Kitabı oxu: «Лиделиум. Кровь Десяти»

Name: Лиделиум. Кровь Десяти
Author: Рия Райд
ISBN: 978-5-04-247088-2

Рия Райд

Şrift:

* * *

Посвящается каждому, кто боится, что в трудный час за ним никто не придет

Плейлист

Пролог

Heart of Darkness – Secession Studios, Greg Dombrowski

Часть первая

Глава 1

Furioso in F Minor – Nicholas Britell

Глава 2

Gone With The Tide – Eliott Tordo Erhu

Глава 3

Glass: Violin Concerto, 2nd mtv. (Arr. Gelgotas) – Mari Samuelsen

Глава 7

I’m not a Hero – Hans Zimmer, James Newton Howard

Глава 10

Sanctum – Doug Kaufman

Часть вторая

Глава 15

Pep Talk – Natalie Holt

Глава 19

The Last Funeral – Enternal Eclipse

Глава 21

V For Vendetta. Evey Reborn. Main Theme – Geek Music

Глава 22

Furies – Ryan Taubert

Глава 26

Andante Agitato End Credict – Nicholas Britell

Эпилог

Reach – Eternal Eclipse

Пролог

Рианская империя. Ландер, Третья планета Анакреонской звездной системы, резиденция Понтешен 4708 год по ЕГС*

(6933 год по земному летоисчислению)

За 158 лет до трагедии на Мельнисе

Из-за отсутствия облаков пурпурно-розовая пелена, постоянно разрастающаяся и покрывающая небо над резиденцией, как флисовое одеяло, казалась бесконечной.

Анна всегда была равнодушна к закатам, но их любил Константин. Сейчас она уже и не помнила, сколько раз встречала их вместе с ним в Данлийской резиденции, так же как и рассветы. Красные лучи плясали в его золотистых волосах, играли бликами в радужке карих глаз и осторожно, словно спрашивая разрешение, гладили кожу. Сердце в груди замирало каждый раз, когда она смотрела на него в огненном свете Данлии – не потому, что была безоглядно влюблена, как все полагали, а потому, что истинная красота не может не трогать. Анна всегда умела различать ее очень хорошо – в вечернем свете, шуме волн и дождя, утреннем тумане, тишине и блеске падающего снега и, разумеется, в людях. А Константин действительно был красив. Диск горящей, алой Данлии освещал его со спины, из-за чего он казался и вовсе неземным существом, божеством, смущенно улыбаясь, протягивая к ней руку и повторяя:

– Kai del’, danchi. Fen jevi, kai del’¹.

Казалось, это было еще вчера и одновременно очень, очень давно. Она почти забыла звук его голоса, но не слова, сказанные ей в их последнюю встречу.

– Когда я приду за тобой, danchi², от Ландера и всего, что тебе дорого, останется лишь прах.

Говоря это, он тоже улыбался, но в этой улыбке уже не было ни капли привычного тепла или нежности. Она была ледяной, как штормовой ветер, острой, как заточенное лезвие, и страшной, как любая улыбка безумца. Она была полна ненависти, боли, презрения и бесконечной, чистейшей ярости, и тогда Анна поняла, что, что бы она ни предприняла, Константин не остановится, пока не исполнит то, что обещал.

Анна знала, что когда-то он по-настоящему любил ее, но тогда впервые увидела, во что может превратиться человеческая любовь и что она способна сотворить даже с самыми светлыми душами.

Анна стояла у окна своего кабинета, наблюдая, как из розового небо постепенно окрашивается в алый, и больше не чувствовала себя живой. За последние пару лет Анна умерла уже с десяток раз – с каждым из тех, кому была отдана часть ее сердца. Сначала был Родерик Далми. Из них всех Константин даровал ему самую милосердную смерть – силой своей магии он просто остановил его сердце. Зофье и Людвигу Кастелли повезло куда меньше. В течение часа Диспенсер сжимал их легкие, медленно перекрывая в них кислород. Людвиг смотрел, как умирала его жена, как сначала краснела, а потом белела от удушья ее кожа, как из глаз, наполненных слезами от ужаса и отчаяния, постепенно ускользала жизнь, – и не мог ничего сделать.

Дарья Ландерс оказалась умнее их всех. Догадавшись, что она – следующая, она вскрыла себе вены незадолго до того, как до нее добрался Константин. Ее смерть ударила по Анне сильнее всего. Анна была с подругой до самой последней секунды, и ей казалось, будто это между ее пальцев сочится вязкая, горячая кровь, что мир блекнет, искажается и сереет с каждым следующим вздохом.

Нагиль Крамер была погребена под завалами своей Андарской резиденции, когда Константин несколькими взмахами руки превратил все в пыль. Самуэль и Зинаида Антеро умирали на Бастефорской площади в течение часа. Диспенсер заставлял их сердца то останавливаться, то снова биться – и все это до тех пор, пока их сосуды, не выдержав давления, не лопнули внутри тела. Уильям Фарицкий, а также Дамиан и Ребекка Деванширские умерли там же – с ними Константин расправился еще более чудовищно, заставив в начале наблюдать за смертью собственных детей, а потом пытая их несколько часов на глазах у всего Лиделиума. Пребывая в их сознании до самой последней минуты, Анна слышала истошные крики и хруст ломающихся костей, чувствовала, как рвутся связки и сухожилия, как стынет кровь и останавливается сердце. Вместе с ними она задыхалась от слез и безумной, нечеловеческой боли, хотя находилась за сотню световых лет. Пытая членов семьи Кальдена, Константин истязал и ее, и это дарило ему чувство упоения, почти блаженства. Как и обещал, не колеблясь ни мгновения, он убил их всех.

А теперь… теперь он шел за ней. Анна не сомневалась, что для нее он подготовил нечто куда более страшное.

За спиной раздалось два быстрых приглушенных стука в дверь.

– Все готово, госпожа, – коротко сообщила показавшаяся в дверях операционка. На комоде у самого входа она аккуратно и практически бесшумно поставила тяжелый поднос с чайником и замерла, очевидно ожидая дальнейших указаний.

Анна сглотнула и, разгладив складки на платье, обернулась и попыталась улыбнуться.

– Спасибо, Райли, – севшим голосом сказала она, – дальше я сама. Ты можешь идти.

– Вам точно не нужна моя помощь, миледи? Возможно, я бы могла…

– Нет, – Анна покачала головой. – Больше ничего не нужно, laye³. Я справлюсь.

Райли поникла и, быстро кивнув, сиюминутно скрылась за дверью. Дрожащими руками Анна подхватила поднос и начала спускаться по лестнице. Но оказавшись в гостиной, быстро вернула самообладание.

Ее родители уже давно ожидали внизу. Отец всегда говорил, что приятные привычки и маленькие традиции – то, что способно скрасить жизнь даже в самые тяжелые времена. Они дарят чувство приземленности и контроля, даже когда кажется, что мир рушится по частям. Ранний ужин в кругу семьи был одной из таких традиций. Когда Анна принесла чай, ее родители уже закончили с едой, отставили тарелки и тихо о чем-то беседовали, очевидно уже и не ожидая, что она к ним присоединится. Элиас Понтешен устало пролистывал новостные голограммы и даже не сразу заметил, как она вошла.

– Анна, dash’⁴, ну наконец-то, – с облегчением выдохнул он, когда она поставила поднос на стол и принялась разливать горячий чай по чашкам. – Jetan te kai?⁵ Ты сегодня вместо Райли?

– Да, – тепло улыбнулась Анна. – Ты против?

– Telande soon, dash’⁶, как я могу возражать! Я рад, что ты к нам присоединилась.

Его лицо, казалось, даже посветлело. Он улыбнулся в ответ, и от этой улыбки у Анны сжалось сердце. Элиас выглядел измученным, изможденным и высохшим, будто кто-то высосал из него все соки, всю энергию, красоту и страсть к жизни. За два года войны он постарел лет на пятнадцать и из сильного, статного, пышущего здоровьем мужчины превратился в настоящего старика. Его густые, цвета расплавленного шоколада волосы поседели – так же как и борода; из-за множества бессонных ночей под глазами залегли темные мешки, на лице образовались несколько глубоких морщин, а в руках появился пока еще едва уловимый тремор. Анна заметила его сразу, пусть и не подавала виду. Украдкой она наблюдала, как отец то и дело прячет руки, пытаясь это скрыть, а если ему приходится что-то держать – сжимает пальцы до побеления, надеясь, что это будет не так заметно. В присутствии дочери и жены Элиас всегда пытался бодриться, но от этого Анне было только больнее. Ее отец – ее неотразимый, сильный, любящий отец, перед которым некогда склонялся весь Лиделиум, – медленно умирал, и она ничего не могла с этим сделать.

Казнь Деванширских на Бастефорской площади стала для него последним и главным ударом. Рианская империя погибала, утопая в крови, и с каждым днем тех, кто присягал на верность Константину, становилось все больше. Оставшиеся силы Понтешен, Кастелли и Багговут еще сдерживали войска Диспенсеров на границах, но все знали, что это ненадолго.

Руки Анны предательски дрогнули, и нос чайника звонко ударился о край стакана.

– Dash’, gis flay?⁷ – спросил Элиас. – Ты выглядишь обеспокоенной. Что-то случилось?

– Можешь не убирать их, – сказала Анна, когда он поспешил свернуть голограммы, – я видела новости.

– Там ничего утешительного, как и всегда, – вздохнула ее мать, сложив руки перед собой, – но это еще не значит, что мы не сможем за себя постоять.

– Sideli uter si mand…⁸ – начал Элиас.

– Hea lyn gises kambly fray⁹, – закончила за него Анна.

Ее отец грустно улыбнулся. Говорить на арианском в кругу семьи было еще одной приятной традицией.

– Si seas Pontehen. Kandel tandi si alisas ryn¹⁰. Еще ничего не кончено.

Анна знала, что это не так, но заставила себя улыбнуться в ответ. Все кончилось еще тогда, когда Константин подарил ей свое проклятое обещание. А ведь когда-то она верила, что именно он станет тем, кто сотворит чудо, тем, кто сможет с ней изменить мир, а не утопить его в крови.

– Я получил сообщение от Закира Бренвелла, – сообщил Элиас, устало откинувшись на спинку сиденья и бросив быстрый взгляд в сторону окна, – они помогут нам на границе.

– Слава Десяти! – выдохнула Ариана, с воодушевлением посмотрев на мужа. – Это отличные новости.

Анна сделала вид, будто считала так же, будто и вправду верила, что это может их спасти. Ее мать с благодарностью подвинула к себе свою чашку, но перед тем, как сделать глоток, вдруг задержала ее у лица и приблизила нос к бортику.

– Кориандр, – с восторгом прищурилась она, – и, кажется, листья вельвичий…

– Как ты любишь, – напомнила Анна.

Ариана-Корнелия всегда умела восхищаться простым вещам, находить радость в таких мелочах, на которые любой другой даже не обратил бы внимание. За это Элиас называл ее gis li¹¹ или же просто dash’¹², как и Анну. Полное имя Арианы они не использовали практически никогда – несмотря на красоту и звучность, оно совсем ей не шло, как серебро не идет к золоту, а грубый искусственный свет к солнечным лучам. Анна обычно смеялась, когда Элиас говорил, что она похожа на мать. От нее ей, безусловно, достались бледно-серые глаза и высокий лоб Нозерфилдов, но все остальное, включая характер отца, было наследием Понтешен. Элиас, конечно же, знал это, но признавал, лишь когда жены не было рядом, чтобы ей было не так обидно.

– Si orand parias day hantly darmut. Te seas Pontehen¹³, – говорил он.

– Lin zilach vi¹⁴, – отвечала Анна.

Элиас знал и это. Вероятно, поэтому, в отличие от большинства мужчин, никогда не мечтал о сыне.

– Тысяча ваших спиногрызов не стоят и пальца моей дочери, – повторял он, когда его в очередной раз бестактно спрашивали, не планируют ли они с Арианой обзавестись наследником мужского пола.

У его любви, восхищения и непоколебимой веры в дочь не было условий и срока годности. Он не усомнился в ней даже тогда, когда в Лиделиуме поползли слухи о ее постыдной связи с кузеном Вениамином Нозерфилдом. Элиас впервые и совершенно случайно услышал об этом от Леонора Багговут, когда проводил тому экскурсию по заповеднику с рейхисами – гигантами с массивным птичьим телом, крючковатым клювом и мощными чещуйчатыми лапами, обитающими на Ландере и представляющими из себя особое достояние семьи Понтешен. Он велел приспустить поводья одной из особей и перехватить их в самый последний момент, когда огромный изогнутый клюв рейхиса оказался в смертельной близости от лица Леонора.

– У вас есть два пути, друг мой, – с могильным спокойствием уведомил он, перехватив графа за шиворот и не позволив увернуться от животного, – поклясться собственной кровью и честью дома Багговут, что вы никогда больше не повторите эту омерзительную ложь, или замолчать навсегда. Что выберете?

Остолбенев от ужаса, Леонор едва смог выдавить через побелевшие губы хлипкие извинения и клятвенные заверения, что никогда в жизни больше не посмеет усомниться в благопристойности имени Понтешен.

В тот же вечер Элиас впервые вызвал к себе Анну, чтобы задать ей один-единственный вопрос.

– Я спрошу лишь раз и обещаю: что бы ни происходило, мы больше никогда не вернемся к этому разговору. В тех поганых слухах, что разносят такие стервятники, как Багговут, есть хоть крупица правды?

Элиас Понтешен сказал это с горечью, но даже тогда в его глазах Анна не увидела и тени презрения или злости. В них был страх, боль и бесконечное чувство вины, будто Элиас корил себя за то, что его дочери приходится через это проходить. Анна всегда была с ним искренней и потому в тот вечер тоже сказала то, что думала.

– Kandeli fea lagri pan, lakki¹⁵.

И поняла, что поступила правильно, когда на лице Элиаса отразилось невообразимое облегчение.

– Слава Десяти, – выдохнул он, – я так и думал, dash’¹⁶, я так и думал…

Элиас был самым умным, самым чутким и понимающим отцом на свете, но оставались вещи, которые даже он был не способен принять. Как Анна могла винить его за то, что при всех его достоинствах он все еще оставался человеком?

Сейчас, когда он сидел перед ней исхудавший, измученный и постаревший, Анна убеждалась в этом снова. Ее отец, как seas Pontehen¹⁷, мог сломить или же провернуть в свою пользу любые обстоятельства. Однако это не означало, что они не могли сделать с ним то же самое.

– Так ты присоединишься к нам? – уточнил Элиас, когда Анна подала ему его чашку, но так и не заняла место за столом.

– Telande, lakki¹⁸. Это ведь наша традиция, – она подошла к нему со спины и, обвив руками его плечи, прислонилась щекой к голове. – «Мои привычки выше воли. Я смел, отчаян и упрям», – пробормотала она. – Помнишь эту старую песенку? Ты пел мне ее в детстве.

– Я помню, – подхватила Ариана, сделав несколько крупных глотков и прижав пальцы к губам. Ее глаза вспыхнули восторженным задором. Розовые лучи играли бликами на ее лице и в темно-русых, с прорезями рыжины волосах. На мгновение она показалась Анне совсем юной, будто была моложе даже ее самой. – Kalidel heris pam le krey¹⁹. Ну ты и вспомнила, дорогая. Сколько тебе было? Три? Пять?

– Я и сам уже не помню, – признался Элиас.

– Ты пел ее почти каждый день, – обиженно заметила Анна.

– Ты не отпускала меня, пока не заснешь. В те годы было спето много песен, – пробормотал Элиас, и она услышала в его голосе грустную улыбку. Он сделал пару глотков и, отставив чашку, с нежностью взглянул сначала на дочь, а после – на жену. Его плечи расслабленно опустились, а в пальцах исчезла дрожь.

Анна поморщилась.

– Я помню их всех. У тебя никогда не было голоса, lakki²⁰.

– Какая бесстыдная, оскорбительная ложь!

