!
Вера стояла и смотрела, как её дорога домой уходит в небо. Пролёты поползли вверх с таким скрежетом, будто кто-то волок по асфальту чугунную ванну. Фонари на них накренились и поехали следом. Внизу открылась чёрная вода, и по ней сразу, не дожидаясь, проскочил катер с туристами.
- Кажется, это я вас задержал. - Мужчина виновато потёр затылок.
- Кажется, да, - ответила Вера и вдруг рассмеялась. - Ну вот. Теперь до без четверти пять.
- Вам на ту сторону?
- Мне на ту сторону. Бабушка меня убьёт. Вот она точно убьёт, в отличие от начальницы.
Они отошли к перилам на левом берегу, к началу моста, где стояли все остальные. Вера достала телефон и написала бабушке: «Мост развели, я на этой стороне, не волнуйся, приду к пяти, ложись спать». Ответ пришёл через секунду, как будто Ангелина Павловна держала телефон в руке: «Я не сплю. Ты одна?»
Вера посмотрела на незнакомца. Он всё ещё держал в руке её карту и с любопытством изучал её в свете фонаря.
«Не одна. Меня спасли от катастрофы», - написала она.
«Хороший человек?» - пришёл ответ.
«Пока не знаю».
«Узнай», - написала бабушка и прислала смайлик с поцелуем, который она освоила только в прошлом году и теперь ставила везде.
Вера убрала телефон.
- Отдадите карту? - спросила она.
- Простите. - Он протянул ей лист. - Я засмотрелся. Профессиональная деформация.
- Вы картограф?
- Нет. Я мосты строю.
Вера так и застыла с тесёмкой в руках.
- Серьёзно?
- Серьёзно. Я инженер-конструктор. Проектирую мосты. В основном автомобильные, иногда пешеходные. Сюда приехал на конференцию по мостостроению. Завтра доклад, а я вместо того, чтобы спать, хожу и смотрю, как у вас разводят пролёты. Хотелось вживую увидеть механизм Литейного. Он, между прочим, был первым в мире разводным мостом, где…
Он осёкся.
- Простите. Я опять.
- Нет, продолжайте, - сказала Вера. - Мне правда интересно. Я про Литейный знаю только то, что он опасный. Говорят, тут под водой камень, Вуоккатти, древний, языческий. И на этом мосту больше всего самоубийств. Бабушка говорит, что Литейный - мост с характером.
- Камень, кстати, правда был. - Он кивнул. - Его рвали, когда ставили опоры, и долго не могли взять. Были погибшие. Отсюда и легенды. - Он подумал. - А насчёт характера ваша бабушка права. У этого - скверный.
- Как у людей.
- Как у людей. Только мосты честнее: если трещина, её хотя бы видно.
Она протянула ему руку.
- Вера.
- Илья. - Он пожал её ладонь осторожно, как будто она была из той же кальки, что её карта. - Илья Соколов. Из Москвы.
- Я так и подумала.
- Почему?
- Когда я подбегала, вы кому-то жаловались в трубку, что споткнулись о бордюр. У нас так не говорят.
Он засмеялся.
- Сдаюсь. А вы, судя по всему, коренная петербурженка.
- В четвёртом поколении. С перерывом на блокаду, когда прабабушку эвакуировали. Но она вернулась, как только смогла.
Разведённый мост стоял над водой, как раскрытая книга. Вера вдруг подумала именно так - раскрытая книга, две половины которой кто-то развернул к небу. Она реставрировала книги восьмой год, и все сравнения у неё рано или поздно сводились к переплётам, корешкам и форзацам.
Люди на набережной постепенно расходились. Студенты с гитарой ушли к Летнему саду, фотограф сложил треногу. Илья и Вера остались стоять у гранитного парапета.
- Что вы будете делать три часа? - спросил Илья.
- Обычно в таких случаях я иду к подруге на Чайковского. Но Лена сейчас в отпуске в Карелии. Можно посидеть в круглосуточной кофейне. Или просто гулять. В белые ночи по городу ходит полгорода.
- А можно я буду гулять с вами? - спросил он и тут же добавил: - Если это неуместно, скажите. Я пойму. Незнакомый мужчина ночью, из Москвы…
- Это почти приговор, - серьёзно сказала Вера.
- Почти, - согласился он.
- Но вы спасли мою карту. Это смягчающее обстоятельство.
Они пошли вдоль Невы, мимо Летнего сада. Знаменитая решётка, чёрная с золотом, тянулась слева. За ней в зелёном полумраке белели статуи. Пахло сырой листвой, речной водой и чем-то сладким - наверное, цвела липа.
- Расскажите, что вы делаете с картой, - попросил Илья.
- Я реставратор. Работаю в мастерской при библиотеке на Садовой. Восстанавливаем старые книги, карты, рукописи. Эта карта попала к нам в ужасном состоянии. Её хранили в сыром подвале, бумага покрылась плесенью, местами слиплась. Часть надписей выцвела совсем. Мы её чистили, укрепляли, восполняли утраты. А теперь мне нужно восстановить контуры, которые почти пропали. Я сделала кальки с разных частей и сверяю их с другими картами того времени.
- То есть вы как бы склеиваете то, что разорвалось.
- Можно и так сказать.
- Значит, у нас похожие профессии, - сказал Илья. - Я соединяю берега, вы соединяете времена.
Вера остановилась и посмотрела на него.
- Вы это заранее придумали?
- Нет. Честно. Это у меня случайно вышло. Обычно я говорю гораздо скучнее. Про нагрузки, пролёты и марки бетона.
- Расскажите про нагрузки, - сказала она. - Мне правда интересно.
И он рассказал. Про то, что мост - это всегда компромисс между тяжестью и лёгкостью. Что мост, который совсем не гнётся, долго не простоит. Что на большие мосты закладывают расчёт на ветер, на снег, на землетрясения, на толпу людей, которые одновременно встанут на пролёт, чтобы смотреть салют. Что даже идеально построенный мост живёт: дышит, вздрагивает, расширяется летом и сжимается зимой.
- Поэтому между секциями оставляют деформационные швы, - сказал он. - Специальные промежутки. Если их не оставить, мост от жары разорвёт.
- Промежутки, чтобы не разорвало, - повторила Вера. - Красиво.
- Это не красиво, это физика.
- Физика тоже бывает красивой.
Он хмыкнул и ничего не ответил, только пошёл медленнее. Вера почему-то смутилась.
К трём часам они дошли до Дворцового моста, который тоже стоял разведённым, огромный, с огнями на поднятых крыльях. Вдоль гранитного спуска сидели люди. Кто-то пил шампанское прямо из бутылки, кто-то целовался. Мимо проплыл прогулочный катер с громкой музыкой, и туристы на палубе махали руками.
Они сели на ступени у воды. Гранит был холодный, и Илья, не говоря ни слова, снял свою лёгкую куртку и положил ей под спину. Вера хотела отказаться, но не стала. Кофе, который они взяли по дороге в автомате на Миллионной, был едва тёплый и отдавал картоном, но они допили его до дна.
- Вы давно в Москве живёте? - спросила она.
- Всю жизнь. Родился в Измайлово. Там и сейчас живёт мама. Мы с ней и с сестрой. Отец ушёл, когда мне было десять. Ну, то есть не ушёл, а умер. Сердце. Сорок один год. Был тоже инженером. Мосты строил.
- Простите.
- Да ничего, давно было. - Илья помолчал. - Я тогда решил, что тоже буду строить мосты. Наверное, хотел закончить то, что он не успел. Детская логика. Но потом оказалось, что мне это правда нравится. А вы? У вас есть родители?
Вера ответила не сразу.
- Мама с папой погибли, когда мне было семь. Авария на трассе под Лугой. Мы ехали к друзьям на дачу. Я была на заднем сиденье, пристёгнутая. Отделалась сломанной рукой. Меня вырастила бабушка. Папина мама. Ангелина Павловна. Ей сейчас восемьдесят два, и она до сих пор считает, что я хожу по городу без шапки.
- А вы ходите?
- Сейчас июнь.
- Это не ответ.
Вера рассмеялась.
- Хожу. Но только летом.
Она сама не понимала, почему так легко рассказывает ему всё это. Про аварию она говорила редко, почти никогда. Даже Глебу, с которым прожила три года, рассказала только через полгода после знакомства. А здесь - первый встречный, ночь, Нева, и слова сами идут.
Может быть, так действуют белые ночи. Говорят, в эти недели люди делают глупости, в которых потом не раскаиваются. Или раскаиваются, но не очень.
- А почему реставрация? - спросил Илья.
- Бабушка всю жизнь проработала в Публичке. В библиотеке. Я выросла среди книг. В детстве она брала меня с собой на работу, и я сидела в углу хранилища и читала всё подряд. Однажды увидела, как реставратор работает с рукописью семнадцатого века. Старичок, руки дрожат, а когда берёт кисточку - перестают. Я смотрела на него часа два, не дыша. Он восстанавливал букву. Одну букву. Заглавную, с завитками, как цветок. И когда закончил, она была как живая. Мне было двенадцать, и я решила, что хочу так же.
- Возвращать к жизни.
- Наверное. Не дать исчезнуть. Мне кажется, всё, что было по-настоящему, должно остаться. Хоть где-то.
Илья кивнул. Помолчали. Молчать с ним почему-то было не неловко. Вода плескалась у ступеней. Над Петропавловской крепостью небо становилось светлее, розовая полоса переползала всё выше.
- Знаете, о чём я думаю? - спросил Илья.
- О чём?
- Если бы ваш лист улетел, мы бы с вами никогда не познакомились. А если бы ветер был на полсекунды раньше, вы бы уже стояли на той стороне. Один порыв ветра. Вероятность - почти нулевая.
- Вы инженер, вы мыслите вероятностями.
- А вы?
- А я реставратор. Я мыслю тем, что уже случилось. Если случилось, значит, так и должно было быть. Теперь это надо сохранить.
Он посмотрел на неё внимательно.
- Хорошо, - сказал он. - Тогда давайте сохраним.
В половине пятого они вернулись к Литейному. Город уже совсем проснулся, хотя было так рано: дворники мели тротуары, по набережной проехала поливальная машина, оставив на асфальте блестящий след. На мосту снова собирались люди - те, кто, как и Вера, застрял на этом берегу.
В четыре сорок пять пролёты дрогнули и пошли вниз. Медленно, тяжело, с утробным гулом. Илья смотрел на механизм, почти не мигая, как ребёнок смотрит на фокусника.
- Видите, - сказал он тихо, - вот здесь противовес. Он весит почти как сам пролёт. Поэтому такую махину могут поднять относительно небольшие двигатели. Всё дело в равновесии.
- Всё дело в равновесии, - повторила Вера.
Пролёты сошлись. Загорелся зелёный, полицейские убрали ограждение. Люди потянулись на мост.
Вера и Илья пошли вместе. На середине моста, на том самом месте, где ветер вырвал у неё лист, она остановилась.
- Вот здесь, - сказала она.
- Вот здесь, - согласился он.
На другом берегу она обернулась, чтобы попрощаться, и обнаружила, что совсем не хочет прощаться.
Глава 2. Калька с номером
Он проводил её до дома. Это было недалеко: Вера жила с бабушкой на улице Академика Лебедева, в старом доме с высокими окнами, напротив корпусов Военно-медицинской академии. Они шли по пустому Литейному проспекту, потом свернули на набережную, и Илья всё время смотрел по сторонам, как будто хотел запомнить каждый дом.
- Вы так смотрите, будто завтра сдавать экзамен по этой улице, - сказала Вера.
- Я пытаюсь запомнить дорогу, - ответил он. - На случай, если придётся вернуться.
- Зачем?
Он ничего не ответил, только улыбнулся.
У подъезда они остановились. Утро было уже совсем светлое, солнце поднималось над крышами, и в окнах верхних этажей горели золотые отблески. На четвёртом этаже, в угловом окне, шевельнулась занавеска.
- Это бабушка, - сказала Вера, не поднимая головы. - Она нас видит. Сейчас будет разглядывать вас в бинокль.
- У неё есть бинокль?
- Театральный. Перламутровый. Ещё дедушкин. Она с ним ходит в Мариинку. Шучу, не только в Мариинку.
Илья поднял голову и вежливо кивнул в сторону окна. Занавеска резко задёрнулась.
Вера расхохоталась.
Потом оба замялись. Прощаться было вроде бы рано и уже пора. Илья переминался с ноги на ногу. Вера теребила тесьму папки.
- У меня в двенадцать доклад, - сказал он. - А в семь вечера «Сапсан» обратно.
- Значит, вам надо поспать хотя бы пару часов.
- Наверное.
- А то вы на докладе перепутаете мосты с картами.
- Я уже перепутал, - сказал он. - Вера, можно ваш номер? Я понимаю, что это звучит… В общем, я бы хотел вам написать. Если вы не против.
Она посмотрела на него и вдруг поняла, что ждала этого вопроса последние два часа.
- Телефон у вас есть?
Он похлопал себя по карманам и растерянно улыбнулся.
- Сел. Ещё у Дворцового. Я фотографировал разводку и не заметил.
- Инженер.