– Это правда, дорогой, – расхохоталась Ариана. – Ты хрипел и выл, как старый рейхис, даже Райза пряталась от тебя в северном крыле. Никто, кроме Анны, не мог вынести это больше пяти минут. Это было ужасно.

– Но очень артистично, – весело подбодрила Анна. – Ты всегда так смачно растягивал гласные на концах…

– О да! – подхватила Ариана. – Я это помню. А еще для большего драматизма постоянно повторял последние несколько строк. Снова, и снова, и снова…

– Ему просто было лень начинать песню заново, – предположила Анна.

– Вот она, благодарность, – с досадой пробормотал Элиас, – Fargut heris lim²¹. Надо было ужинать вместе с Райлой.

– Напомни, как там было! – воодушевленно взмолилась Ариана, поддавшись вперед и посмотрев на дочь. – «Где сила вод журчащих сгинет…»

– Стихнет, – поправила Анна. – «Где сила вод журчащих стихнет», она так и называлась. Единственная песня lakki²² не на арианском. Помню ее от первого до последнего слога.

– Все не так, – остановил их Элиас, в возмущении приподняв руку, – вы произносите не с тем акцентом! Он должен быть на первом слове. И вместо «журчащих» – «урчащих». Это песня о юноше, который настолько поверил в себя, что бросил вызов самой смерти.

– Вздор! Это все твои выдумки, danchi, в оригинале было не так.

– В оригинале было лучше, – засмеялась Анна.

– Я Элиас Понтешен, – осадил их Элиас. – Я сам знаю, как лучше!

Ариана расхохоталась, когда он, набрав в грудь больше воздуха, начал петь с самого начала – так, как, по его мнению, должна была звучать старая баллада.

– О Десять, – простонала она, зажимая уши. – Kai si pases!²³

Элиас Понтешен обладал множеством талантов, но тонкий музыкальный слух в них определенно не входил. Анна до слез смеялась вместе с матерью, но, когда отец дошел до припева, не выдержала и подхватила песню на первой же строчке.

Где сила вод журчащих стихнет,
Где звуки струн прорвутся сквозь ветра,
Там свет свои лучи раскинет,
Заставив биться тьмы врата.

Ариана сдалась и присоединилась к ним со следующего куплета. На ее щеках выступил румянец, а может, дело было в алых лучах, что скользили по ее лицу и отражались в радужках глаз. Как до этого к отцу, Анна подошла к ней со спины и, обняв за плечи, прислонилась щекой к макушке. Теплые ладони Арианы тут же накрыли ее руки.

– Dash’, – выдохнула она между строчками, – моя драгоценная.

Мне смерть довольно в спину дышит,
Я чую злость ее и смех,
Но скорбь мою та не услышит,
Я не доставлю ей потех.

Ее мягкие волосы пахли анисом и ванилью. Она чуть раскачивалась в такт песни, но делала это все медленнее и тише. Элиас пел и улыбался, глядя на них, и впервые за долгое время Анна заметила, что с его лица исчезла печать трагичной обремененности. Его лоб разгладился, мышцы лица расслабились, а на глаза выступили слезы.

Кроме их пения, в резиденции не осталось ни звука. Казалось, весь мир остановился, замер, остекленел. Были лишь их голоса, бесшумные лучи, скользящие по гостиной, и алое пламя заходящего на горизонте Анакреона. Анна отпустила руки матери и заняла свое место за столом.

Судьба, ворча, ей тихо вторит,
Но что мне заговор злых ведьм,
Пусть воют, пляшут, тараторят,
Им не сломить меня теперь.

Мои привычки выше воли,
Я смел, отчаян и упрям,
Своей свободой я доволен,
Скажу, где дверь, любым царям.

Элиас пел эту балладу столько раз, что ей казалось, будто каждое слово уже давно отпечаталось у нее в сердце. В детстве, засыпая по ночам, она просила его остаться, пока не заснет, – и он никогда не уходил. Хриплым от усталости голосом и не попадая ни в одну ноту, Элиас был готов петь всю ночь, снова и снова, отгоняя все страхи и ночные кошмары, как он говорил, пока ее глаза не начинали слипаться и она не проваливалась в сон.

Но в этот раз Анна пела для него. Для него, для матери и их последнего вечера вместе. Эта песня больше не была о страждущем юноше, борющемся с судьбой и бросившем вызов самой смерти, она была о них троих – об их любви друг к другу, о тысячах счастливых дней, что они провели вместе, о ее детстве, о былой силе и красоте Элиаса, о юной душе и внутреннем свете ее матери, о друзьях, которых они потеряли, о рассвете дома Понтешен, о любви, вере, надежде и смерти.

Я верю в счастье, верю в смех,
Я верю в радость и успех,
Где ветр поет в долине звонко,
Где годы не смывают лиц,
Где время шепчет лишь тихонько,
А смерть зло воет у границ.

Анна не перестала петь, когда голоса родителей стали становиться все тише и слабее, пока не стихли совсем. Сквозь слезы она улыбнулась отцу, наблюдая, как его глаза гаснут, как закатное зарево заливает тенями его мертвенно-бледное лицо, а грудь поднимается все реже, и сжала протянутую руку матери, когда у той последний раз дрогнули веки, прежде чем закрыться навсегда. Анна продолжала петь, даже когда голова Элиаса упала на грудь, а рука матери обмякла в ее ладони.

Нет страха там, где нет надежды,
Нет боли, грусти без любви,
Проложат путь любой невежде
Сердец отчаянных огни.

Она держала ее еще долго, смотря на безжизненные тела родителей, пока последний, кровавый луч света не исчез за горизонтом. Как только это произошло, она встала и вышла в темный коридор.

Широкие стены пересекали высокие своды далеко над головой и терялись в тенях; переплетения проходов и поворотов уходили вглубь и растворялись в сумраке; силуэты выключенных, окаменевших операционок виднелись почти в каждом из помещений, которые она миновала одно за другим. Анна специально шла медленно, заглядывая в каждую из комнат, проводя холодными пальцами по рельефным фасадам и пустым поверхностям.

Когда Константин доберется до нее и Ландерской резиденции, он не получит ничего, кроме голых помещений и нескольких трупов. Никаких баз данных, архивов и семейных реликвий – она позаботилась о том, чтобы наследие Понтешен умерло вместе с ней. Пусть пирует на их костях. Пусть упивается их кровью и забвением, но знает, что ему так и не удалось поставить ее семью на колени.

Анна не помнила, как добралась до лаборатории ее ослепил холодный свет люминесцентных ламп, как она в последний раз оказалась в испытательном кресле. Она почувствовала, как десяток игл впивается в тело, как кости изламываются, стираются в порошок и плавятся, как кровь закипает, прожигая вены и внутренности, как боль не просто поглощает, но и становится частью ее. Анна проходила это сотни раз, но в этот – все было по-другому. Ярче, сильнее, невыносимее.

Судьба расставит мне мишени,
Настигнет, ранит, приструнит,
Подсунет слезы, огорченья,
От близких сердце отвратит.

Все смешалось, исказилось, спуталось. Ей казалось, что она вновь видела лица любимых людей, где-то вдалеке слышала смех матери и отца, приглушенную болтовню Дарьи Ландерс, отдаленные споры Дамиана Деванширского с Нагиль Крамер и отчаянные крики Вениамина, умоляющего ее остановиться. Она не могла ответить, что все уже сделано, что это их последний шанс спасти то немногое, что осталось, и что даже после того, как остановится ее сердце, ее душа продолжит любить его до скончания времен.

А потом голоса смолкли, видения исчезли, свет померк и ее поглотила вязкая пустота.

Я выдержу все это стойко,
Взмолю о счастье небеса,
Набравшись сил, я гордо, бойко
Признаю, глядя ей в глаза.

Я не боюсь ее мишени,
Ей не иметь больших побед.
Правда отбрасывает тени
Но те всегда лишь там, где свет.

Анна задохнулась от мрака и боли и только тогда перестала петь.

Часть первая

Глава 1. Союзники

Кристиан не мог точно сказать, когда кошмары, что мучили его все детство и юношество, отступили. Когда, закрывая глаза, он перестал содрогаться от ужаса при мысли, что эта ночь может стать последней и он не выберется из очередного воспоминания Десяти. Просто однажды призраки прошлого, как и его страхи, начали таять, как тени с первыми лучами зари. Кристиан научился контролировать свои силы, перестал бояться неизбежного и, засыпая, уже больше не чувствовал, как проваливается в пропасть. Он связывал это с Изабель, точнее с моментом, когда она вошла в его жизнь по-настоящему. Ее прикосновения успокаивали его, поцелуи излечивали боль, мысли о ней вытаскивали его из мрака. Кристиан был готов поклясться, что почти разучился бояться. А потом Изабель, как сотни других членов Лиделиума, едва не погибла во время обрушения зала Конгресса, и он вспомнил, что такое настоящий страх.

Кошмары вернулись, но теперь они были куда страшнее – ведь все, что он видел, уже произошло с ним в реальности. Он слышал скрип бегущих по потолку трещин, леденящие кровь, монотонные голоса членов «Нового света» и панические крики, срывающиеся на хрип; видел белые облака пыли, летевшие откуда-то сверху вместе с первыми обломками, безумную череду бесконечных спин, рук и лиц и среди них – всполохи огненных волос Изабель, что прорывались сквозь мрак подобно языкам пламени. Кристиан чувствовал тяжесть многотонной крыши Конгресса, бешеный стук собственного сердца и волны ледяного ужаса.

Все это было таким же реальным, как и его силы. Кристиан думал, точнее ощущал, как они росли с каждым днем. Однако их оказалось недостаточно. Кристиан удерживал разрушающуюся крышу Конгресса в течение нескольких минут, хотя для него они были вечностью. А потом один из сколов сорвался, рухнул вниз на толпу, и часть голосов оборвалась так же резко, как и его сердцебиение. Это повторялось снова и снова.

Он не слышал собственного крика, но знал, что кричал, потому что по ночам Изабель в ужасе подрывалась вместе с ним. Она обнимала его, гладила его по волосам, целовала в виски, веки и губы. Тепло ее тела напоминало ему, что это всего лишь очередной сон, и сам он все еще жив. Изабель клялась, что все уже в прошлом и в случившемся в Конгрессе нет его вины. Но в этот раз кошмары не спешили отступать. Чудовищные воспоминания преследовали его даже днем.

Кристиану казалось, он слышал голоса погибших в шуме ветра, видел их бесцветные, перекошенные лица и чувствовал ледяное дыхание смерти, пробирающееся холодом по спине. Его преследовала острая потребность что-то сделать. Вина, бремя ответственности и страх перед неизвестным разъедали его изнутри, и потому, получив сообщение от Марии Эйлер и Андрея Деванширского, он вдруг почувствовал призрачное облегчение. Они просили прибыть на Кальсион его и Изабель, чтобы продумать план дальнейших действий, и Кристиан согласился немедля, даже несмотря на то, что дом Нейка Брея был последним местом, куда бы он отправился при любых других обстоятельствах.

В глубине души он боялся, что не сможет ступить на Кальсион, не сровняв резиденцию Брея с землей. Но, прибыв на место, к собственному удивлению не почувствовал прежней ненависти. Дом Нейка Брея, как и сам Кальсион, не вызвал у него неприязни, хоть Кристиан не находил в нем ни капли сходства с залами Данлийской резиденции. Все помещения, которые он миновал по пути, были просторными и темными – пол был отделан черным камнем, графитово-серые стены украшали бронзовые барельефы, сверкающие в туском свете, что пробивался сквозь узкие просветы окон. Мебель во всех комнатах была преимущественно старая, но явно очень дорогая и подобранная со вкусом. Широкие окна большинства помещений выходили на океан, но были завешаны плотными шторами, за исключением, конечно, гостиной. Тут их предусмотрительно собрали в углах комнаты, и рассеянный свет блуждал по стенам, полу и потолку.

Мария и Андрей уже ожидали внутри. С ними были Алик и Муна Хейзеры, а также Питер Адлерберг, чьи раздраженные вопли Кристиан услышал, еще будучи в холле.

То, как резко переменились отношения Марии с Андреем Деванширским, Кристиан тоже заметил сразу – еще пару дней назад во время визита в его Данлийскую систему они едва смотрели друг на друга, а сейчас, казалось, им двоим стоило неимоверных усилий даже просто сохранять дистанцию. Он уловил, как во время перепалок с Питером Адлербергом Андрей между прочим нашел руку Марии. Кристиан бросил в сторону Эйлер многозначительный взгляд, но даже не успел расшифровать выражения ее лица перед тем, как все вдруг смолкли и на пороге показались Лукас и Корнелия Нозерфилды.

И тогда Кристиан осознал, что намерения Эйлер не просто безумны, но еще и опасны. Для того чтобы добраться до Вениамина Нозерфилда, она собиралась использовать членов его семьи, а доверять им для Кристиана было равнозначно самоубийству. Поэтому ни капли не удивился, когда Мария подошла к Нозерфилдам, намереваясь считать их воспоминания. Корнелия смотрела на Марию так, будто собиралась вспороть ей горло при одном только приближении, но Лукас усмиряющие дотронулся до ее плеча.

– Мы знали, что так будет, Кори, – сказал он. – Это лучше, чем если Конгресс завтра же отправит нас на Бастефорскую площадь.

Он отодвинул бокал с виски, от которого не отрывался последние полчаса, снял свой кулон, напоминающий тот, что виднелся на шее у Марии, и с готовностью кивнул.

В полной тишине Мария просматривала его воспоминания около получаса, но, когда она закончила и перешла к Корнелии, Кристиану показалась, что минула целая вечность. С мисс Нозерфилд все прошло куда быстрее.

– Все чисто, – наконец обессиленно заключила Мария, – я не нашла никакой связи с Вениамином. Последний раз они оба видели его двадцать лет назад. Они говорят правду.

Андрей попросил Лукаса рассказать все, что ему известно о «Новом свете» и Вениамине.

Лукас говорил сухо и медленно, тщательно подбирая слова и время от времени бросая короткие взгляды в сторону сестры. Сама же Корнелия за все время не проронила ни слова. Она сидела ровно, как застывшая статуя. В закрытом черном платье со стоячим воротом, достающим до самого подбородка, с собранными в высокую прическу светлыми волосами и холодным отчуждением на лице, она вдруг напомнила Кристиану его мать. Длинная шуршащая юбка, пряди, заколотые на затылке так туго, что казалось, будто и так высокий лоб еще больше натянули на череп, сжатые в узкую полоску алые губы, маска ледяной невозмутимости – в день похорон Александра Диспенсера Джорджианна выглядела так же. Кристиану стало не по себе от одной этой мысли.

– И? – с нескрываемым раздражением уточнил Питер, когда Лукас наконец смолк. – Это все?

Развалившись на диване и распластав руки по обе стороны от себя, он нетерпеливо покачивал ногой. Под его глазами залегли глубокие тени, короткие волосы были небрежно взъерошены, рубашка и брюки помяты. Питер выглядел так, словно не только не спал несколько суток, но и даже не был в душе. Кристиан знал, что на днях он похоронил сестру. Она погибла под одним из завалов в Конгрессе, где произошел теракт, устроенный Вениамином. Многие из тех, кто был там, потеряли своих родных. Лиделиум погрузился в траур, и Адлерберги не были исключением.

– Я рассказал все, что нам известно, – сухо известил Лукас.

– То есть ничего, – констатировал Питер, жестом велев операционке подлить ему в бокал еще вина.

– Ничего, чего бы мы не знали, – чуть мягче заметила Мария. Чуть покачиваясь, она встала изо стола и, прижав пальцы ко лбу, на несколько секунд закрыла глаза.

– Все в порядке? – тихо уточнил Алик.

– Голова раскалывается. Ерунда.

Андрей ничего не сказал, но Кристиан заметил, как он нахмурился, будто проблема была куда серьезнее. Он что-то шепнул Марии, но та лишь покачала головой и, обойдя стол, подошла к Кристиану, взяла графин с фруктовой водой и заполнила стакан.