- Инженер, - признал он.
Вера раскрыла папку. Под листами карты лежали чистые обрезки кальки, которые она всегда носила с собой на случай, если придётся что-то срочно перерисовать. Она достала карандаш, вытащила небольшой обрезок и написала на нём свой номер. Цифры на полупрозрачной бумаге смотрелись странно, будто плавали в воздухе.
- Держите. Только не потеряйте. Калька летает.
- Я заметил.
Он взял обрезок двумя пальцами, так же бережно, как держал тогда её карту, и сунул в нагрудный карман рубашки и для верности застегнул пуговицу. Вера заметила это движение и почему-то покраснела.
- Ну, - сказал Илья. - Спасибо за ночь.
- Это вам спасибо. Вы спасли мою репутацию.
- А вы - мою командировку. Иначе я бы так и ушёл в гостиницу смотреть сериалы.
Он протянул ей руку, и Вера пожала её. Потом он неожиданно наклонился и очень легко, почти не касаясь, поцеловал её в щёку. От него пахло речным ветром и немного кофе, который они пили в три часа ночи из автомата на Миллионной.
- До свидания, Вера-реставратор, - сказал он.
- До свидания, Илья-мостостроитель.
Он ушёл быстро, не оборачиваясь, и Вера смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол. Только тогда она поняла, что не спросила ни где он остановился, ни как называется его конференция. Только имя. Илья Соколов. Из Москвы. В Москве, наверное, тысячи Ильей Соколовых.
«Ничего, - подумала она. - Он позвонит. Или не позвонит. Тогда это была просто белая ночь».
Бабушка ждала её в прихожей. Ангелина Павловна была маленькой, сухой и очень прямой женщиной с белоснежными волосами, уложенными в аккуратный узел. Даже в пять утра на ней был шерстяной кардиган, застёгнутый на все пуговицы, и брошь с камеей на воротнике. Бабушка никогда не выходила из спальни неодетой. «Женщина должна быть готова к визиту в любое время», - говорила она. Вера не помнила, чтобы к ним кто-нибудь приходил в пять утра, но спорить было бесполезно.
- Ну? - спросила бабушка.
- Что «ну»?
- Не делай вид, что не понимаешь. Высокий, плечи хорошие, держится прямо. Седина ранняя - значит, много думает. Ботинки чистые, несмотря на ночь. Кто это?
- Бабуль, ты же сказала, что не будешь смотреть.
- Я сказала, что не буду волноваться. Про смотреть я ничего не говорила. - Ангелина Павловна поджала губы. - Чай будешь?
- Буду.
Они сидели на кухне, где на подоконнике росли герани в глиняных горшках, а над столом висела старая медная лампа с зелёным абажуром. Вера рассказывала про мост, про лист кальки, про Летний сад и Дворцовую набережную. Бабушка слушала, не перебивая, помешивая ложечкой чай с лимоном.
- Москвич, - сказала она наконец.
- Москвич.
- Мосты строит.
- Строит.
- Отец умер, мать одна. Сестра есть.
- Есть. Младшая. Даша.
Бабушка помолчала, глядя в окно.
- Твой дед тоже был москвич, - сказала она неожиданно.
Вера подняла глаза от чашки.
- Дедушка Андрей? Он же из Пскова.
- Андрей из Пскова, - согласилась бабушка. - Я не про Андрея.
- А про кого?
Но Ангелина Павловна уже поднималась из-за стола, собирая чашки.
- Иди спать, - сказала она. - Тебе в одиннадцать на работу. И сними наконец эти джинсы, они протёрты на коленке.
- Бабуль, они так задуманы.
- Никто в здравом уме не задумывает дыру на коленке.
Вера ушла в свою комнату, но ещё долго лежала без сна, глядя в потолок с лепной розеткой и думая о двух вещах сразу. О том, как Илья положил обрезок кальки в нагрудный карман. И о том, что бабушка впервые за двадцать два года упомянула какого-то другого мужчину, кроме деда.
В мастерскую она пришла с опозданием на двадцать минут, и Марина Евгеньевна, начальница, только приподняла бровь.
Мастерская располагалась в старом крыле библиотеки, в длинной комнате со сводчатыми окнами. Здесь всегда пахло клейстером, пергаментом и немного лавандой: Марина Евгеньевна держала на подоконнике мешочки с сушёной лавандой от моли. На широких столах лежали книги в разной степени разобранности. Одни без переплёта, со стопкой отдельных тетрадей. Другие ещё в старых обложках, потрескавшихся, с оторванными уголками. На отдельном столе под стеклом лежала та самая карта.
- Сверили? - спросила Марина Евгеньевна.
- Почти, - ответила Вера. - Мне нужно ещё пару дней.
- Вера Андреевна, у вас такой вид, будто вы не спали.
- Я не спала.
- Работали?
- Гуляла.
Марина Евгеньевна сняла очки и посмотрела на неё с неожиданным интересом.
- По белым ночам?
- По белым ночам.
- Одна?
- Марина Евгеньевна!
- Я ничего не спрашиваю, - сказала начальница, снова надевая очки. - Я просто радуюсь. Вы последний год жили так, будто у вас в жизни одни переплёты. После того вашего… как его…
- Глеба.
- Вот-вот. Знаете, что я вам скажу как человек с тридцатилетним стажем? Книга, которую не открывают, гибнет быстрее, чем та, которую читают. Бумаге нужен воздух.
Вера села за свой стол и попыталась работать. Она сверяла линии каналов, переносила контуры, отмечала утраты. Но мысли всё время возвращались к мосту. Телефон лежал рядом, экраном вверх, и молчал.
В половине первого он не зазвонил. В час тоже. «У него доклад, - сказала она себе. - Потом обед. Потом он поедет в гостиницу за вещами. А потом поезд. Он сядет в вагон и забудет. Или потеряет кальку. Или постирает рубашку вместе с ней».
В два часа дверь мастерской открылась, и на пороге появилась Таня с вахты.
- Вер, там к тебе пришли. Говорит, по поводу карты.
Вера похолодела. По поводу карты могли прийти только из отдела хранения, и это никогда не было к добру.
Она вышла в коридор и остановилась.
У окна стоял Илья. В костюме, при галстуке, немного помятый, с картонной коробкой в руках. Он выглядел так, будто проспал не больше часа, но глаза у него были весёлые.
- Я подумал, что лучше один раз увидеть, чем сто раз позвонить, - сказал он. - Телефон до сих пор заряжается в гостинице. Я сбежал с банкета после доклада.
- Как вы меня нашли?
- Вы сказали: мастерская при библиотеке на Садовой. Библиотека на Садовой одна. А на вахте сидит очень бдительная женщина, которая три раза спросила, кто я такой. Я сказал, что консультант по карте 1792 года. В каком-то смысле это правда. Я же её видел.
Вера прислонилась к подоконнику: ноги вдруг стали ватные.
- А что в коробке?
- Пышки, - сказал Илья. - С Большой Конюшенной. Мне сказали, что это главное петербургское блюдо. Я отстоял очередь двадцать минут. Там все говорили «поребрик», и мне было стыдно.
Она взяла коробку. Пышки были ещё тёплые, щедро посыпанные сахарной пудрой.
- У нас в мастерской нельзя есть, - сказала она. - Сахарная пудра - враг бумаги.
- Тогда пойдёмте есть на улицу. У вас есть перерыв?
Перерыв у неё был в час, и он уже прошёл. Вера оглянулась на дверь мастерской. Марина Евгеньевна стояла в проёме, скрестив руки на груди, и смотрела на Илью поверх очков. Потом она коротко кивнула.
- Вера Андреевна, у вас перерыв. Сорок минут.
- Спасибо, Марина Евгеньевна.
- Не мне спасибо. Молодой человек, вы осторожнее с пудрой.
- Буду, - серьёзно сказал Илья.
Они сидели в Екатерининском саду, на скамейке, откуда был виден памятник императрице. Ели пышки. Пудра сыпалась ему на тёмный пиджак, он отряхивался, размазывал её ещё сильнее и к третьей пышке махнул рукой.
- Как доклад? - спросила Вера.
- Не помню, - честно ответил Илья. - Кажется, нормально. Мне задавали вопросы, я отвечал. Один профессор из Новосибирска сказал, что у меня интересный подход к расчёту ветровых нагрузок. Я, наверное, рассказывал про ваш лист.
- Не может быть.
- Может. Я сказал, что ветер - самая непредсказуемая сила. Что можно рассчитать любую нагрузку, но ветер всегда найдёт способ удивить. Кто-то засмеялся. А профессору понравилось.
Вера посмотрела на него. Он был совсем не похож на Глеба. Глеб умел очаровать кого угодно за пять минут, а через десять забыть, как этого человека зовут. Илья слушал так, будто потом ему придётся всё это пересказывать на экзамене.
- Вы правда сбежали с банкета?
- Правда.
- Ради пышек?
- Ради того, чтобы попрощаться как следует, - сказал он. - Утром у подъезда было не так. Я ушёл и сразу понял, что не так. Как будто чертёж не дорисовал. Вы знаете, что это такое - недорисованный чертёж? Я потом не сплю.
- Знаю, - тихо сказала Вера. - Это как незаконченный переплёт. Он лежит на столе, и ты думаешь о нём по ночам.
Они помолчали.
- Я хочу приехать снова, - сказал Илья. - Можно?
- Это же другой город. Шестьсот пятьдесят километров.
- Шестьсот пятьдесят километров - это четыре часа на «Сапсане». Меньше, чем некоторые москвичи едут от дома до работы в пробках.
- Вы так шутите?
- Я так считаю. Я инженер. Я всё считаю.
Вера доела последнюю пышку и отряхнула руки.
- Приезжайте, - сказала она. - Если захотите.
- Я уже захотел.
На вокзал она не пошла. Это было бы слишком. Они попрощались у дверей библиотеки, и он снова поцеловал её в щёку - на этот раз чуть дольше. А в восемь пятнадцать, когда Вера ехала в метро домой, пришло первое сообщение с незнакомого номера.
Это была фотография. На откидном столике «Сапсана», рядом со стаканом чая, лежал обрезок кальки с её номером. Сквозь полупрозрачную бумагу проступал узор пластиковой столешницы. Под фотографией было написано:
«Калька не улетела. Я держал её всю дорогу двумя пальцами, как вы учили. Подъезжаем к Твери. За окном бесконечные берёзы. Я уже скучаю по поребрикам».
Вера улыбнулась так широко, что женщина напротив посмотрела на неё с удивлением.
Она набрала ответ, стёрла, снова набрала. Потом написала просто:
«Привет, Илья-мостостроитель. Бабушка спрашивает, хорошо ли вы поели».
Ответ пришёл через минуту:
«Передайте бабушке, что я съел двенадцать пышек и одну ватрушку. И что я обязательно вернусь, чтобы она могла посмотреть на меня в бинокль ещё раз».
Вера убрала телефон и уставилась на схему метро над дверью так, будто видела её впервые. Поезд нёсся под землёй к «Площади Ленина», а она думала о другом поезде, который в эту минуту летел по ровной стальной нитке на юго-восток, всё дальше и дальше.
Шестьсот пятьдесят километров. Четыре часа на «Сапсане». Илья говорил об этом как о пустяке, и Вере очень хотелось ему верить.
Глава 3. Голосовые после полуночи
Первое голосовое сообщение пришло в двенадцать сорок ночи, через три дня после его отъезда.
До этого они переписывались. Коротко, осторожно, как будто оба боялись спугнуть что-то хрупкое. Он писал ей утром: «Доброе утро, Петербург». Она отвечала: «Доброе утро, Москва». Днём он присылал фотографии - пролёт строящейся развязки на МКАДе, бетонную опору в лесах, чертёж на мониторе. Она отвечала фотографиями корешков: потрескавшийся сафьян, золотое тиснение, кожаный переплёт с медными застёжками. Вечером они писали друг другу длинные сообщения о том, как прошёл день, и каждый раз Вера ловила себя на том, что перечитывает его письма по три раза.
А на третью ночь он записал голосовое.
Она лежала в постели и уже почти спала, когда телефон тихо звякнул. На экране висела серая полоска с цифрами: две минуты сорок секунд. Вера поднесла телефон к уху.
«Привет, - сказал его голос, немного хриплый, немного смущённый. - Я не знаю, спишь ты или нет. То есть вы. Простите. Можно на ты? Мне кажется, после пышек мы уже можем на ты. Я сижу на балконе. У меня тут Измайловский парк, деревья, и сейчас кто-то внизу выгуливает собаку и разговаривает с ней, как с человеком. Говорит: «Буся, ну пойдём домой, у меня завтра совещание». А Буся не идёт. Буся нюхает куст. И я подумал, что у тебя сейчас, наверное, тоже светло. Белые ночи. А у нас темно. У нас уже настоящая ночь, звёзд нет, потому что Москва, но всё равно ночь. И я подумал, что мы с тобой сейчас в разном времени суток, хотя часы показывают одно и то же. Вот. Это глупо. Спокойной ночи».
Вера прослушала сообщение, потом ещё раз - с того места, где Буся нюхает куст. Потом села в кровати, включила лампу и записала ответ.