– Итак, подведем итог, – заявила Муна Хейзер, бросив презрительный взгляд в сторону Нозерфилдов. – Вениамин Нозерфилд приходится вам двоюродным прапрадедом по отцовской линии, и за всю жизнь вы видели его лишь раз – в далеком детстве около двадцати лет назад, когда тот сам заявился на Родос, чтобы отказаться от всех имущественных притязаний в пользу вашей семьи. Уже тогда он вовсю работал с «Новым светом» и финансировал создание армии в серой зоне, но вы, конечно же, этого не знали. Он не посвящал вас в свои секреты и, вербуя союзников по всему Лиделиуму, не попытался привлечь в дело членов своей семьи, потому что в свое время те отреклись от него, а теперь он в отместку отрекся от них.

– Мне нужен чай! – громко прервал ее Питер, драматично встряхнув головой. – Да-да, чай и месть.

– Известно о Вениамине вам тоже немного, – продолжила Муна, не обратив на него ни малейшего внимания. – Все, что вы знаете, – это то, что он был еще одним участником старого «Нового света», возглавляемого Константином Диспенсером, и что этот «Новый свет» проводил многочисленные эксперименты, пытаясь вернуть силы Десяти их потомкам.

– То есть буквально то, что мы и так знали, – заметил Алик.

– Про Анну Понтешен вам тоже ничего не известно, – холодно продолжала Муна, – и…

– Мы сказали все, что знали, – сухо повторил Лукас. – Вениамин был близок с Анной так… как об этом и говорят. Это то, что наложило тень на нашу семью на долгие годы. Прошлое Вениамина – не то, в чем мы хотели копаться. Это то, что мы хотели забыть.

Краем глаза Кристиан уловил, как Мария опустилась на сиденье рядом с ним и уткнулась лицом в ладони, массируя пальцами лоб и виски.

Питер сказал что-то колкое, и ему неожиданно ответила Изабель, но Кристиан не расслышал, что именно. Он внезапно почувствовал себя неуютно и, обернувшись, поймал на себе пристальный взгляд Эйлер. Она по-прежнему сидела рядом и, сложив руки перед собой, внимательно его разглядывала. Ее глаза метались по его лицу – лбу, глазам, носу, линии подбородка. Кристиан не уловил никакого подтекста, но в этом взгляде было что-то, от чего ему внезапно стало очень холодно. Будто на Кальсионе вдруг наступила зима.

– Все в порядке? – настороженно уточнил он.

Мария не ответила. Ее взгляд остекленел. Она чуть приблизилась и даже приподняла руку, очевидно, намереваясь коснутся его лица, но в последний момент вдруг передумала. Кристиан оцепенел. Шум голосов вокруг вдруг показался ему приглушенным, словно он слышал их через толщу воды.

– Мария?

– Te la fein he qrile. He sility odeń si jeves mory.

– Что?

Тело Кристиана внезапно стало свинцовым. Он услышал шум крови в ушах и то, как она ритмичными ударами циркулирует по венам. Серые глаза Марии казались ему бездонными и темными, хотя в реальности не изменили цвета.

– Что ты сказала? – переспросил он, хотя прекрасно знал перевод.

«Ты так похож на него. Он бы отдал все, чтобы тебя узнать».

– Кристиан? – озадаченный голос Изабель резко выдернул его в реальность. Кристиан оглянулся и обнаружил, что все смотрят на него. Тихое посвистывание ветра сквозь приоткрытую дверь, шуршание занавесок, крики парящих за окном птиц, шум океана – все звуки прорвались сквозь незримую пелену и вновь заполнили комнату.

– Что? – сглотнув, переспросил Кристиан, но вместо Изабель ему ответил Андрей.

– До того как сделать предложение Анне, Константин Диспенсер развелся с женой, с ней у него было двое детей – Люсия и Руперт. Руперт унаследовал престол после Константина, он твой прадед…

– Мне хорошо известна моя родословная, – сухо прервал Кристиан.

Глаза Андрея чуть сузились, будто он пытался понять, что у Кристиана на уме.

– Жену Константина звали Пенелопа, до замужества она была Пенелопой Моранди, – продолжил он. – Во время вселенской войны Константин не тронул земли Моранди, как и ее семью.

– Моранди были в числе тех, кто почти сразу принял сторону Константина, – добавил Алик, – несмотря на то, как он поступил с Пенелопой и какому публичному унижению подверг всю ее семью, отвергнув ее ради Анны.

– К чему вы ведете? – уточнил Кристиан.

– Моранди ненавидели Диспенсеров, но Понтешен и Нозерфилдов они ненавидели больше, – пояснил Лукас. За минувшие полчаса он опустошил третий бокал виски и жестом попросил слуг заполнить его вновь. – Я думаю, они – одни из немногих, кто точно не стал бы работать с Вениамином, а значит, есть шанс, что они согласятся работать с нами. Мы можем нанести им визит и задать несколько вопросов.

– С нами? – хищно оскалился Питер. – Нет никаких «нас», – он перевел тяжелый взгляд с него на Корнелию. – Вы оба тут на птичьих правах и все еще можете говорить лишь потому, что мы не возражаем.

– Я всего лишь предположил, что они знают что-то, чего не знаем мы, и потому могут быть полезны…

Питер подался вперед и, упершись локтями в колени, ткнул в Нозерфилда пальцем.

– Ты не предположил, – процедил он, – ты пытаешься водить нас за нос, думая, что мы все тут идиоты. Что ты бросишь нам свои «возможно» и «есть шанс» как кость псинам, и мы кинемся на другой конец галактики проверять твои баснословные теории.

– Питер, хватит, – прервала Мария. Кристиан вновь оглянулся в ее сторону и обнаружил, что все ее внимание поглощено общим диалогом. Она больше не смотрела на него, а на ее лице читалась обычная усталость. – У нас ничего нет. Любая информация может оказаться бесценной.

– Хоть вечность копайся в его голове, Эйлер, я не поверю ни единому его слову, – прошипел Питер.

Лукас побледнел и сильнее сжал руки на спинке сиденья сестры. Еще одна едкая реплика, и он точно бросится на Адлерберга с кулаками, думал Кристиан. И даже Корнелия, что за все время не проронила ни слова, впервые за долгое время посмотрела в сторону Питера.

Кристиан был наслышан, как они познакомились: когда меньше недели назад Мария с Питером прибыли в резиденцию Нозерфилдов, те сначала приняли их у себя как желанных гостей, а потом сдали Конгрессу. Они заманили их в ловушку, прямо как змеи на их семейном гербе, что незаметно и бережно окольцовывают жертву прежде, чем задушить ее насмерть.

Другими словами, Питер, конечно, был груб, но в глубине души Кристиан не мог с ним не согласиться. Нозерфилдам нельзя доверять.

Муна тяжело вздохнула, будто все эти разговоры ей вдруг страшно наскучили.

– Не понимаю, в чем проблема и почему мы не можем проверить Моранди. Их резиденция – в первом кольце, отсюда не более двух часов лету. Запросим у них доступ, а как одобрят – нанесем визит.

– Все разом? – с опаской уточнил Алик.

– Десять, ну разумеется, нет! – закатила глаза Муна. – Делами семьи сейчас заправляет Варла Моранди. Не так давно старухе перевалило за сто шестьдесят, ее хватит сердечный приступ, если мы все разом вломимся к ней в дом. Пусть отправляется Питер, он умеет расположить к себе женщин.

– Если отправится Питер, сердечный приступ хватит ее еще на пороге, – предположил Алик.

– Только если от моей ослепительной красоты, – заметил Питер. – Но вынужден согласиться, идея скверная. Очаровывать старых вдов? Не моя чашка чая.

– Это кофе, – на всякий случай сообщил Кристиан, когда Лея опустила на столик перед Адлербергом кофейник и блюдце с кружкой.

Питер обернулся к Андрею и посмотрел на него так, будто тот лично воткнул ему в грудь нож и прокрутил рукоятку.

– Кажется, я просил вино, – напомнил он.

– Сейчас полдень, Пит, – отозвался тот, – мы только начали, а впереди еще уйма работы. Нам всем нужно взбодриться.

По мнению Кристиана, Адлерберга не взбодрило бы даже ведро ледяной воды, вылитое ему на голову.

– Сдается мне, в этом зале есть кое-кто, кто куда более нуждается в твоей заботе, Эндрю, – еле слышно огрызнулся Питер, бросив полный ненависти взгляд в сторону Лукаса и бокала с виски, но все же придвинул блюдце и сделал несколько коротких глотков.

– Я знаю миссис Моранди, – внезапно сказала Изабель, и Кристиан вдруг ощутил невероятное облегчение, услышав ее голос. – Не так давно скончался ее муж, не уверена, что она будет рада визитам. Говорят, после его смерти она немного потеряла голову…

– Хорошую вещь браком не назовешь, я всегда это говорил, – вздохнул Питер, – но меня всю жизнь пытались убедить в обратном. Чувства, способные вытащить из гроба, клятвы в любви и верности, единение душ… все это так обнадеживает. Разве это не то, за что стоит умереть? – протянул он, посмотрев на Андрея.

– Я не женюсь на тебе, Пит, – с недоумением отозвался тот. – Можешь даже не просить.

– Другого я и не ждал, – снова вздохнул Адлерберг. – Людям свойственно не замечать счастья, что у них под носом. С другой стороны, если бы ты пожелал жениться на мне, я бы предпочел умереть до брака.

– Как это мило, – губы Муны растянулись в коварной улыбке. Она была похожа на кошку – хитрую, осторожную и изящную, когда сложила руки перед собой, выпрямилась и лукаво оглядела гостиную.

– Лукас прав, у Моранди и Диспенсеров большая история, – признал Кристиан, устало протерев глаза. Он встал из-за стола и сделал несколько шагов по залу. – Я сам встречусь с Варлой и узнаю, что ей известно о Константине и его жене.

– Я отправлюсь с тобой, – предложила Изабель, – с женщинами женщины обычно куда более откровенны.

Кристиан слабо улыбнулся и кивнул. Изи всегда понимала его с полуслова. Иногда ему казалось, что легенды о том, что души влюбленных связаны между собой где-то на небесах, – не легенды вовсе. Изабель угадывала его мысли, он чувствовал ее присутствие каждой клеточкой тела, даже если не видел ее; улавливал все полутона ее улыбки. «Не сейчас, – велел себе Кристиан, когда их глаза встретились. Он сжал руку в кармане брюк, чувствуя, как от волнения кровь пригоняет краску к лицу. – Не сейчас, но скоро».

– Это хороший план, – поддержала Мария.

– И это все? – приподнял брови Питер. – Кристиан с Изабель отправятся к Моранди, а мы будем сидеть, ждать и надеяться, что старуха сообщит что-то полезное? Это весь план?

– Разумеется, нет, Пит, – нахмурился Андрей. – У Нейка есть несколько догадок о том, кого Нозерфилд будет вербовать в первую очередь, мы с Муной собирались нанести пару визитов.

– Если вы оба отправитесь на разведку, я полечу с вами, – решительно вклинился Алик.

– Нет. Ты будешь нужен Марии.

– Марии?

– У меня возникло что-то вроде идеи, – неуверенно пояснила Эйлер, – скорее даже не идея, а план…

– О Десять, – в ужасе пробормотал Кристиан. – Я бы тоже попросил вина, но вина мне будет мало.

Питер издал странный звук – что-то между мучительным стоном и страдальческим вздохом.

– План заключается в том, чтобы проверить всех, кто входил в «Новый свет» Константина. Точнее, все семьи, что состояли в его коалиции. Это будет не так сложно, – поспешила добавить она прежде, чем гостиная загудела протестами, – Диспенсеры, Понтешен, Деванширские и Нозерфилды уже здесь. Крамеры – мертвы. Кастелли и Ландерс – и так на стороне Вениамина. Остались Далми, Фарицкие и… Антеро, само собой.

Мария слегка побледнела, назвав последнюю фамилию, и в гостиной тут же воцарилась тишина. Все помнили, чем кончилось знакомство Марии с Валерианом Антеро – он велел выпороть ее плетьтоками на глазах у тысячи беженцев Тальяса. Ее спина – от плечей до поясницы – была исполосована кровавыми рубцами. Мария едва выжила, и Кристиан не был до конца уверен, что после такого он сам смог бы посмотреть на Валериана Антеро и не плюнуть ему в лицо.

– С Антеро я разберусь сам, – мрачно отрезал Андрей. – Фарицкие будут задачей Кристиана, насколько мне известно, они родственники Джорджианны.

Кристиан коротко кивнул в подтверждение его слов.

– А вот про Далми нам ничего не известно.

– Я отправлюсь с визитом к Далми, – подтвердила Мария, – но мне понадобится помощь – твоя, – она посмотрела на Алика, – и Лукаса.

– Моя? – переспросил Лукас.

– Далми – ваши соседи, разве вы с ними не знакомы?

– Друзьями мы никогда не были, – пробормотал Лукас. – Но да, разумеется, мы знакомы.

– Хорошо, – смирился Алик, отведя взгляд к окну и спрятав руки в карманах брюк, – я попрошу подготовить корабль на троих.

– Я полечу с вами, – неожиданно подала голос Корнелия, – куда Лукас – туда и я.

– Ну уж нет! – усмехнулся Питер. – Вы оба не будете работать вместе, – почти выплюнул он. – Я этого не допущу.

Корнелия еле заметно покраснела и дернулась в его сторону. Кристиану показалось, что она сейчас зашипит.

– Мы тебе не псы на привязи, – процедила она.

– Разумеется, нет, – промурлыкал Питер. – Псы верны и покладисты, их компания куда приятнее…

– Пит, хватит, – с мольбой в голосе прервала Мария. – И Лукас, и Корнелия наши гости.

– Но мисс Нозерфилд с вами не полетит, – спокойно сообщил Андрей Лукасу. – Пока вы будете в отъезде, она останется здесь.

– В качестве пленницы, – сообразила Корнелия.

– В качестве гостьи, – с натянутой вежливостью отозвался Андрей. – Лея позаботится о вас. Кальсион вам понравится.

Кристиан слабо усмехнулся. Умный ход. До этого момента он всерьез опасался, что Мария и Андрей решили довериться Нозерфилдам, но теперь было очевидно, что они все тщательно продумали. Заманив брата с сестрой на Кальсион, они намеревались сделать Корнелию временной заложницей – на случай, если Лукас вздумает подставить их или, не приведи Десять, сдать Вениамину.

Сообразив это, Лукас стал белым, как стена.

– Если что-то случится с моей сестрой… – прошептал он.

– Мисс Нозерфилд ничего не угрожает, – заверил Андрей. – Кальсион – одно из самых защищенных мест в галактике. Считайте, что это ради ее же безопасности.

– Значит, решили. – Улыбка Марии выглядела крайне натянутой. – Если бы заявилась к Далми одна, они бы ни за что не согласились меня принять. Но если они окажутся сговорчивы, их информация может оказаться бесценной. Им наверняка немало известно и о Вениамине Нозерфилде, и о «Новом свете», и об экспериментах Константина с кровью Десяти. Не представляю, где мы еще можем все это выяснить.

– Я бы предложил порыться в ваших любимых библиотеках, но вряд ли о таком пишут в книгах, – усмехнулся Питер. – Хотя такая литература наверняка бы мне понравилась. «Путеводитель по вселенскому господству», «Тысяча и одна идея для порабощения мира», «Десять способов захватить мир, или Донорство для чайников»…

– Пит, прекрати! – прикрикнула Муна. – Это не смешно!

– Кроме последнего – последнее мне понравилось, – одобрил Кристиан.

– В глубине души всегда знал, что ты тот еще поганец, – ухмыльнулся Питер.

– Пит прав, – неожиданно поддержал Андрей. – Нам стоит попробовать…

– Захватить мир? – уточнил Алик. – Не хочу расстраивать, но этот план уже занят Вениамином.

– Библиотеки. Нам стоит заняться ими, точнее одной – библиотекой Конгресса, – отмахнулся Андрей. – Это главный архив Лиделиума, там хранятся все первоисточники, даже книги времен Десяти…

– Мы миллион раз были в библиотеке Конгресса, Эндрю, – простонал Питер. – Ты таскал нас туда каждую неделю!

– Пару лет назад, пытаясь найти больше информации о Десяти, мы с Кристианом тоже изучили ее вдоль и поперек, – вклинилась Изабель.

– Но ни у кого из нас не было полного доступа. – Андрей оглядел гостиную с видом человека, решившего главную загадку человечества. – Доступа, который есть у председателей Конгресса. Огромная часть архива недоступна даже для членов Лиделиума. Но если мы обратимся к Полю Лоресу…

– То в качестве исключения он предоставит нам полный доступ к секретным архивам, – сообразила Изабель. – Возможно, мы найдем что-то там. Это и правда толковая мысль.

– О Десять, дайте мне сил, – пробормотал Питер, будто ему досталась самая сложная и невыполнимая задача из возможных, хотя Кристиан не припоминал, чтобы ему было поручено хоть что-то. – Что ж, по крайней мере, я рад, что мы со всем разобрались! На этом можно и закончить. – Потерев ладони, он встал и направился к выходу.

– Пит, без твоей помощи нам тоже не обойтись, – сказал Андрей, когда тот был уже на полпути.

Адлерберг тихо выругался и нехотя повернул голову.

– Я думал, я уже сполна помог, друг мой, – он натянуто улыбнулся, но его голос был похож на скрип старой двери.

– Мне понадобится еще помощь, друг мой. Архив Конгресса будет твоей задачей.

– Это жалкое задание, Эндрю. Вместо меня отправиться туда может кто угодно…

– Кто угодно не знает древнеарианский так хорошо, как ты.

Питер снова издал тот самый звук – стон, напоминающий мольбу о помощи. На его лице отразилось мучительное смирение. Андрей вновь улыбнулся, правда на этот раз куда лучезарнее.

– Si qery rai zen sideli²⁴, – сказал он. Кристиан подумал, что его слова прозвучали как цитата из какой-то древней сказки или баллады.

– Sils bakke la dan, Andry²⁵, – ответил Питер. Он вздохнул. – Снова библиотеки. Что ж, я сам был тем человеком, кто заколотил гвоздь в собственный гроб.

– Насколько помню, Корнелия тоже прекрасно знает древнеарианский. К тому же ей и Лукасу больше всех нас известно о Вениамине, – поддержала Мария. – Она могла бы отправиться с тобой.

Лицо Корнелии Нозерфилд ничего не выражало, она даже не обернулась в сторону Питера, когда тот быстро взглянул на нее и поморщился, будто разом проглотил мякоть лимона. Кристиан подумал, что за все несколько часов, что они провели в гостиной Брея, Питер взглянул на нее лишь пару раз, и то когда угрожал ей и Лукасу. И Корнелия великодушно отвечала ему тем же.

– Превосходно, – процедил Адлерберг сквозь зубы перед тем, как покинуть гостиную. – Змея закрутится вокруг моего горла. Значит, так тому и быть.

Глава 2. Все что угодно?

Вернувшись с Тэроса после трех лет заключения, Нейк Брей часто упоминал о том, как воспоминания о Тальясе помогали ему не сойти с ума. Когда узкая щель под потолком служила источником солнечного света, а его дыхание было единственным звуком, нарушающим пустую, пронизывающую тишину, собственные мысли казались ему оглушительными. Тогда он закрывал глаза и представлял бескрайний океан, лучи Валаата, выбивающиеся просветами через пелену облаков, крики парящих над шумящими волнами птиц и свежесть соленых брызг, оседающих на сухой коже. Нейк всегда говорил, что воспоминания – одна из высших ценностей на земле. Он учил Андрея собирать их как драгоценности, как эпизоды большой истории, как наследство, что навсегда останется частью души. И Андрей собирал.

Бывали моменты, когда он приказывал себе запомнить, не упустить ни одной детали, но в этот раз был уверен, что то, что видит, не забудет до последнего дня. Из-за двух спутников Кальсиона, что висели низко на горизонте и отражали свет Валаата, прибрежная гладь океана была освещена на милю вперед. Темный силуэт Марии выделялся среди темного неба и бескрайнего простора поднимающихся и сбегающих к берегу волн. Она заходила в воду медленно, очевидно привыкая к прохладе воды. В ночном свете ее оголенное тело отливало бронзой, и, если бы не широкие полоски белых непромокаемых бинтов на спине, можно подумать, что оно соткано из звездного света.

– Ты идешь? – Мария оглянулась, когда находилась уже по пояс в воде. С этого расстояния Андрей не видел ее лица, но был уверен, что она улыбается. – Вода не такая уж холодная.

Он сглотнул и, спешно стянув рубашку через голову, сбросил ее на берег вместе с брюками и почти с разбегу зашел в воду. О, ему хотелось, чтобы вода была холодной. Возможно, тогда бы она хотя бы немного уравновесила жар его тела. Когда он поравнялся с Марией, ему пришлось приподнять ее совсем немного. Ее ноги оказались вокруг его бедер, и она склонилась, чтобы его поцеловать. Она прижалась к его груди, ее руки обвились вокруг его шеи, пальцы запутались в его волосах. Андрей подумал, что не ощутил бы холода, даже если бы вода была ледяной. Каждый раз, когда Мария касалась его, ему казалось, что в его венах пульсирует лава.

Он чуть прикусил ее губу и, тихо простонав ему в рот, Мария прижалась к нему всем телом. Она была совсем невесомой, вода распределяла тяжесть, но тепло ее тела, шум дыхания, когда она пыталась взять воздух между поцелуями, учащенное биение сердца – напротив его – напоминали Андрею, что все это реально.

– Твои глаза. – Мария чуть отстранилась и, пытаясь выровнять дыхание, провела большим пальцем вдоль его щеки. – Они почти черные из-за зрачков.

Андрей слабо улыбнулся и поцеловал ее в скулу, потом подбородок, шею.

– Говорят, зрачки расширяются, когда мы смотрим на тех, кто нам нравится.

– Чушь, – прошептала она. – Будь это так, то, посмотрись Питер в зеркало, от его радужки ничего бы не осталось.

Андрей тихо засмеялся, уткнувшись ей в шею.

– А еще здесь самое низкое небо, что я когда-либо видела, – еле слышно сказала Мария, запрокинув голову и не переставая гладить его по волосам. – Так много звезд. Целая бесконечность. На Кериоте из-за светового шума их никогда не было видно.

Андрей отстранился. Одно упоминание Кериота заставляло его снова и снова переживать худшие эпизоды в жизни. Предательство Лангбордов, подрыв базы, Рейнир Триведди и обещание уничтожить все, что тому дорого… Андрей не чувствовал биения своего сердца, когда представлял, что будет, если однажды Мария узнает об этом. Как посмотрит его воспоминания о том дне, услышит их разговор с Рейниром и клятву Андрея расправиться и с ней. Он не знал ее тогда, не представлял, как все может обернуться. И сейчас ему казалось, он умрет, если посмотрит ей в глаза и поймет, что ей обо всем известно.

– Ты скучаешь? – сглотнув, спросил он.

– По чему?

– По звездам. – Андрей надеялся, что в темноте она не заметит вымученность его улыбки. – По космосу и экспедициям.

– Иногда да, – признала Мария, озадаченно склонив голову набок и не переставая перебирать пальцами его волосы. – Я посвятила геологии полжизни, все это – часть меня и всегда ею будет. Но я не чувствую опустошения, если ты об этом. Я приобрела больше, чем потеряла.

Он вновь поцеловал ее в шею, и его губы коснулись тонкой цепочки. Он поддел ее пальцем и повертел в руках небольшой кулон. Металл поблескивал в ночном свете, но даже сейчас Андрей мог разглядеть на нем изображение рейхиса.

– Ты его почти никогда не снимаешь, – заметил он, отпустив цепочку и заправив Марии локон за ухо. – А я думал, ты проклинаешь наследство Понтешен и свои силы.

Она смотрела на него, но Андрею казалось, ее мысли за тысячу миль отсюда. За прошедшие несколько дней они ни разу не говорили о том, что произошло в Конгрессе, но Андрей знал, что ни он сам, ни она не переставали об этом думать. Новые силы Марии и эти внезапные головные боли, что начались у нее с того самого дня, угроза «Нового света», давление Поля Лореса и Конгресса – все это не давало ему спать.

– Проклинала, – вздохнула она через какое-то время. Ее голос был тихим и сливался с шумом волн. – Пока и то, и другое принесло мне только боль. Мои силы пугали меня и пугают до сих пор, но они наводят ужас не только на меня. Если они помогут в борьбе против Вениамина, значит, так тому и быть. Я сделаю все, что потребуется. – Она посмотрела ему в глаза. – Марк утверждал, что Вениамин и «Новый свет» имеют отношение к моим силам и силам Кристиана. Если это так, то пусть будут готовы к тому, что их оружие будет использовано против них самих.

Андрею хотелось верить, что это не было частью плана Вениамина. До этого момента старик, как и «Новый свет», всегда был на шаг впереди. Сердце болезненно ныло в груди. Андрей чувствовал, как откуда-то из глубины поднимается едкая тревога, но тут же осадил сам себя. Он не позволит испортить этот момент ни Нозерфилду, ни «Новому свету».

– Я почти всю жизнь провел на Кальсионе, – сказал он. – С тех пор, как Брей забрал меня с Салоса. Я, конечно, покидал его иногда, когда стал старше и уже не нуждался в процедурах и…

– Постоянном уходе, – догадалась Мария, – проведя пальцами по его волосам.

– Да, когда вакцина миссис Харис начала работать и дела стали улучшаться. Я смог отлучаться из резиденции на сутки, иногда даже на двое, но, веришь или нет, кроме отдаленных земель Адлербергов, я еще никогда не был за пределами центрального кольца.

Мария в ужасе округлила глаза.

– Я думала, ты путешествовал. У тебя наверняка была такая возможность. Хотя бы в пределах второго и третьего кольца.

– Никогда, – грустно улыбнулся Андрей, – как-то не приходилось. Хотя я всегда хотел побывать в системе Дарген, в резиденции Кортнеров, говорят, небо там зеленое…

– Оно и правда зеленое, – подтвердила Мария. – Из-за высокой концентрации азота. Но это ерунда. Есть вещи куда невероятнее. У планеты Далес в системе Каас девять спутников. Девять! Когда они выстраиваются в ровный ряд – это одно из самых прекрасных явлений, что мне приходилось видеть. А еще из-за них там никогда не бывает темно.

– Занятно, – пробормотал Андрей, целуя ее в ямочку между ключицами.

– А на Фанрисе – ледяной планете в четвертом кольце – звездное небо раза в четыре ярче, чем здесь. Мы бы могли отправиться туда на свидание. Мы бы замерзли намертво примерно через десять минут, но, видят Десять, оно бы того стоило, – прошептала она, задыхаясь между поцелуями.

– Определенно бы стоило, – хрипло отозвался Андрей. – Я всегда завидовал геологам. Должно быть, это лучшее чувство на свете – знать, как все устроено. Уметь объяснить то, что никто не понимает.

– Ничего подобного, – засмеялась Мария. – Ни я, ни даже Рейнир не мог объяснить всего. Вселенная полна сюрпризов. Чем больше узнаешь, тем больше необъяснимых вещей открывается впереди. Веришь или нет, – сказала она, попытавшись передать недавнюю интонацию Андрея, – я стала геологом не поэтому. Я мечтала увидеть мир, путешествовать, как бы безумно это сейчас ни звучало. Но у моей семьи не было средств даже чтобы просто покинуть Кериот. Меня никто не предупреждал, что путешествия идут вкупе с астрофизикой и постоянным шансом умереть.

– Зато теперь ты не просто знаешь, что мир безупречен, но можешь доказать это с помощью заумных формул, – улыбнулся Андрей, когда их глаза снова встретились.

– В том и дело, – прошептала Мария, проведя большим пальцем по его шраму вдоль виска, – он не безупречен. Во всем есть погрешности, хаос и исключения из правил. В природе нет ничего идеального, но в этом и есть истинная красота. А безупречность… ее не существует.

– Существует, – сглотнул Андрей. – Ты. Ты безупречна.

Мария вновь склонилась к его лицу и на этот раз поцеловала первая. Ее пальцы сильнее сжали его волосы, язык обвел контур его губ и проник к нему в рот, дыхание обожгло лицо. По его телу прокатилась волна жара. Нарастающее желание вмиг заглушило беспокойство. Десять, ему казалось, это никогда не прекратится. Если он будет так сильно хотеть ее каждый раз, когда она прикасается к нему, эта одержимость лишит его рассудка.

– Что-то происходит, – прошептала Мария, снова и снова перехватывая его губы. Ее грудь прижималась к его, и в прохладной воде он еще ярче ощущал жар ее тела. Андрей едва сдерживался, чтобы не войти в нее прямо сейчас. – Что-то происходит, – вновь повторила она, – слишком много мыслей, хаоса. Иногда мне кажется, что я схожу с ума, но рядом с тобой все замедляется. Когда ты рядом… – Она судорожно втянула воздух, едва его губы вновь опустились к ее шее. – Зря мы ушли так далеко от резиденции, – простонала она и сильнее обвилась вокруг его тела. – Надо вернуться…

– Слишком долго, – выдохнул Андрей.

Он подхватил ее под бедра и вынес из воды. Его смятая одежда валялась там же, где он ее и оставил, и, недолго думая, он опустил Марию прямо на нее. Ее руки скользнули на его плечи, когда он оказался сверху, она покорно откинулась назад, ее волосы рассыпались вокруг головы. Андрей сглотнул. Он любил ее длинные волосы. Теперь же они едва доставали до плеч, но так ему нравилось ничуть не меньше. Мария притянула его ближе, скользя руками по спине и вдоль ребер. Когда они опустились к его бедрам, он хрипло простонал и склонился ниже. Кровь болезненно пульсировала в венах. Андрей чуть отстранился и позволил себе замедлиться.

Посмотреть на нее снова и запомнить каждое мгновение. То, как блестит в ночном свете ее мокрое тело, ее распахнутые глаза и затуманенный от желания взгляд, тонкие приоткрытые губы, рваное дыхание, когда он касается ее там, где хочет, как ощущается под пальцами гладкая кожа. Он любил в ней все: волосы, каждый дюйм тела, каждый взгляд, жест, запах. Андрей провел языком от ее плеча до ключиц, ощутил вкус соли и почувствовал, как она выгнулась навстречу и ее бедра столкнулись с его.

– Пожалуйста, – взмолилась Мария, впившись пальцами в его спину, – пожалуйста, сейчас.

Нет, он просто не мог и дальше этого выносить. Пальцы его руки зарылись в песок, а другой – сжались на ее талии. Если бы мог, он растянул это мгновение, но, казалось, минута промедления – и все закончится, даже не начавшись. Ее колени сжались по обе стороны от него, Мария снова потянулась вперед, ее рот приоткрылся, но она не успела выдохнуть ни слова. Он грубо вошел в нее – грубее и резче, чем собирался, и вместо них с ее губ сорвался стон облегчения.

Его пробила дрожь. Так резко и сильно, что на мгновение он испугался, что потерял контроль над собственным телом. Но это было только начало. Когда он вошел в нее глубже, ослепляющая волна желания прокатилась от груди до пальцев ног так, что его рука едва не подогнулась. Андрей сжал челюсти, сдерживая грудной стон. Мария обвила руками его шею и вытянулась ему навстречу. Ее тихое, срывающееся на стоны дыхание у его щеки казалось ярче и реальнее всех остальных звуков. Их мокрые тела сталкивались каждый раз, когда снова и снова он входил в нее, не ускоряя темпа. Холодный песок царапал пальцы, собирался под ногтями и лип к коже, но Андрей едва это замечал. Ему казалось, его вены разорвет от мучительного напряжения. Пальцы Марии с такой силой впились в его плечи, что он не сомневался, что от них останутся синяки. Он был уверен, они будут и на ее бедре, когда сжал на нем руку, подталкивая ее вперед. Андрей ударился в нее с такой силой и разрушительным самозабвением, что потемнело в глазах. Все словно заволокло невидимой пеленой, вакуумом, перекрывающим все звуки вокруг, кроме их тяжелого дыхания. Мария прижалась к нему и задрожала, цепляясь за его волосы, спину, плечи. Он почувствовал, как падает, летит в невесомости, будто вдруг сорвался с большой высоты, а потом его вновь выбросило в реальность. Запахи, звуки, цвета – все в мгновение прорвалось сквозь пелену, когда, сделав еще несколько глубоких толчков, он кончил с рваным стоном.