«Привет. Можно на ты. Давно можно было. У меня правда светло. Я лежу в кровати, а за окном небо такое, как будто сейчас восемь вечера. Я завешиваю окно двумя шторами, иначе не уснуть. Бабушка говорит, что все петербуржцы в июне немного сумасшедшие, потому что не спят. И я сейчас тоже не сплю. Слушаю тебя. Передай Бусе, что куст - это важно. Иногда надо нюхать куст, даже если у хозяина совещание. Спокойной ночи, Москва».
Через минуту пришёл ответ, тоже голосовой, восемь секунд:
«Буся передаёт, что ты её понимаешь. Это редкость. Спокойной ночи, Петербург».
С тех пор это стало их ритуалом.
Голосовые после полуночи. Каждую ночь, в любую погоду. Иногда минута, иногда десять. Илья рассказывал о работе - о том, что его бюро получило большой заказ на проектирование моста через Оку под Нижним Новгородом, что это может стать главным проектом его жизни, что он уже видит его во сне. О том, как спорил с главным инженером из-за марки стали. О маме, которая звонит ему каждый вечер в девять и спрашивает, поел ли он. О сестре Даше, которой двадцать пять, которая работает медсестрой в Склифе и курит тайком от мамы на лестнице.
Вера рассказывала о мастерской. О том, как они наконец восстановили контур Лиговского канала на карте и Марина Евгеньевна сказала «неплохо», что было высшей похвалой. О книге стихов Тютчева 1854 года издания, которая попала к ним с пятном от вина на сорок третьей странице - кто-то сто семьдесят лет назад пролил бокал, читая эти стихи, и Вере хотелось знать, кто это был и что с ним случилось. О бабушке, которая выучила слово «голосовые» и теперь каждое утро спрашивала: «Ну что, твой мостостроитель опять тебе в ухо говорил?»
Они говорили обо всём. О книгах, которые любили в детстве. Он - «Двадцать тысяч лье под водой». Она - «Маленькую хозяйку большого дома» Джека Лондона, которую нашла в бабушкином шкафу в девять лет и не понимала половину, но плакала в конце. О том, чего боятся. Он - высоты, что было смешно для мостостроителя. Она - пустых квартир. О том, что хотели бы успеть.
«Я хочу построить мост, который простоит двести лет, - сказал он однажды. - Чтобы через двести лет кто-нибудь по нему шёл и даже не думал, кто его строил. Это и есть хороший мост. Когда про строителя не думают, потому что мост просто есть. Как воздух».
«А я хочу однажды восстановить книгу, которую все считали погибшей, - ответила она. - Совсем погибшей, безнадёжной. И чтобы она снова открылась. И кто-то её прочитал».
Они перешли на «ты» в тот же вечер, и это получилось так естественно, что Вера потом не могла вспомнить, как они разговаривали раньше.
На пятнадцатый день Илья написал:
«Я взял билет. Пятница, 19:00, Ленинградский вокзал. В Питере в 23:00. Это нормально?»
Вера сидела в мастерской над переплётом и уронила костяную гладилку на пол.
«Это нормально», - написала она и тут же добавила: «Ты где будешь жить?»
«В гостинице у Московского вокзала. Я уже забронировал. Не волнуйся, я не буду проситься к вам с бабушкой в бинокль».
«Бабушка, между прочим, спрашивает, когда ты приедешь. Она хочет тебя накормить».
«Я боюсь бабушку».
«Правильно. Все боятся бабушку».
Она встречала его на Московском вокзале. Стояла на перроне в синем платье, которое купила специально, и злилась на себя за то, что купила специально. «Сапсан» подходил медленно, белый, длинный, с красной полосой. Вера смотрела на окна и не могла понять, в каком вагоне он едет. А потом увидела - он стоял в тамбуре седьмого вагона и махал рукой, как мальчишка.
Когда он вышел, они оба замерли. Две недели она слушала его в наушниках, а тут он стоял живьём: помятый после поезда, с сумкой через плечо и свежим порезом от бритвы на подбородке. Вера не знала, что делать с руками.
- Привет, - сказал он.
- Привет.
- Ты в синем.
- Я в синем.
- Тебе идёт.
- Спасибо.
Они стояли так, наверное, полминуты, а потом он просто шагнул вперёд и обнял её. Крепко, неловко, сумка съехала с его плеча и стукнула её по бедру. Вера уткнулась носом в его плечо и почувствовала тот же запах - кофе и чего-то свежего, как ветер. И наконец перестала думать, куда девать руки.
Они гуляли всю субботу. Он хотел увидеть всё: Исаакиевский собор, на колоннаду которого они поднимались, и Илья держался за перила побелевшими пальцами, потому что боялся высоты. Новую Голландию, где они пили лимонад на газоне среди молодых мам с колясками. Канал Грибоедова, по которому они проплыли на маленьком катере, и Илья всю дорогу комментировал мосты.
- Этот - Банковский, с грифонами. Цепной. Пешеходный. Видишь, грифоны держат цепи в зубах? На самом деле не держат, конструктивно они ничего не несут, просто украшение. Цепи крепятся внутри фигур.
- Ты разрушаешь мне детство.
- Прости. Это - Львиный. Тоже цепной. Тут львы, и тоже ничего не держат.
- Хватит! Скажи, что они держат.
- Хорошо. Они держат. Изо всех сил. Без них мост бы рухнул.
- Вот. Так лучше.
Вечером они пришли ужинать к бабушке.
Ангелина Павловна готовилась к этому визиту, как к приезду иностранной делегации. Она достала из буфета сервиз «Мадонна», который Вера видела на столе только на Новый год. Испекла пирог с капустой и вишнёвый штрудель по рецепту своей матери. Надела тёмно-синее платье с кружевным воротником и, конечно, брошь с камеей.
Илья принёс цветы - не розы, а большой букет садовых пионов, белых и розовых, которые он, как потом выяснилось, полчаса искал по всему Сенному рынку. И коробку конфет «Красный Октябрь», московских.
- Чтобы вы знали, что в Москве тоже делают что-то хорошее, - сказал он, протягивая коробку.
Бабушка взяла пионы, понюхала их и строго посмотрела на гостя.
- Пионы мои любимые. - Бабушка сощурилась. - Вера проболталась?
- Нет. Я сам. Мне показалось, что вам подойдут пионы.
- Почему?
Илья подумал.
- Потому что они пышные, но не кричат. Как старый Петербург.
Ангелина Павловна молча развернулась и ушла ставить цветы в вазу. Вера посмотрела на Илью округлившимися глазами.
- Это хорошо или плохо? - шёпотом спросил он.