Мария что-то тихо сказала, взяв его голову в ладони, мягко притянув к себе и коснувшись губами его век. Андрей выдохнул и склонился, чтобы вновь поцеловать ее, почувствовать, как растворяется в ней и ее близости. Каждый раз он думал, что не может желать ее сильнее, и каждый раз ошибался.

– Через неделю, – прошептала Мария, – мы увидимся у Багговут через неделю. – Она вновь прижалась к нему в долгом поцелуе. – Это чтобы ты помнил обо мне.

Андрей беззвучно засмеялся. Он чуть отстранился и, поймав ее улыбку, поцеловал в уголок губ.

– Не представляю, что должно произойти, чтобы я смог забыть тебя. Но даже если это и произойдет, то точно не в этой жизни, Эйлер. – Он встретил взгляд ее серых глаз и осознал, что говорит чистейшую правду. – Не в этой жизни.

* * *

Когда операционка Бреев проводила Корнелию в гостевую спальню, то оставила лишь несколько инструкций. Она сказала, как при необходимости вызвать ее или других слуг, где расположены ванная и гостевая кухня, где можно найти комнаты отдыха и спальню ее брата. Покои Лукаса были в нескольких пролетах, и при желании Корнелия могла пройти к нему и поговорить, но сейчас ей не хотелось даже его видеть.

Идиот. Он затащил их обоих в эту клетку, прямиком в лапы к Деванширскому, Понтешен и Диспенсеру – вероятно, к одним из их самых опасных врагов, и до сих пор свято верил, что все они могли стать союзниками. Даже теперь, когда они оба были заперты в резиденции Бреев. Андрей Деванширский ясно дал понять, что намерен защищать Корнелию и Лукаса перед Конгрессом лишь до тех пор, пока они оба будут плясать под его дудку. Так он и его дружки должны были убедиться в их непричастности к делам Вениамина Нозерфилда и «Нового света», но в отличие от Лукаса, который от отчаяния был готов поверить во что угодно, Корнелия прекрасно понимала, что натянутый поводок никогда не слетает по доброй воле. Их с братом будут использовать и шантажировать до тех пор, пока они не перестанут быть полезны.

Уже утром Лукас должен был отправиться с Марией и Хейзером к Далми, а через пару дней ей самой предстояло составить компанию Питеру. У нее упало сердце от одной этой мысли.

Каждый раз, когда она думала о нем, ее пробирала холодная дрожь. Корнелия вспоминала крики судей, требующих у нее и Лукаса ответить за действия Вениамина, панику в Конгрессе, грохот обрушающихся сводов. Ложа Адлербергов была в паре пролетов от нее. Когда все произошло, они с Лукасом, как и все, рванули к выходу, но не смогли преодолеть и сотню футов. Они оказались в самом эпицентре давки, их зажало в толпе, и от нехватки воздуха Корнелия начала задыхаться. Ее парализовал самый настоящий ужас. Она пыталась выбраться, протиснуться вперед сквозь бесконечный поток спин и рук. Ей казалось, что в этой давке ей переломают все ребра. Она приподнимала голову, чтобы глотнуть воздуха, но в носу, рту и горле оседала лишь пыль, что летела с обрушающегося потолка. А потом Корнелия почувствовала, как чья-то горячая рука стиснула ее запястье и резко потащила вперед.

Корнелия ничего не видела. Ни Лукаса, ни очертаний Конгресса, ни даже спин перед ней. В глазах плыли черные пятна. Кто-то продолжал упорно тащить ее вперед, и она, понимая, что вот-вот потеряет сознание, безвольно брела туда, куда ее вели. Проталкиваясь через тиски сжатых тел, тянулась за горячей сильной рукой, как за спасительным тросом, пока толпа не выплюнула ее из зала Конгресса. Корнелия жадно втянула ртом воздух и приподняла голову. За пеленой пыли она разглядела лишь черную макушку, но по низкому голосу, что доносился до нее в гуле толпы, тотчас поняла, чьи пальцы так сильно сжимали ее руку. Питер Адлерберг вытащил ее из Конгресса и не отпускал до тех пор, пока они не преодолели еще одну давку у лестницы и не оказались на этаже ниже. Только тогда он выпустил ее запястье, Корнелия, жадно хватая ртом воздух и задыхаясь от кашля, едва не рухнула на пол.

Адлерберг не произнес ни слова и уже рванул обратно в толпу, когда она в самый последний момент намертво вцепилась в его рукав.

– Лукас, – в отчаянии прошептала Корнелия, – там остался Лукас, он был со мной. Умоляю, найдите его. Он не уйдет оттуда без меня. Он не выберется…

Питер даже не слышал ее. Он дернул руку, но Корнелия только сильнее вцепилась в его рукав. Она поклялась себе, что лучше умрет прямо здесь, чем отпустит его до тех пор, пока Адлерберг не пообещает вытащить ее брата.

– Умоляю, – повторила Корнелия. Она не помнила, когда плакала в последний раз. Кажется, это было в далеком детстве, но сейчас она едва не задыхалась от слез. – Пожалуйста, Питер!

Его имя, впервые слетевшее с ее губ, подействовало на него как яд. Адлерберг оглянулся, и ей показалось, что его синие глаза налились кровью. Он в ярости попытался вырвать руку, но ее хватка была такой же мертвой и беспощадной, как и его взгляд. Питер едва не зарычал от бешенства. Когда он с новой силой рванул рукой, пальцы Корнелии сползли до локтя и, не удержавшись на ногах, она непроизвольно рухнула перед ним на колени.

Она подняла голову и замерла. Ей казалось, она слышала собственный голос где-то вдалеке, будто сама уже была мертва, а ее душа в отчаянии металась рядом с телом. Она не чувствовала ни жара, ни холода, хотя ее кожа и волосы были мокрыми от пота, не ощущала собственного дыхания. Но ее слова, доносившиеся откуда-то со стороны, были оглушительнее разрушающихся сводов Конгресса.

– Все что угодно, мистер Адлерберг. Спасите моего брата, и я отдам вам все что угодно, все, что попросите… – пообещала она, так и оставшись перед ним на коленях и даже и не попытавшись подняться на ноги. Жалкая, беспомощная, никчемная, омерзительная самой себе, она тряслась всем телом. Искривленные от ожесточения черты лица Питера плыли перед глазами. – Я стану вашей и буду должна вам до конца жизни. Вытащите его, умоляю, и я сделаю все, что попросите. Все что угодно, – горячо повторила она. – Даю вам слово. Свое и моей семьи. Умоляю вас, мистер Адлерберг. – Корнелия приподняла голову, желая поймать его взгляд, разглядеть синие глаза за пеленой слез. – Пожалуйста, Питер…

Питер опешил лишь на несколько мгновений, а потом, что-то грубо прошипев в ответ, все же вырвался и бросился в зал Конгресса. Корнелия так и осталась стоять на коленях, смотря, как он растворяется в толпе.

– Мисс, уходите! Уходите отсюда! – Кто-то неравнодушный встряхнул ее за плечи и потянул прочь, но она сбросила его руки и рванула в гущу людей вслед за Адлербергом. Если он не вытащит Лукаса, она сделает это сама. Нет, она не потеряет еще и брата! Она бросилась к лестнице, но в последний момент крепкая хватка одного из стражников не позволила ей сделать и шагу. Поток бежавших из зала Конгресса сносил ее с ног. Руки, спины, лица, лица, лица… Она прорывалась вперед, как дикая кошка, пока издалека поверх других голов вновь не увидела макушку Питера. Корнелия мысленно возблагодарила Десять за его двухметровый рост. Он старался двигаться быстро, но это явно давалось ему нелегко. Его волосы были насквозь мокрыми, а лицо красное и влажное от пота. Корнелия чуть не разрыдалась – и на этот раз от облегчения, когда увидела, как Лукас Нозерфилд буквально висел на нем, едва передвигая ногами.

Увидев ее, Питер выругался сквозь сжатые челюсти. Корнелия не разобрала ни слова, но ни на секунду не сомневалась, что он проклинал ее за то, что она все еще была здесь.

– Убирайтесь! – заорал он, толкнув к ней полуживого Лукаса, который, казалось, вот-вот потеряет сознание. – Сейчас же!

Корнелия подхватила брата и потащила прочь.

– Кори, – еле слышно прошептал Лукас, едва приоткрыв веки, и навалился на нее всем телом. Он еще пытался держаться на ногах, но шатался, будто уже был одной ногой в забытьи.

– Спасибо, – пробормотала Корнелия, прижимая его к себе, – спасибо, спасибо, спасибо, – беспрерывно повторяла она в пустоту. А потом где-то над головой послышался оглушающий грохот, и часть голосов оборвалась. Корнелия успела заметить, как Питер смертельно побледнел и в ту же секунду бросился наверх, в зал Конгресса.

Корнелия прижимала к себе Лукаса, следуя за толпой покидающих здание и не переставая повторять свои бессмысленные благодарности. Она плакала, сжимала руку Лукаса, перекинутую через ее плечо, и шептала их снова и снова, как молитву, пока они, наконец, не преодолели бесконечные лестничные пролеты и не оказались на улице. Свежий ночной воздух тут же ударил в лицо, но Корнелия не почувствовала холода. Лукас рухнул на землю недалеко от входа, и она, упав на колени рядом с ним, принялась лихорадочно ощупывать его, мысленно молясь о том, чтобы он не был ранен. Она сорвала с него жакет, провела руками по его рукам, туловищу и ногам и едва не разрыдалась от облегчения. Корнелия прижала пальцы к его шее и нащупала стабильный, ровный пульс. Лукас был без сознания, но его жизни очевидно ничего не угрожало.

Где-то над головой прогремел взрыв или что-то похожее на него, и Корнелия в ужасе замерла, приподняв голову и наблюдая, как гигантские сколы крыши разлетаюся в стороны и исчезают где-то далеко в темноте. Площадь, куда высыпались все успевшие бежать из зала Конгресса, была переполнена. Все смотрели туда же, куда и она, а потом сотни голосов взорвались новой волной криков и плача. Положив к себе на колени голову Лукаса и не переставая машинально гладить его по волосам, Корнелия сидела на месте и не могла заставить себя оторвать взгляд от гигантских тяжелых дверей здания Конгресса, из которых не переставали высыпать те, кому удалось спастись. Они кричали, плакали, разбегались в разные стороны, в панике метались по площади, пытаясь найти родных. Душераздирающие крики доносились до нее со всех сторон. Практически у всех, как и у нее самой, была изорвана и перепачкана одежда. У кого-то виднелась кровь. Но Корнелия почти не смотрела в их сторону. Ее взгляд был намертво прикован к дверям.

Через какое-то время, когда на площади появились десятки операционок, принявшись оказывать первую помощь, крики, плач и стоны поутихли. Одна из них занялась Лукасом, и Корнелия впервые за долгое время поднялась с земли, пошатываясь на затекших, окоченевших ногах. Ее трясло от холода, но она отказывалась уходить, по-прежнему вглядываясь в двери Конгресса.

Позже стали выносить раненых, а через пару часов, ближе к рассвету, – мертвых. Их было так много – больше, чем живых. Бесконечный поток тел. Большинство из погибших задохнулись еще в толпе – так ей сказали. К тому моменту Корнелия окоченела так, что едва могла шевелиться. Она стояла чуть в отдалении на одном и том же месте, обнимая себя на плечи, слегка покачиваясь на ветру и не переставая вглядываться в двери центрального входа.

Когда на горизонте за густым утренним туманом выглянули первые лучи звезд, Корнелия почти не чувствовала ног и рук. Она видела спину и окровавленную макушку Нейка Брея, выносящего раненых, Андрея Деванширского, когда он, качаясь от слабости, вытащил на себе Кристиана Диспенсера, и Изабель Кортнер, что неслась к ним через всю площадь. Она видела прихрамывающую Муну в окружении отца и брата и снова Деванширского, когда спустя какое-то время он вынес на руках Марию Эйлер. Он прижимал ее к себе так, будто в случае, если вдруг ее сердце перестанет биться, был готов умереть в тот же самый миг.

А потом, прихрамывая, вслед за ними показался Питер Адлерберг, и Корнелия вдруг обнаружила, что все время до этого момента не могла вдохнуть полной грудью. Питер шел тяжело, но ровно, несмотря на холодный ветер. Его рубашка и брюки были сплошь покрыты кровавыми пятнами, но Корнелия не заметила, чтобы он был ранен, и почувствовала невероятное облегчение, когда поняла, что кровь была чужой.

Смотря пустым взглядом перед собой, Питер добрел до середины площади и замер на месте, словно не мог осознать, что делать дальше, будто ему было некуда идти. Корнелия и не помнила, как приблизилась к нему на ватных ногах и тихо позвала.

– Милорд Адлерберг, – окликнула она. – Милорд Адлерберг…

Питер медленно оглянулся на ее голос. Алеющие лучи рассвета освещали его со спины. Они стояли друг от друга меньше чем в метре. Его черные волосы были влажными от пота и побелевшими от пыли, лицо и шея покрыты серыми пятнами, а опухшие, красные глаза пустым взглядом скользили по ее лицу. Корнелии казалось, что он смотрел на нее и не узнавал. Или еще хуже – узнавал, но ему было плевать. Словно она была призраком или пустым местом. Он смотрел на нее дольше минуты, в упор и ничего не говорил.

– Питер, – еле слышно, почти одними губами прошептала Корнелия и непроизвольно потянулась к нему.

Ей казалось, он потянулся в ответ. Всего на мгновение перед тем, как его рука схватила ее за горло так сильно, что она почувствовала, как от боли и нехватки воздуха у нее на лбу вздулись вены. Она даже не успела отшатнуться. Корнелия со всей силы вцепилась в его пальцы, но Адлерберг этого будто даже и не заметил.

– Что угодно?! – дрожа от ярости, прошипел он, склонившись к ее лицу. Корнелия в ужасе сжалась, беспомощно хлопая ртом и пытаясь ухватить хотя бы глоток воздуха. В его синих глазах вспыхнула нечеловеческая ненависть. – Что угодно?! – Питер склонился еще ближе, и его тяжелое дыхание обожгло ей щеку. – Готовьтесь, мисс Нозерфилд! Этот долг вам никогда не отплатить! – Выплюнул он ей в ухо. Его пальцы разжались, и Корнелия с трудом удержалась на ногах, схватившись за горло и со свистом втягивая воздух. Она кашляла, задыхалась и в конечном итоге рухнула на землю от слабости. А когда, отдышавшись, нашла последние силы, чтобы встать на одеревеневших ногах, от Адлерберга уже и след простыл.

Корнелия еще держалась за шею и ощущала болезненные следы от его пальцев, когда спустя время вновь увидела его и то, как к нему подошла хромающая Муна Хейзер, взяла в ладони его лицо, провела пальцами по лбу, а потом обняла. Питер не обнял ее в ответ, он словно окаменел, ничего не замечая и смотря куда-то вдаль. «Мне так жаль, Пит, мне так жаль», – снова и снова повторяли ее губы. За ней подошел Алик и крепко обнял его вслед за сестрой и беззвучно произнес одно-единственное слово – «брат».

– Держись, сынок, – послышался низкий голос Нейка Брея, когда он потрепал Питера по плечу. Рядом с Адлербергом собралось около десятка человек. Все они по очереди подходили к нему, обнимали, брали за руки, повторяли слова сожаления. Питер не ответил ни на одно из них и, лишь когда к нему подошел Андрей, позволил другу притянуть его голову к себе и уткнулся ему в плечо. Его плечи дважды содрогнулись. Андрей сжал его волосы на затылке, что-то разгоряченно прошептал на ухо и по-мужски, в точности как и Брей, потрепал по плечу.

Питер отстранился лишь тогда, когда из дверей Конгресса вынесли очередное безжизненное тело. Он выпрямился и сжал челюсти, делая короткие, неглубокие вдохи. Его глаза были красными, но сухими. Корнелия стояла в отдалении и не могла пошевелиться. Ни Хейзеры, ни Деванширский, ни сам Питер не замечали ее. За все время никто даже случайно не оглянулся в ее сторону. Она тряслась не то от холода, не то от ужаса, но не могла заставить себя перестать на них смотреть. Она смотрела, смотрела, смотрела…

Смотрела, как уносят тело Кьяры Адлерберг. Как к Питеру сбегаются члены семьи, как алеющий рассвет расцветает над горизонтом, как опустошается площадь.

Даже после того дня она видела это снова и снова – каждый раз закрывая глаза, чувствовала болезненные тиски пальцев Адлерберга, сжимающие ее горло, и слышала его дрожащий от бессильной ненависти голос.

Все что угодно?! Готовьтесь, мисс Нозерфилд. Этот долг вам никогда не отплатить!

Она хотела разрыдаться, выпустить всю боль и пожирающий изнутри ужас, но, кажется, тогда, стоя перед Адлербергом на коленях и умоляя его спасти брата, она выплакала все слезы на годы вперед.

Следуя сегодня за Лукасом в резиденцию Брея, Корнелия чувствовала лишь леденящий страх. Она не слышала ни собственных мыслей, ни то, о чем говорили Мария, Кристиан, Андрей и остальные. Оцепенев от ужаса, все несколько часов она неподвижно просидела на месте, до побеления костяшек сжимая в замок под столом ледяные пальцы. Она боялась даже взглянуть в сторону Питера и решилась задержать на нем взгляд лишь раз, когда изъявила желание отправиться к Далми вместе с Лукасом.

На удивление Питер посмотрел на нее без какого-либо выражения. Он обращался к ней с братом, как и ко всем, – в своей привычной, ожесточенно-развязной манере, словно между ними ничего не произошло. Словно в последний раз они встречались у них в резиденции на Родосе. И тогда она поняла, что никому из присутствующих не известно о том, что произошло между ними в Конгрессе. Питер никому не рассказал о том, как она в слезах ползала у него в ногах, как он вытащил Лукаса и из-за этого не успел спасти сестру, как она дала ему свое проклятое обещание. Корнелия никогда в жизни не призналась бы брату в том, как продалась Адлербергу в обмен на его жизнь, а значит, об их с Питером тайне не знала ни одна живая душа.

Все время совета в окружении друзей он вел себя непринужденно, и под конец Корнелия даже перестала чувствовать, как бешено колотится сердце каждый раз, когда через шум крови в ушах до нее доносились обрывки его голоса. В следующий раз она осмелилась поднять на него глаза лишь в самый последний момент перед тем, как он покинул гостиную, когда внимание всех было отвлечено. Их взгляды встретились, и ее тело пронзила острая боль, будто она в мгновение рухнула с большой высоты.

Все что угодно, мистер Адлерберг. Я стану вашей и отдам вам все, что попросите. Я буду должна вам до конца жизни.

Губы Питера перекосились в страшной, презрительной улыбке, будто он слышал ее мысли. Он слегка мотнул головой в сторону больших голографических часов в другом конце гостиной, словно намекая, что ее время сочтено. А потом отвернулся и вышел прочь.

Корнелия почти не могла дышать, даже просто вспоминая об этом. Оставшись одна, она, меряя комнату большими шагами, принялась бить дрожащими пальцами по наручному браслету. Во всем мире существовал лишь один человек, которому она могла рассказать обо всем и не бояться, что раскрытые секреты уничтожат ее раньше, чем солнце зайдет за горизонт. А потому, когда перед ее лицом вспыхнуло долгожданное окно, она принялась лихорадочно диктовать текст сообщения.

Неизвестно, сколько времени у нее осталось. Неизвестно, что сделает с ней Адлерберг и как возьмет с нее долг, не известно, оставит ли после этого ее в живых. После всего, что между ними произошло, Корнелия не сомневалась лишь в одном.

Питер Адлерберг будет счастлив ее уничтожить, и он не успокоится, пока не возьмет свое.

Глава 3. Мисс Данри

В ночь после собрания Алик так и не смог нормально заснуть. Как и в предыдущие четыре после теракта в Конгрессе. Каждый раз, закрывая глаза, он слышал проклятое скандирование «Нового света», стоны, плач и крики, срывающиеся на хрип, чувствовал давку мокрых от пота спин и видел, как гигантский скол крыши, что в течение нескольких минут из последних сил удерживал Кристиан, срывается вниз – в точности туда, где застряли Кьяра Адлерберг и Муна. Спасение его сестры было самым настоящим чудом. В последний момент ее потоком толпы отшвырнуло в сторону. Один из булыжников, убивший соседа Муны, лишь придавил ее бедро. А вот Кьяре Адлерберг не повезло вовсе. Алик успокаивал себя тем, что сестра Питера умерла мгновенно, но это было слабым утешением. Таким же хлипким, призрачным и горьким, как надежда на то, что Конгресс и остальные выжившие успеют что-либо предпринять перед тем, как Вениамин Нозерфилд нанесет новый удар.

Он не понимал, как после этого Мария и Андрей могли пригласить на Кальсион Лукаса и Корнелию и пытаться с ними сотрудничать. Ему было невыносимо даже просто смотреть в их сторону. Но он смотрел. Лукас Нозерфилд хотя бы пытался сделать вид, что подавлен и готов сотрудничать, но его сестра… Она была словно высечена изо льда. Каменная, холодная, бездушная – за несколько часов Корнелия Нозерфилд едва проронила пару слов, всем видом демонстрируя, как ей нестерпимо их общество. Алик всегда порицал Питера за бестактность и грубость в кругу малознакомых людей, но в этот раз был абсолютно с ним согласен. До этого дня Алик и не подозревал, что способен испытывать такую неприязнь к человеку, которого видел второй раз в жизни, и тем более – к девушке.

Поэтому, дождавшись, когда все, наконец, покинут гостиную и они с Марией и Андреем останутся втроем, едва не набросился на друга.

– Нозерфилды? – в ярости прошипел он, тыча пальцем в сторону хлопнувшей двери. – Ты сошел с ума?! После всего, что случилось в Конгрессе, после того, как Вениамин Нозерфилд…

– Это была моя идея, Алик, – тихо прервала его Мария.

– Которую я полностью поддержал, – невозмутимо добавил Андрей, наблюдая, как, опешив, Алик в растерянности мечет взгляд с него на Марию. – Лукас и Корнелия пока что наша единственная связь с Вениамином.

– Вениамин Нозерфилд убил несколько сотен человек, – в бешенстве процедил Алик. Он собирался расправиться со всем Лиделиумом. Там погибла Кьяра, там чуть не погибла Муна! И после этого вы приглашаете в дом его правнуков на чай, чтобы вести переговоры?

– И сделали бы это снова, – твердо ответил Андрей, – если бы это помогло нам добраться до Вениамина.

– Сомневаюсь, что Лукас и Корнелия заодно с «Новым светом», – тихо добавила Мария. – Я просмотрела их воспоминания начиная с первой встречи с Вениамином. Все, что говорил сегодня Лукас, – правда. К тому же они с Корнелией тоже были в Конгрессе, когда все произошло, и тоже едва не погибли.

– И как же они выбрались? – сглотнув, хрипло спросил Алик. – Как им это удалось?! Их ложа была недалеко от ложи Адлербергов, но, когда все началось, они исчезли. У выхода была безумная давка. Кьяра не выбралась, Муна чуть не погибла… – снова начал он.

– Предлагаешь предъявить им за то, что они выжили? – прервал Андрей.

– Ни на Лукасе, ни на Корнелии нет ни шрама, – побледнев, процедил Алик. – Никому не известно, как они выбрались, и я не слышал, чтобы кто-то видел их после того, как все случилось. Доверять им – чистое безумие!

– Никто им и не доверяет, – заверила Мария. – Но не держать их рядом и даже не попытаться вытянуть через них правду было бы величайшей глупостью. Мы не доверяем ни Лукасу, ни Корнелии, именно поэтому я прошу тебя отправиться со мной к Далми. Ты мне нужен, Алик. Пожалуйста.

Алик не пошевелился, но почувствовал, как внутри все скрутилось от ее слов. Каждый раз, когда он смотрел на нее, видел ее исполосованное увечьями лицо, представлял ее окровавленную спину и плечи, он ненавидел себя так сильно, что не мог выдержать ее взгляда больше нескольких секунд. Вина поглощала и кромсала его изнутри, но даже это было несравнимо с той бессильной яростью и отвращением, что он испытывал к себе, когда видел Марию рядом с Андреем. То, как они украдкой касались друг друга, как переговаривались, когда внимание других было отвлечено, как смотрели друг на друга, когда думали, что за ними никто не наблюдает… Это оказалось куда больнее, чем он себе представлял. Его мутило от собственного лицемерия. Два человека, что были для него дороже жизни, что считали его ближайшим другом, были влюблены, но вместо того, чтобы радоваться, Алик сгорал от стыда и бессилия.

Всю следующую ночь Алик пролежал почти без сна и смог задремать лишь под утро. Поэтому, когда Лея разбудила его и сообщила, что его завтрак уже полчаса стынет в обеденном зале, почувствовал себя еще более уставшим и измотанным, чем накануне вечером.

Выругавшись, Алик наскоро принял душ, сменил одежду, не глядя запихнул в рот что-то из стряпни Леи и выскочил на улицу. Он полагал, Мария уже ждет его в корабле, и опешил, когда с порога налетел на Лукаса. К тому времени он уже и забыл, что Нозерфилд должен был лететь с ними.

– Милорд Хейзер, – протянул Лукас, оглядев его без какого-либо выражения. Он неспешно прошел в салон, занял место у окна и указал на сиденье напротив. – Наш путь не близок, а мы с вами, насколько помню, так и не успели познакомиться.

Его слова звучали и не приветливо, и не враждебно. Скорее равнодушно, будто ему не было никакого дела, присоединится к нему Алик или уйдет прочь. Именно это вызвало в Алике неожиданный всплеск гнева. Лучше бы Лукас не скрывал своего презрения, чем фирменное бездушие Нозерфилдов.

Алик замер, буравя его тяжелым взглядом и пытаясь придумать ответ. На его месте Питер бы точно выкинул что-то грубое, но остроумное, Андрей поставил бы на место Нозерфилда одной фразой, но Алику никогда не удавалось ни того, ни другого. Поэтому он просто хмуро прошел следом и демонстративно сел в противоположный конец салона. Алик обернулся к окну, и его взгляд невольно зацепился за Марию и Андрея, что прощались недалеко от трапа. Андрей что-то быстро говорил ей, прижимая ладонь к ее лицу и гладя большим пальцем ее щеку. А потом прижался губами сначала к ее лбу, а после – рту, и Алик почувствовал, как от его лица отхлынула кровь. Он приказал себе отвернуться и, когда заставил себя это сделать, – тут же поймал на себе пронзительный взгляд Лукаса. Нозерфилд слегка улыбнулся, будто все понял по одному только его выражению лица.

«Ублюдок», – подумал Алик, сжав челюсти так сильно, что у него заболели зубы. Он бы вышвырнул его отсюда, будь у него такая возможность. Схватил бы его за шиворот, проволок по всему салону и скинул с корабля на острые снежные пики Родоса – туда, где было место не только Лукасу, но и всей его змеиной семейке, включая Вениамина Нозерфилда. Но вряд ли после этого можно было рассчитывать на успех переговоров с Далми и отступление «Нового света». Все было куда сложнее, а в сложные времена приходится идти на риск и заключать малоприятные сделки. Даже если они могут обернуться против тебя, с горечью подумал Алик. Даже если тот, кто пожимает тебе руку и сидит напротив, способен тебя убить.

* * *

Муна почти не злилась на Андрея – ни когда он не спустился к позднему завтраку, ни когда она больше часа прождала его в корабле. Лея сообщила, что ранним утром он провожал мисс Эйлер-Понтешен (теперь операционка называла Марию исключительно так), а так как ночью ему так и не удалось отдохнуть – отсыпался перед отлетом. Муна не стала уточнять, какие именно срочные дела требовали у Андрея ночных хлопот, во-первых, потому, что Лея умела хранить секреты, во-вторых, потому, что, в отличие от Питера, у нее еще осталось чувство такта. Но делать вид, что все это ее не нервирует, было так же непросто, как натянуть кислую улыбку и не рявкнуть в ответ, когда Андрей, наконец, упал на сиденье напротив и пожелал ей доброго утра.

– Сейчас обед, – сообщила Муна. Питер как-то сказал, что в гневе ее приправленный сахарными нотками голос звучит как брачные завывания сайгайтов перед тем, как они бросаются рвать глотки соперникам. – И ты опоздал.

– Прости, – слабо улыбнулся Андрей. – Я бы свалился замертво, если бы не поспал хотя бы пару часов.

Его волосы еще были влажными – прямое доказательство, что он вбежал на корабль прямиком из душа, и этот умопомрачительный запах хвои, когда Андрей быстро склонился, чтобы по-братски чмокнуть ее в макушку… Муна сжала губы и метнула в него яростный взгляд. Мерзавец! Как будто она не знала, что эти лукавые переглядки исподлобья были его излюбленным приемом умаслить кого угодно. Это могло сработать почти с любой юбкой Лиделиума, но только не с ней. Хотя когда-то… когда-то именно этот взгляд и этот запах убедили ее дать Андрею несколько интимных уроков.

Муне казалось, это было в прошлой жизни, хотя с момента их последней близости прошло… три с половиной года? Муна недовольно щелкнула языком и отвернулась к окну. Боги, теперь она еще и чувствовала себя такой старой!

– Ты злишься на меня не из-за опоздания, – прищурился Андрей. – В мире существует лишь одна вещь, способная вывести тебя из душевного равновесия…

– Если ты сейчас не закроешь рот, Эндрю, я лишу равновесия твою голову на плечах, – предупредила Муна.

Она прекрасна знала, на что он намекал. Секс. Последние месяцы выдались напряженными, и Муна уже и не могла вспомнить, когда последний раз ночью у нее была близость хоть с чем-то, кроме вороха подушек.

– Когда все закончится, ты могла бы присоединиться к Питеру в его паломничествах по борделям.

Муна толкнула его коленкой, но все же не смогла сдержать ответной улыбки. «Когда все закончится». Она не стала уточнять, какое именно время имел в виду Андрей. Когда (и если) они раздобудут хоть какие-то полезные сведения? Когда наладят дела в Конгрессе? Когда справятся с «Новым светом»? Скорее всего, Андрей и сам не знал ответа на этот вопрос, а потому тяготящая тишина тут же повисла в воздухе, когда он повернулся к окну и погрузился в свои мысли.

Муна не заметила, как задремала, а когда проснулась через несколько часов, Андрей по-прежнему сидел напротив и что-то напряженно изучал на планшете. Его глаза были красными и, казалось, вот-вот слипнутся от усталости.

– Что ты там делаешь? – зевнула она.

– Запросил все, что есть в наших архивах на Ронан и Гелбрейтов. Все данные, что проходили через наши системы связи в Диких лесах. Сообщения, геолокации сигналов… Поверить не могу, что им удавалось годами водить нас за нос, притворяясь частью восстания, использовать наши архивы, секретные данные, ресурсы – все!

Муна выпрямилась и сонно потянулась.

– И что нашел?

– Ничего, – изнеможенно выдохнул Андрей. – На самом деле, ничего даже мало-мальски стоящего. – Он потер глаза и покачал головой. – Десять, ты просто можешь это представить? Амелия Ронан, Колин Гелбрейт – мы буквально выросли на их глазах. Мы были сопляками, когда они примкнули к Брею. Что заставило их совершить такое? Примкнуть к Нозерфилду? Устроить теракт в Конгрессе?