- Не знаю. Она так ещё ни с кем не делала.
Ужин шёл как допрос в мягкой форме. Бабушка спрашивала Илью обо всём: где он учился (МИИТ, факультет мостов и тоннелей), кем была его мать (учительница русского языка, сейчас на пенсии), почему до тридцати двух лет не женат (не встретил), не курит ли он (бросил в двадцать пять), какие книги читает (последняя - «Лавр» Водолазкина, и он до сих пор о ней думает). Илья отвечал спокойно, честно, без попыток понравиться, и Вера видела, как бабушкино лицо постепенно смягчается.
В углу гостиной стояли старинные напольные часы в корпусе из красного дерева. Они достались бабушке от её отца и не ходили уже лет пятнадцать. Ангелина Павловна несколько раз вызывала мастеров, но все разводили руками: механизм старый, детали не найти, проще купить новые.
Илья подошёл к часам, пока бабушка резала штрудель.
- Можно я посмотрю? - спросил он.
- Смотрите. Их три мастера смотрели. Ничего не нашли.
Он открыл стеклянную дверцу, заглянул внутрь, осторожно потрогал маятник. Попросил фонарик. Вера принесла фонарик из прихожей. Илья лёг на пол прямо в своих хороших брюках и долго светил внутрь корпуса.
- Здесь не механизм, - сказал он наконец. - Механизм целый. Здесь часы стоят криво. Пол просел, и корпус наклонился на два-три градуса. Маятник задевает стенку. Нужно подложить что-нибудь под левую ножку.
Бабушка смотрела на него с недоверием. Илья попросил картон. Вера принесла обрезок переплётного картона из своих запасов. Он сложил его в несколько раз, приподнял тяжёлый корпус, подложил картон под ножку и выровнял часы по уровню в телефоне. Потом толкнул маятник.
Часы пошли.
Сначала неуверенно, с паузами, потом ровнее. Тик. Так. Тик. Так. По гостиной разнёсся звук, которого Вера не слышала с четырнадцати лет. Звук её детства.
Ангелина Павловна стояла с ножом для штруделя в руке и смотрела на часы. Потом медленно положила нож на стол. Вера увидела, что у неё дрожат губы.
- Пятнадцать лет, - сказала бабушка тихо. - Пятнадцать лет мне говорили, что их не починить. А надо было просто подложить картон.
- Иногда так бывает, - сказал Илья. - Ищешь сложную причину, а она простая. Просто всё стоит немного криво.
Бабушка повернулась к нему, и Вера с изумлением увидела, что у неё мокрые глаза. Ангелина Павловна тут же отвернулась и громко высморкалась в кружевной платок.
- Это часы моего отца, - сказала она. - Он их привёз из Риги в тридцать шестом. Они шли всю блокаду. Мама заводила их каждый вечер, даже когда у неё не было сил встать с кровати. Она говорила: пока часы идут, мы живы.
Илья ничего не ответил. Он просто стоял рядом с часами и слушал, как они тикают.
Когда они уходили, бабушка задержала его в прихожей.
- Илья, - сказала она. - Вы приезжайте. Чаще.
- Буду, - сказал он. - Ангелина Павловна, я обещаю.
В воскресенье вечером они сидели на Стрелке Васильевского острова, у самой воды, между двумя Ростральными колоннами. Солнце садилось где-то за Финским заливом, и Нева горела оранжевым, розовым и золотым. Над Петропавловкой кружили чайки. Илья должен был уезжать через три часа.
- Знаешь, что самое трудное в мостах? - спросил он.
- Что?
- Не пролёт. Не опоры. Самое трудное - это соединение. Место, где мост встречается с берегом. Там больше всего напряжения. Там всё может треснуть. Если соединение сделано плохо, никакой пролёт не спасёт.
- Почему ты мне это говоришь?
- Потому что я боюсь, - честно сказал Илья. - Шестьсот пятьдесят километров. Я в Москве, ты здесь. У меня работа, у тебя бабушка, мастерская, город. Я не знаю, как это соединить. Я инженер, я должен знать, а я не знаю.
Вера посмотрела на него. На его профиль на фоне горящей воды. На руки, которые так бережно держали её карту, её кальку, её бабушкины часы.
- Может, не надо знать сразу, - сказала она. - Может, надо просто начать строить. А потом смотреть, где нужно усилить.
Он повернулся к ней.
- Ты правда так думаешь?
- Я реставратор. Я никогда не знаю заранее, что найду под старым переплётом. Иногда там всё целое. Иногда - труха. Но я никогда не узнаю, если не открою.
Он молчал, щурясь на закат. Потом неловко, будто боялся промахнуться, взял её лицо в ладони и поцеловал.
Это был их первый настоящий поцелуй. На Стрелке, у воды, под крики чаек. Вера потом думала, что это было слишком красиво, как в кино, и что так не бывает. Но так было.
Когда они оторвались друг от друга, солнце уже коснулось горизонта.
- Ну вот, - сказал Илья. - Начали строить.
- Начали, - сказала Вера.
На Московском вокзале она провожала его до вагона. Стояла на перроне, пока поезд не тронулся, и махала рукой вслед, как в старых фильмах, и не стыдилась этого.
В полночь пришло голосовое:
«Я под Вышним Волочком. Здесь темно. А я всё ещё вижу Стрелку. Спокойной ночи, Петербург. Я вернусь через две недели. Я уже взял билет».
Вера записала ответ:
«Я тоже уже взяла. В Москву. Через четыре недели. Теперь моя очередь бояться твою маму».
Она услышала, как он смеётся в ответном сообщении, ещё до того, как он сказал хоть слово.
Глава 4. Другая столица
Москва обрушилась на неё сразу, на перроне Ленинградского вокзала.
Вера бывала в Москве и раньше - в детстве, с бабушкой, на экскурсии в Третьяковку, и пару раз по работе, на выставках реставраторов. Но тогда она смотрела на город из окна автобуса или из зала музея. Теперь она вышла из вагона, и город сразу втянул её в себя: в гул голосов, в запах выхлопных газов и жареных пирожков, в толпу, которая двигалась быстро и уверенно, как река в половодье.
Илья стоял у самого вагона с букетом ромашек.
- Ромашки? - удивилась Вера.
- Ты говорила, что пионы - это старый Петербург. А ромашки - это Москва. Простая, шумная и везде растёт.
- Ты только что это придумал.
- Да, - признался он. - На эскалаторе. Но ведь хорошо придумал?
Она засмеялась и поцеловала его прямо на перроне, на глазах у пассажиров, носильщиков и полицейского, который деликатно отвернулся.