Андрей посмотрел на нее с отчаянием так, что у Муны упало сердце. На мгновение ей показалось, что она вновь увидела перед собой мальчишку, каким он был, когда они впервые встретились. Невысоким, худощавым, с впалыми щеками, бледной кожей, с выцветшими волосами и бровями и огромными зелеными глазами на сером лице. Они смотрели на нее так смело, пристально, и в то же время несчастно и потерянно, что тогда она подумала, будто вся жизнь в его умирающем теле сконцентрировалась исключительно в них. Родственные узы связывали Муну только с Аликом, но на деле у нее всегда было четыре брата – Алик, Андрей, Питер и Марк, и последнего она уже потеряла. Внезапное предательство бывших союзников особенно ранило Андрея, потому что он полюбил их и поверил им еще будучи ребенком, но она – Муна – была куда старше. Она знала, как все они заключали союзы с Бреем, как становились частью их жизни, как формировали восстание. У ее слепоты и неведения не было скидки на возраст.

– Мы не знаем, что пообещал им Вениамин, – сказала она. – Мы так уверены, что все это они делают по своей воле, но что, если они в такой же ловушке? Что, если у них не было выбора? Мы даже не знаем, что нужно «Новому свету».

– Ему нужна Мария, – севшим голосом сказал Андрей. – Мы не знаем, зачем и почему, но ему нужна она. Тогда в Конгрессе Нозерфилд говорил с ней.

Муна замерла.

– С Марией? Вениамин Нозерфилд был в Конгрессе во время обрушения?

– Не физически, разумеется.

– О Десять, – ошеломленно прошептала Муна. – Значит, он точно знает, кто она. Откуда она взялась и…

– Муна…

– Я не верю ни единому ее слову, Эндрю, ты слышишь?! – почти выкрикнула Муна, перехватив его за рукав. Будь он ближе, она бы как следует встряхнула его за плечи. – Никогда не верила и не верю. С ней все не так, как ты можешь этого не видеть? Ты и Алик. Как? Что она с вами сделала? Что внушила?

Андрей не вырвал руку, но его взгляд был страшнее любых слов. Муне показалось, что его зеленые глаза выцвели до черноты.

– Мария спасла жизнь тебе и всем, кто был в Конгрессе. Она едва не погибла.

– С ней что-то не так, Эндрю! Возможно, она этого сама не осознает, возможно, она и ни при чем, но с ней что-то не так, и ты это знаешь. Но если даже, понимая, что она нужна Вениамину, что она часть его плана, ты намеренно закрываешь на это глаза, нам остается только молиться, чтобы это не убило нас всех.

Их корабль резко тряхнуло вперед, и, не успев схватиться за подлокотник, Муна повалилась на Андрея. Она даже не расслышала, что он ответил и ответил ли вообще. Корабль резко тормозил, сбрасывая скорость. Их тряхнуло еще несколько раз, и Муну едва не вытошнило на его брюки. Андрей стукнулся затылком о заднюю стенку, но в последний момент даже успел придержать ее за плечи.

– Карим! – крикнул он. – Что это еще за дерьмо?

Корабль встряхнуло еще раз, а потом он остановился – завис в невесомости среди густой космической черноты.

– Карим?!

Двери кабины пилота распахнулись.

– Здесь пропускной кордон. Я не получал никаких координат, в нашей навигационной системе он не числится.

– Кордон? – переспросила Муна. – Кордон Конгресса?

– Они представляются именно так, – отозвался Карим. – Тут все на мили заблокировано их кораблями.

– Здесь разве обитаемые земли? До ближайшей юрисдикции больше часа пути, это все еще Кристанские земли, какой, к черту, кордон?

– Откройте входной люк! – послышалось из приемных динамиков корабля. Муна вздрогнула, когда требование повторилось.

Андрей наскоро достал и перезарядил пистолет.

– Поль Лорес собирался увеличить число блокпостов в первом и втором кольце, это могут быть…

– Откройте люк!

– …люди Конгресса, – закончил он.

«Вот, опять эта маска», – с досадой подумала Муна. Она совсем ничего не могла прочитать по его лицу. В отличие от лица Карима, что едва не скукожился от испуга. Андрей приблизился к входному люку и подключил микрофон.

– Кто вы? Чье требование?

– Откройте люк, милорд. У нас строгие инструкции!

– Это распоряжение Конгресса?

– Все верно, милорд! Сопротивление пограничным войскам Конгресса преследуется по закону. Откройте люк – это приказ!

– Не смей этого делать, Эндрю, – прошептала Муна, поймав его свирепый взгляд. Когда он предупреждающе поднес указательный палец к губам и подал знак ей и Кариму прихватить оружие и держать его наготове.

– Иди в кабину, – велел он пилоту, – будь готов к гиперпрыжку, если все пойдет не по плану.

– До ближайшей звездной системы не больше светового месяца. Гиперпрыжки вблизи звездных систем запрещены…

– Я сказал, подготовь все для прыжка! – едва ли не прорычал Андрей. – Как только дам сигнал, отсчитываешь двадцать секунд и прыгаешь, это ясно?!

Карим испуганно кивнул в ответ.

– Какая ближайшая дружественная нам юрисдикция?

– Бренвеллы, – пробормотал Карим.

– Восхитительно, – мрачно процедил Андрей. – Значит, отправимся туда.

– Милорд, это последнее предупреждение! – прогремело снаружи.

Карим исчез в кабине, а Муна вскочила и спрятала за спиной пистолет. Андрей ударил ладонью по сенсору, и два военизированных стражника тут же показались в люковом пространстве, откуда тут же проследовали в салон. На них была форма миротворцев Конгресса, но, как ни странно, Муна не ощутила ни толики облегчения. Все происходящее казалось ей крайне странным. Зачем Полю Лоресу выставлять кордоны вблизи необитаемых земель? Почему здесь? Их маршрут вовсе не был популярным. И самое главное – когда Лорес успел распределить сюда столько людей?

– Кем подписан приказ? – уточнил Андрей, перегородив миротворцам дорогу. – Позвольте ваш идентификационный номер.

– Это рядовая проверка, милорд, – отозвался один из них, приспустив шлем, – установим ваши личности, данные корабля и отпустим на все четыре стороны.

Он шагнул вперед, но тут же уперся в вытянутую руку Андрея.

– Идентификационный номер и сертификат Конгресса.

– Тут никогда не было никаких кордонов, – добавила Муна.

– Изменения в регламенте, мисс, – подал голос второй.

Муна держала оружие за спиной, надеясь, что ни стража, ни Андрей не заметят, как сильно дрожат ее руки. Больше внезапных сюрпризов, она ненавидела разве что собственный страх. Ее взгляд метался с одного стражника на другого. Зачем запрашивать идентификационный номер и сертификат, если те всегда значились на форме миротворцев сразу под эмблемой Конгресса? И только потом до нее дошло, что ни у одного, ни у другого под ней ничего не было.

– Эндрю, – хрипло начала она, но его, очевидно, осенило в тот же самый момент, что и ее. Муну всегда восхищала его молниеносная реакция. Он резко толкнул ближайшего стражника в сторону люка, сорвал с него шлем и представил пистолет к его голове.

– Вы не из Конгресса, – сухо, с поразительным хладнокровием заключил он. – Кто вас прислал?!

Будь стражник один, это могло бы сработать, но второй мгновенно ринулся внутрь. Муна не успела даже замахнуться для защитного удара, как, перехватив ее руку, тот вывернул ее плечо так, что она едва не взвыла от боли.

– От девчонки можно избавиться, она нам не нужна, – донесся до нее безучастный голос из-под шлема. – Нам нужен только он.

У нее потемнело в глазах, но она поняла, что миротворец говорил про Андрея.

– Источник должен остаться невредим.

Муна поймала быстрый взгляд Андрея. Первый стражник сделал выпад, пытаясь его атаковать, но тяжелое обмундирование делало его неповоротливым, пусть и сильным. Андрей увернулся, и сильнее прижал дуло к его голове, очевидно решая, что предпринять – убить его прямо на месте и броситься к Муне на помощь или, пока была такая возможность, выпытать хоть какие-то ответы.

– На кого вы работаете?! Конгресс…

– Конгресса больше нет, мальчик, – прохрипел мужчина. – Nari del fag’eri das. Теперь это земли «Нового света».

Андрей выругался и выпустил пулю ему в голову. Прозрачные двери, ведущие в салон распахнулись, и он отбросил его окровавленное тело в люк. Муна не удержалась на ногах и рухнула на пол, когда стражник, что скручивал ее руки, оттолкнул ее в сторону и ринулся к Андрею. Несколько пуль, что Андрей пустил миротворцу в голову и тело, не причинили никакого вреда, так как тот по-прежнему был в шлеме и снаряжении.

– Вам не сбежать, ваша светлость, – равнодушно констатировал он, словно тело убитого только что напарника не валялось в нескольких метрах. – Корабль окружен. Наши люди повсюду. Не имеет смысла сопротивляться.

Вообще-то имеет, сообразила Муна. Он не мог его убить – очевидно, «Новый свет» велел взять Андрея живым, пусть ей и повезло меньше. Андрей, вероятно, сообразил то же, отбросив пистолет и ринувшись на стражника без какого-либо оружия. Он пригнулся и проскочил под его рукой, когда тот замахнулся, намереваясь лишить его равновесия и бросить к стене, и оказался за спиной. Андрей обхватил его шею и попробовал сорвать с него шлем. Намереваясь вырваться из его хватки, стражник сорвал с крепления пистолет и сделал несколько выстрелов, вслепую целясь Андрею по ногам.

– Паршивая подготовка, – прошипел Андрей, когда ни одна из пуль так и не достигла его ступней. Он бросил быстрый взгляд в сторону Муны и, обнаружив, что она пришла в себя и уловила его безмолвный план, справился с креплениями и, наконец, резким и точным рывком сорвал шлем. Муна сделала сразу три выстрела стражнику прямо в голову. Ее трясло от испуга и адреналина, когда Андрей подхватил второе обмякшее тело и, протащив через салон, бросил во входной люк. Полупрозраные двери салона захлопнулись, и Андрей с силой ударил по панели. Внешняя дверь люка распахнулась, и тела выкинуло в ледяную темноту.

– Сейчас, Карим! – заорал он.

– Мы окружены их кораблями!

– Значит, подорви их и прыгай! Я сказал – сейчас!

Их судно тряхнуло и едва не провернуло вокруг своей оси. Кровь звенела в ушах, а от бешеной турбулентности Муна едва не выхаркнула внутренности.

– В порядке? – услышала она откуда-то со стороны голос Андрея. Она знала, что это его руки помогли ей подняться с пола и добраться до сиденья. Муна почувствовала внезапный жар и только потом осознала, что корабль объят огнем. Чернота за окном сменилась световыми всполохами, а потом их вновь дернуло вперед, и жар, как и волны пламени, вновь сменился ледяной пустотой.

– В полном, – уверенно ответила Муна и отключилась.

* * *

Как и было оговорено, Питер вернулся на Кальсион за Корнелией спустя двое суток, но намеренно задержался на пару часов. Корнелия должна была быть готова с раннего утра, сразу после завтрака, и Питер испытывал какое-то особое, мрачное удовольствие, зная, что она вынуждена ждать его, мучаясь не известностью и втайне содрогаясь при мысли об их будущей встрече. Страх мисс Нозерфилд был еще более желанным, чем ее ненависть, а в том, что она боялась его, Питер не сомневался ни на секунду. Она могла сколько угодно натягивать маску ледяного равнодушия, сколько угодно притворяться бесчувственной и безучастной, она могла и вовсе не смотреть в его сторону, но ее страх, как и презрение, плывущие за ней ледяной тенью, Питер чувствовал нутром. А нутро, как и интуиция, еще никогда его не подводило.

Он убедился в этом и в последнюю их с Корнелией встречу, когда спустя несколько часов собрания она набралась храбрости поднять на него взгляд. Питер с упоением наблюдал, как Корнелия едва заметно вздрогнула, когда Эндрю предложил ему взять ее с собой, и как смертельно побледнела, услышав, что он согласился. Ее глаза вспыхнули паникой, но тут же остекленели, а потом Питер ушел, и они преследовали следующие два дня.

Глаза были бледно-голубыми, почти прозрачными за пеленой слез, когда в Конгрессе она стояла перед ним на коленях, намертво вцепившись в его рукав. Питер впервые увидел Корнелию в ее резиденции на Родосе, и тогда ее гордая хладнокровность поразила его даже больше, чем их с Лукасом ловушка. Корнелия была как горная вершина, – одна из тех, в которых издалека терялись очертания резиденции Нозерфилдов, – ледяная, неприступная и ослепляющая, стоило упасть на нее лучам солнца. Она не оглянулась, когда Питер назвал ее kioti²⁶, ее взгляд не выдал даже отголоска волнения, а пульс был ровным и будто даже намеренно замедленным, стоило Питеру задержать ее ладонь у своих губ чуть дольше, чем требовалось по этикету. Корнелия не обладала даже базовыми навыками самозащиты, но едва Мария рванула к ней, пытаясь завладеть ее сознанием, она, не медля ни секунды, тут же кинулась в ответ. Корнелия дралась, как дикая кошка, – безумно, отчаянно и смело; она смеялась Питеру в лицо, надменно и с нескрываемым, издевательским азартом, когда миротворцы Конгресса скрутили его руки за спиной. «Вы осуждаете меня, милорд Адлерберг? – почти кричала она, и ее восторженный голос отлетал от стен вибрирующим эхом. – Ничего личного, мы с вами как никто другой понимаем, как важно защищать семью, не так ли? Сегодня я защитила свою». Она была безупречна в своем абсолютно безумном, отчаянном бесстрашии, ее глаза пронзали его с вызовом и почти презрительной гордостью, и вплоть до заседания Конгресса Питер никак не мог решить, какое из чувств к Корнелии сильнее – ненависть или же восхищение.

А потом эти же глаза смотрели на него с таким опустошением, ужасом и болью, что несколько мгновений он перестал чувствовать биение собственного сердца.

Пожалуйста, милорд Адлерберг, спасите моего брата, и я отдам вам все что угодно. Пожалуйста, Питер. Пожалуйста, Питер, пожалуйста.

Он едва не задохнулся от подступающей ярости.

Когда Питер вышел из полуразрушенного здания Конгресса, он не видел ничего, кроме серой пыли и белесого утреннего тумана, через который пробивались первые рассветные лучи. А потом перед его лицом – меньше чем в футе – вновь возникла Корнелия, и он замер, пытаясь осознать, не привиделось ли ему ее бледное, как у мертвеца, лицо с потрескавшимися и посиневшими от холода губами. Ее глаза были красными и сухими, в растрепанных, спутанных волосах виднелась засохшая кровь – очевидно, не ее, с необъяснимым облегчением подумал Питер, – но Корнелия все еще была прекрасна и, что самое главное, она все еще была жива. В отличие от его сестры, которую Питер не успел спасти, вытаскивая из Конгресса Лукаса Нозерфилда.

Пожалуйста, Питер, пожалуйста.

О да! Корнелия Нозерфилд определенно была живой.

– Милорд Адлерберг, – прошептала она, потянувшись к нему. – Питер…

– Прочь из моей головы! – прикрыв глаза и прогнав ее навязчивый образ, еле слышно процедил Адлерберг. Как и тогда, ему захотелось схватить ее за горло и душить, пока он не заставит отдать ее то, что ее семья забрала у его семьи. Пока Вениамин Нозерфилд не вернет долг. Жизнь Незерфилдов за жизнь Адлербергов. Кровь за кровь, как и полагалось в Лиделиуме.

– Питер, пожалуйста…

Как жаль, что Вениамину Нозерфилду плевать на семью.

– Прочь!

– Все что угодно, милорд Адлерберг. Я стану вашей и отдам вам все, что попросите.

Стану вашей. Стану вашей. Стану вашей.

– Прочь! – почти закричал Питер.

– Милорд Адлерберг?