Был конец августа. Лето уже заканчивалось, но жара стояла такая, что асфальт на Комсомольской площади казался мягким. Илья вёз её на своей старой серой «Шкоде» через весь город, и Вера смотрела в окно, не отрываясь. Высотка на площади трёх вокзалов, похожая на торт. Садовое кольцо, широкое, как река. Бесконечные потоки машин. Огромные рекламные экраны. Люди, люди, люди.
- У вас всегда так? - спросила она.
- Как?
- Громко.
Илья улыбнулся.
- Это ещё тихо. Это суббота, утро. Ты не видела Москву в понедельник в шесть вечера.
- И не хочу.
- Захочешь. Москва сначала бесит, а потом без неё скучно. Проверено на всех приезжих.
- Это ты про себя или про Москву?
- Про обоих, наверное.
Он жил на Первомайской, в двухкомнатной квартире на девятом этаже панельного дома семидесятых годов. Квартира досталась ему от деда. Мама и Даша жили в двух кварталах отсюда, в той самой квартире, где он вырос.
Вера ожидала увидеть берлогу холостяка и почти угадала: в раковине громоздились кружки, на спинке стула висели три рубашки сразу. Но в комнатах было светло, просто и очень много книг. В большой комнате у окна стоял огромный рабочий стол, заваленный чертежами. На стене висела старая чёрно-белая фотография: мужчина в каске стоит на фоне недостроенного моста и щурится на солнце.
- Это папа, - сказал Илья, заметив её взгляд. - Мост через Волгу под Ульяновском. Восемьдесят седьмой год. Мне здесь ещё года нет.
Вера подошла ближе. У мужчины на фотографии было лицо Ильи - то же спокойствие, та же складка у губ.
- Вы очень похожи.
- Мама говорит, что я похож на него всё больше. Её это и радует, и пугает.
- Почему пугает?
Илья помолчал.
- Потому что он умер в сорок один год. От работы. От того, что не умел останавливаться. Мама боится, что я такой же.
- А ты такой же?
- Не знаю, - честно сказал он. - Наверное, немного.
На балконе, том самом, откуда он записывал ей голосовые, стояли два раскладных стула и маленький столик. Внизу шумел Измайловский парк - огромный, зелёный, уходящий до самого горизонта.
- Вот здесь я и сижу по ночам, - сказал Илья. - И разговариваю с тобой.
Вера посмотрела вниз, на тропинки между деревьями.
- А где Буся?
- Буся гуляет в одиннадцать. Мы её дождёмся.
И они дождались. В одиннадцать вечера, когда уже совсем стемнело, на дорожке внизу появилась женщина в спортивном костюме с маленькой рыжей собакой. Собака немедленно направилась к кусту и уткнулась в него носом.
- Буся, пойдём домой, - донеслось снизу. - Ну пойдём, мне завтра рано вставать.
Вера расхохоталась так громко, что женщина подняла голову и посмотрела на балкон. Илья помахал ей рукой. Женщина, ничего не понимая, помахала в ответ.
Но всё это было вечером. А днём был обед у Нины Петровны.
Илья предупредил её заранее, ещё в машине.
- Мама у меня… - он подбирал слова. - Она хорошая. Очень. Но она немного… настороженная. После папы она осталась одна с двумя детьми. Работала в школе на полторы ставки, брала репетиторство. Всё тянула сама. Она привыкла держать всё под контролем. И она очень меня бережёт.
- Я поняла, - сказала Вера. - Она меня не полюбит.
- Я этого не сказал.
- Но подумал.
- Я подумал, что ей нужно время.
Нина Петровна встретила их на пороге. Это была невысокая полная женщина лет шестидесяти, с короткой стрижкой и внимательными серыми глазами за стёклами очков. В её лице было что-то от Ильи - разрез глаз, очертание подбородка. Только Илья улыбался сразу, а его мать, похоже, улыбалась по особым случаям.
- Здравствуйте, Вера, - сказала она. - Проходите. Обувь можете не снимать.
Вера всё-таки сняла.
Квартира была заставлена мебелью, как это бывает в домах, где давно живут и ничего не выбрасывают. Стенка с хрусталём. Ковёр на стене. Пианино, на котором стояли фотографии в рамках: Илья-первоклассник с букетом гладиолусов, Илья-выпускник в мантии, маленькая девочка с бантами - наверное, Даша. И везде, на каждой полке, - фотографии того же мужчины в каске.
Стол был накрыт так, будто ждали десять человек. Салат оливье, селёдка под шубой, котлеты, пюре, пирожки с луком и яйцом, домашние соленья. Вера, которая привыкла к бабушкиным изящным порциям на тонком фарфоре, слегка растерялась.
- Ешьте, - сказала Нина Петровна. - Вы худая. У вас там в Питере, наверное, не кормят.
- Мама, - сказал Илья.
- Что «мама»? Я просто говорю. Вы ешьте, Вера, не стесняйтесь.
Вера ела. Котлеты были потрясающие, и она честно сказала об этом. Нина Петровна чуть заметно кивнула, но лицо её не смягчилось.
А потом пришла Даша.
Она ворвалась в квартиру, как порыв ветра, - в медицинском костюме под расстёгнутой курткой, с мокрыми волосами, собранными в небрежный хвост, с тёмными кругами под глазами.
- Простите, простите! - закричала она с порога. - Смена затянулась, у нас ДТП на Третьем кольце, пять человек сразу. Я прямо с работы. Мам, я не переоделась, не ругайся. Где она? Где эта знаменитая Вера?
Вера поднялась из-за стола. Даша подошла к ней, посмотрела снизу вверх - она была на голову ниже - и вдруг крепко обняла.
- Ты настоящая, - сказала она. - А я думала, он тебя выдумал. Он про тебя три месяца говорит. Три месяца, Вера! Я уже думала, ему лечиться надо.
- Даша! - сказал Илья, покраснев.
- Что «Даша»? Правду говорю. - Даша плюхнулась на стул и потянулась за пирожком. - Мам, я умираю от голода. Вера, ты ешь селёдку под шубой? Мама её делает лучше всех в Москве. Ты не ешь? Как это - не ешь? Это преступление.
С приходом Даши за столом стало легче дышать. Она болтала без умолку - про больницу, про начальника отделения, про пациента, который пытался сбежать из реанимации в одном халате. Она смеялась, и Илья смеялся вместе с ней, и даже Нина Петровна несколько раз улыбнулась, хотя и делала вид, что сердится.
Но ближе к чаю разговор свернул туда, куда Вера боялась.
- Вера, - сказала Нина Петровна, разливая чай из большого заварочного чайника. - А вы как себе это представляете?
- Что именно?
- Ну, вот это всё. Вы там, он здесь. Поезда. Сколько это может продолжаться?
- Мама, - снова сказал Илья, но уже жёстче.
- Я спрашиваю у Веры, а не у тебя. - Нина Петровна поставила чайник и посмотрела на Веру поверх очков. - Мне просто интересно. Я человек простой, учительница. Я не понимаю этих современных отношений. У меня было так: встретились, поженились, живём вместе. А у вас как?
Вера отложила вилку.
- Я не знаю, Нина Петровна, - сказала она честно. - Мы только начали. Мы ещё не думали так далеко.
- А надо бы подумать. Илья в Москве не просто так. Здесь его работа. Здесь его бюро, его проект. Здесь его отец похоронен. - Голос Нины Петровны дрогнул, но она взяла себя в руки. - Вы же понимаете, что он не может всё бросить?
- Я не прошу его ничего бросать.
- А вы можете? Переехать сюда?
- У меня бабушка, - тихо сказала Вера. - Ей восемьдесят два года. Я у неё одна. Она у меня одна.
Нина Петровна кивнула, будто именно этого и ожидала.
- Вот видите, - сказала она. - Я просто хочу, чтобы все понимали, куда идут. Я не хочу, чтобы мой сын через пять лет остался ни с чем.
- Мама, хватит, - сказал Илья, поднимаясь из-за стола. - Вера приехала в гости. Не на допрос.
- Я ничего такого не спрашивала.
- Спрашивала.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Даша переводила взгляд с матери на брата.
- Так, - сказала она, хлопнув ладонью по столу. - Вера, пойдём покурим.
- Я не курю.
- Я тоже не курю. Официально. Пойдём.
Они стояли на лестничной клетке у открытого окна. Даша достала из кармана медицинского костюма тонкую сигарету, щёлкнула зажигалкой и с наслаждением затянулась.
- Не говори маме, - сказала она. - Она думает, что я бросила в двадцать.
- Не скажу.
Даша выпустила дым в окно.
- Ты на неё не обижайся, - сказала она. - Мама ко всем так. Это не про тебя. Это про страх.
- Страх чего?
- Потерять его. - Даша посмотрела на неё серьёзно, и Вера увидела, что в этой маленькой взбалмошной девушке есть что-то очень взрослое. - Когда папа умер, Илье было десять. А мне три. Я папу почти не помню. А Илья помнит всё. И после похорон он пришёл к маме и сказал: «Мама, я теперь буду мужчиной в доме». Ему было десять лет, Вера. Десять. И он правда стал. Он забирал меня из садика. Чинил краны. Ходил в магазин. В пятнадцать начал подрабатывать - разгружал фуры по ночам. Мама плакала, просила не надо, а он всё равно ходил. Он у нас с мамой как несущая стена. Вынь - и всё сложится. И мама боится, что если он уедет или если ты его заберёшь, то всё рухнет.
Вера молчала.
- Она привыкнет, - сказала Даша, стряхивая пепел. - Она уже начала. Ты видела, как она на тебя смотрела, когда ты котлеты хвалила? Это хороший знак. Она обычно никому не позволяет хвалить свои котлеты. Считает, что это лесть.
- Как же их тогда хвалить?
- Молча. Съесть три штуки и попросить четвёртую. Это лучшая похвала.
Вера засмеялась.
- Я съела две.
- Значит, в следующий раз съешь четыре. - Даша затушила сигарету о край подоконника и спрятала окурок в бумажный платок. - И вот ещё что. Я Илью таким счастливым не видела никогда. Ни разу. Ни с одной из его девушек. Он с тобой другой. Лёгкий. Он смеётся. Он раньше так не смеялся. Так что ты, пожалуйста, будь с ним осторожна. Он только кажется железобетонным. А на самом деле он из стекла.
- Я знаю, - тихо сказала Вера.
На следующий день Илья показывал ей свою Москву. Не туристическую, а свою.
Они ходили по мостам. По Крымскому, ажурному, висячему, похожему на гигантскую арфу. По Патриаршему, пешеходному, с которого открывался вид на Храм Христа Спасителя и Кремль. По Бородинскому, с его колоннадами. Илья знал о каждом мосту всё: год постройки, имя инженера, длину пролёта, марку стали.
- А этот, - сказал он, когда они остановились у небольшого пешеходного моста через Яузу в районе Сокольников, - мой.
Вера посмотрела на мост. Он был простой, белый, изогнутый, как лук. Лёгкий, почти невесомый. По нему шли люди с колясками, бегуны, подростки на самокатах.
- Твой? В смысле, ты его спроектировал?
- Спроектировал. Мой первый самостоятельный мост. Шесть лет назад. Здесь раньше был старый, бетонный, разваливался. Мы его снесли и построили этот. Я каждый раз сюда прихожу и смотрю, как по нему ходят. И никто не знает, что это я.
- Как ты и хотел, - сказала Вера. - Мост, про строителя которого не думают.
- Да. Как я и хотел.
Она встала посередине моста и посмотрела вниз, на тёмную воду Яузы. Потом повернулась к нему.
- Здесь лучше, чем на Литейном, - сказала она.
- Почему?
- Здесь ветра нет.
Он засмеялся и обнял её. Мимо пронёсся подросток на самокате и крикнул что-то ехидное, но они не расслышали.
В поезде обратно Вера сидела у окна и смотрела на проплывающие подмосковные дачи. В голове крутились слова Нины Петровны: «Вы же понимаете, что он не может всё бросить?» И слова Даши: «Он только кажется железобетонным».
Она всё понимала. Москва была его городом, шумным и жадным, и он в нём был на своём месте. Петербург был её городом. Сдвинуть кого-то из них значило что-нибудь сломать.
Между ними было шестьсот пятьдесят километров. И бабушка. И могила его отца. И проект моста через Оку. И её мастерская.
Вера достала телефон и записала голосовое, хотя было только семь вечера.
«Я уехала, а ты мне уже снишься, - сказала она тихо, чтобы не слышали соседи. - Твоя мама меня не любит. Твоя сестра - чудо. Буся - тоже чудо. Твой мост - самый красивый мост в Москве. И я не знаю, что мы будем делать. Но я знаю, что я хочу это делать с тобой».
Ответ пришёл через тридцать секунд:
«Мама сегодня спросила, когда ты приедешь опять. Сама спросила. Я чуть не упал. Это значит, что она тебя полюбит. Просто медленно. Как бетон набирает прочность. Двадцать восемь дней. Подождём?»
Вера улыбнулась и написала:
«Подождём».
За окном темнело. Соседка через проход достала варёные яйца и принялась чистить их на газете. Вера отвернулась к стеклу и до самой Твери улыбалась своему отражению.
Pulsuz fraqment bitdi.