Питер вздрогнул, открыл глаза и оглянулся. Он снова оказался на Кальсионе. Шумные волны тихо шипели и разбивались о скалы где-то за спиной, а Корнелия, стоящая напротив него, была настоящей. Безупречная, как и всегда, – ее волосы больше не вились в беспорядке, а лежали собранными вокруг головы в свободную прическу. На ней было теплое синее платье с серебряными извилистыми вставками вдоль талии и линии плеч и такой же плащ из гладкой бархатной ткани без рукавов. Ее лицо казалось бледным, но не больше, чем обычно, а глаза – бездушными и ледяными, словно ее душа осталась похоронена под рухнувшими сводами Конгресса.

Ее глаза были такой же ложью, как и она сама. Питер чувствовал ее страх, когда Корнелия подала ему руку.

– Мисс Нозерфилд, – сглотнув, хрипло констатировал он.

А потом улыбнулся, намереваясь сполна отдать то, что она от него и ждала, – месть.

Они не разговаривали всю дорогу от нейтральных земель Конгресса. Это было меньше часа, но под конец этого времени Питер был готов вздернуться от тоски. Пока Корнелия сидела в другом конце салона, уткнувшись в окно и избегая даже его случайного взгляда, он трижды проклял Эндрю, который не только обременил его самой жалкой миссией во вселенной, но и не выходил на связь уже около суток. При наихудшем раскладе прибыть в первый из пунктов назначения они с Муной должны были уже около пяти часов назад, но все сообщения, отправленные Питером за это время, так и остались без ответа. Он надеялся, что Хейзееру повезло больше, но Алик, тут же отозвавшийся на его сигнал, оказался еще более встревоженным и сообщил, что также не получал никаких вестей.

Все это не к добру, мрачно подумал Питер. У него было крайне паршивое предчувствие.

– Желаете сассинских моллюсков, мисс Нозерфилд? – предложила операционка Корнелии.

Корнелия обернулась к ней в полном недоумении.

– Нет.

– Сассинских моллюсков в ченьшуанском соусе?

– Нет.

– Как насчет сассинских моллюсков в кисло-сладком?

– Я ненавижу сассинских моллюсков, – известила Корнелия.

– Милорд Адлерберг сообщил, что вы скучаете по дому, – почти обиженно сообщила операционка, – и велел предлагать вам исключительно Родосскую кухню.

Питер намеренно отвернулся, словно не имел никакого отношения к этому разговору, когда взгляд Корнелии впервые за последний час устремился в его сторону. На самом деле все было не совсем так. Всю дорогу от Кальсиона до земель Конгресса Корнелия упорно игнорировала его присутствие, а потому Питер велел операционке каждые десять минут подходить к ней с новыми предложениями. Вывести ее из себя было делом принципа. Если она думала унизить его с помощью пренебрежительного безразличия, он достанет ее радушным гостеприимством. Еда – только начало.

– Передайте мистеру Адлербергу, что родосская кухня не состоит из одних моллюсков, – донесся до него слегка раздраженный голос Корнелии.

– Разумеется, нет, мисс Нозерфилд, – спешно заверила операционка. – У нас найдется все, что пожелаете. Ранкельский таркун, изысканное мясо…

– Нет.

– Калимандрийский краб?

– Я не…

– Запеченые овощи по-фонтенийски?

– …голодна, – закончила Корнелия.

– Карпаччо из чуханьмона?

– Оставьте меня в покое! – не выдержала она. – Я даже не знаю, что это!

– Вам не угодить, мисс Нозерфилд, – даже не оглянувшись в ее сторону, упрекнул Питер.

– Если вы желаете что-то из напитков… – вставила операционка.

– Это что, гастрономическая атака?! – процедила Корнелия.

На этот раз Питер все же оглянулся и, поймав ее раздосадованный взгляд, принял самый равнодушный вид из возможных.

– Это забота, – сказал он. – Вам же нужно чем-то питаться, когда вы перестанете пить мою кровь.

– Вы никак шутите, – с нескрываемым презрением отозвалась Корнелия. – И всерьез ждете, что я засмеюсь.

– Вовсе нет, – заверил Питер. – Мне известно, что змеи не умеют улыбаться.

Должно быть, это была игра света, потому что на мгновение – всего на миг – ему и вправду показалось, что уголки рта Корнелии дернулись вверх.

– Значит, все, что пожелаю? – с притворным воодушевлением обратилась она к операционке. – Есть кое-что, от чего бы я не отказалась. Эгельские лангустины в пряном соусе. Мне известно только одно место, где их можно найти, – Бастефорская площадь. – Корнелия вновь посмотрела на Питера и на этот раз улыбнулась по-настоящему. Жаль, что эта улыбка скорее напоминала звериный оскал. – Их привозят туда ради меня, не знали? Изысканная и сытная закуска на случай, если кровь окажется слишком жидкой.

Туше. Корабль спилотировал на посадку, и, сходя с трапа, Питер остановился, чтобы подать ей руку и пропустить вперед. Корнелия приняла ее механически, без какого-либо выражения. Когда она проходила рядом, Питер слегка сжал ее пальцы, склонился над ней и почувствовал цитрусовый шлейф ее духов.

– Я бы женился на вас, мисс Нозерфилд, – прошептал он, приблизившись так, что его губы коснулись края ее уха. – Но зачем, если вы и так принадлежите мне?

Корнелия замерла, и он улыбнулся. Ему не нужно было видеть ее лицо, чтобы знать, как она побледнела, услышав его слова. О, кажется, их скудное приключение все же могло доставить ему удовольствие. Неужели Корнелия всерьез думала, что он забудет об их сделке? О том, как она вымаливала его на коленях о спасении брата и пообещала ему все, включая себя?

Все что угодно, милорд Адлерберг. Я стану вашей и отдам вам все, что попросите.

Питеру не нужно было много. Ему было достаточно отданного долга. Корнелия выдернула руку из его ладони и направилась прочь. Она шла быстро, и ему даже пришлось ускорить шаг, чтобы ее догнать.

Секция архива Конгресса занимала целое крыло Центральной Галактической библиотеки и возвышалась на сотню ярусов в высоту. Попасть в нее можно было либо через главный вход, либо через взлетную площадку двадцатого уровня, на которую и приземлился корабль. Несмотря на то что доступ сюда открывался исключительно для членов элиты и Лиделиума, насколько Питер помнил, тут всегда было людно. А бывал он здесь так часто, что мог с закрытыми глазами миновать каждый поворот и даже не влететь ни в один из многочисленных стеллажей или панелей поиска. А все потому, что Эндрю обожал библиотеку Конгресса. С Хейзером и Крамером он таскал их сюда каждый раз, когда Брей позволял им отлучаться с Кальсиона.

Питер потер лоб у висков. Ему нужно сосредоточиться на своей задаче и на том, чтобы не упустить ничего важного. Изучить все архивы о Десяти, что он сможет найти, получить доступ к первоисточникам, выудить из них хоть что-то полезное. Он нервно огляделся. Кое-что с его последнего визита сюда все же изменилось. На этот раз взлетная площадка, как и холл библиотеки, была полна стражников-операционок, которые окружали его по всему периметру. Питер был наслышан об усилении мер безопасности после теракта в Конгрессе, но с десяток машин на квадратный метр? Военная база в Диких лесах была защищена хуже, чем склад старых книжек.

– Вы бывали здесь раньше? – полюбопытствовал Питер, поравнявшись с Корнелией. – В Центральной библиотеке. Вам, должно быть, известна ее история…

Корнелия ничего не ответила и даже не оглянулась, но Питер решил трактовать ее молчание как немое согласие на разговор. Он сцепил руки за спиной и, не сбавляя шага, оглядел просторный холл. Цветные витражи, массивные колонны, перетекающие в высокие каменные своды, многоярусные внутренние балконы с книжными антресолями, теряющиеся далеко над головой, – он еще помнил, как в детстве в изумлении крутил головой, впервые оказавшись в «святая святых» Конгресса и человеческой истории.

– Большая часть старых архивов, что хранится здесь, была перенесена из Всемирной Галактической академии, которую основал Борис Крамер в Лифонской системе около пяти тысяч лет назад. За это он, между прочим, получил титул виконта и место в Лиделиуме, как принято считать. Да, кажется, именно за это, – добавил Питер и усмехнулся, поймав мимолетный взгляд Корнелии, выражение которого так и не смог расшифровать, – а вовсе не потому, что приходился двоюродным правнуком Вивьен Лей, одной из Десяти. Разумеется, нет.

Корнелия ничего не ответила. Она шла точно в нужном направлении и ни разу не осмотрелась по сторонам. По крайней мере, теперь Питер знал наверняка, что бывать здесь ей уже приходилось и раньше.

– Борис Крамер собирал свою коллекцию десятки лет. Библиотекарь, – усмехнулся он, – забавно, правда? В свое время Родерик Нозерфилд, насколько мне известно, положил жизнь на то, чтобы заполучить место в Лиделиуме. Десятилетия научной работы, опасные экспедиции… Родерик добился своего потом и кровью. Кровь, конечно, была не его, а его главного соратника и лучшего друга, которому изначально должен был достаться его титул, но кто сейчас об этом вспомнит, – с мрачным удовольствием добавил Питер, заметив, как дернулись плечи Корнелии. – Нозерфилды продирали себе путь на вершину, в то время как Борис Крамер, пируя на состоянии своих богатых родственников, скупал раритетные книжки…

– Марк Крамер, кажется, был вашим другом, – неожиданно отозвалась Корнелия. – Ужасная смерть. Хоть и не настолько, как смерть его родителей.

Питер бросил на нее косой взгляд.

– У судьбы злое чувство юмора, – отметил он, неожиданно почувствовав горечь во рту. – Должно быть, большую часть удачи Крамеры исчерпали еще на Борисе.

Он так и не успел понять, собиралась ли Корнелия сказать что-то еще, потому что в следующий момент один из стражников перегородил им путь в центральный сектор.

– Адлерберг, – односложно отозвался Питер и приложил к сканеру браслет, когда тот запросил у него доступ. – Мы здесь по поручению Конгресса и по персональному запросу Поля Лореса.

Их окружили не менее пяти операционок.

– Его сиятельство Питер Адлерберг, – подтвердил стражник, считав на сканере, и сухо кивнул остальным, пропуская его вперед. – Нас известили. Но мисс… – Он повел подбородком в сторону Корнелии, когда она намеревалась протиснуться сразу вслед за Питером.

– Она со мной, – бросил Питер.

– Никаких исключений, – известил стражник, перегородив дорогу Корнелии. Она помедлила всего пару секунд, а потом протянула руку, и сканер издал протяжный сигнал. – Мисс… Лора Данри, – прочитал стражник. – Прошу прощения, но о вашем визите нам ничего не известно.

Лицо Корнелии ничего не выражало. Совершенно. Будто чужое имя на сканере не имело к ней никакого отношения, а стражник обращался к кому угодно, но только не к ней. Вероятно, не стой у нее на пути полдюжины операционок, она бы с таким же отчужденным видом пронырнула вперед, даже не оглянувшись в его сторону.

– Лора Данри? – сквозь сжатые челюсти уточнил Питер.

– Проверьте еще раз, – с ледяным равнодушием велела стражнику Корнелия. – Я уже бывала здесь раньше. И мой визит был согласован вместе с визитом мистера Адлерберга, разве вам присылали запрос не на двух человек?

Корнелия говорила так уверенно и невозмутимо, что Питер был уверен, отсеки ей руку с браслетом прямо сейчас, она бы даже не вздрогнула.

– Мне жаль, мисс, – отозвался стражник. – Мне известно, что вы бывали здесь раньше, но сейчас вместе с милордом Адлербергом вашего имени нет в спи…

– Она со мной, – перебил Питер.

– Ваша милость…

– Она со мной, – сквозь зубы повторил Питер. – Сколько человек значатся в запросе Поля Лореса?

– Двое, ваше сиятельство. На ваше имя.

– Мисс Данри – второй посетитель. Она со мной.

Если они его не пропустят, он переломает им шеи. Но на удачу, уточнив запрос и просканировав их с Корнелией с ног до головы, операционки расступились, и Питер тут же перехватил ее за локоть и моментально увлек прочь.

Стража, стража, стража. Она была буквально повсюду. Окружала их в холле – в узком проходе за поворотом, в первой из закрытых для общего доступа секций Конгресса, куда они ворвались, не сбавляя шага. У Питера разболелась голова. Стража. Конгресс. Эндрю, который так и не вышел на связь. Вениамин Нозерфилд. «Новый свет». Теперь ко всему прочему добавилась Корнелия и ее змеиные игры. Если она намерена провернуть что-то у него под носом, он ее убьет. Питер был в этом почти уверен, когда стиснул руку на ее локте, резко завернул в один из укромных секторов зала и толкнул Корнелию к стене.

– Мисс Данри?! – прорычал он. – Мисс Данри?!

Он склонился над ее лицом так близко, что ее сбитое дыхание обожгло его губы.

– Вы можете дурить Эйлер, Эндрю, Диспенсера – да хоть весь свет, но, если вздумали провернуть подобное со мной, это будет вашим последним решением! Я не моргнув расправлюсь с вами, а после – с вашим братцем. И уж поверьте, никто не станет мне мешать.

Корнелия попыталась увернуться, но Питер лишь усилил хватку на ее локте одной рукой, а другой – сорвал браслет. В надежде оттолкнуть его, Корнелия поддалась вперед, но Питер опередил ее на долю секунды, из-за чего она уперлась ему в грудь. Корнелия оказалась зажата между ним и стеной – так плотно, что едва могла вздохнуть. Ее бледное лицо покрылось пятнами. Питеру казалось, он слышал, как бешено стучит ее сердце. Волосы, аккуратно уложенные вокруг ее головы, растрепались за время, пока он тащил ее через всю библиотеку; длинные распущенные пряди падали на лицо, скрывая глаза; сбитое, тяжелое дыхание обжигало шею. Ее запах… смесь цитруса и сандала, казалось, заполнил всю комнату. Питер ненавидел этот запах, но не мог перестать вдыхать его снова и снова. Ему казалось, тот пропитал его одежду, залез под кожу. Питер вновь склонился к ее лицу, борясь с почти непреодолимым, животным желанием опуститься еще ниже, впиться зубами в ее гладкую, длинную шею и почувствовать, как под ними и языком шарашит пульс. Как тот становится яростнее и быстрее, когда его руки сместятся ниже, а губы…

Это было невыносимо. Однажды он точно ее убьет.

– Чье это? – прошипел Питер, ткнув браслетом Корнелии в лицо. – Кто еще такая мисс Данри?! Что это было?

Корнелия подняла на него глаза и, он был готов поклясться, почти улыбнулась.

– Это я, мистер Адлерберг. Корнелия Нозерфилд – я. И мисс Данри – тоже я. Вы чем-то недовольны? Мне передали, вам нравится разнообразие.

У Питера потемнело в глазах от бешенства. Он отпустил ее локоть, и его ладонь сжала гладкую ткань платья в дюймах от шеи Корнелии. Еще немного – мгновение – и его пальцы дотянутся до нее, как несколько дней назад, когда Корнелия, вцепившись в его руку, задыхалась от ужаса на площади перед Конгрессом.

– О, я обожаю разнообразие, как и Конгресс, – процедил Питер. – Пытки, что он придумает для вас с братом, будут очень разнообразными, когда я швырну вас Лиделиуму как сообщников Вениамина. Сотня домов, потерявших своих родных, будут очень разнообразны в своей мести. Так кто такая Лора Данри?!

– Мой единственный способ попасть сюда, – выдохнула Корнелия. Ее глаза потемнели, либо он сошел с ума. – Браслет – подделка и мой единственный способ попасть куда-либо.

– И как это понимать?!

– Как я и сказала, – остервенело прошипела Корнелия. – Не верите мне, спросите у кого угодно, почему Корнелия Нозерфилд не может здесь быть. Вам, Деванширскому и Диспенсеру нужно было, чтобы я составила вам компанию, – и я сделала то, что от меня требуется. Уберите руки. – Она схватила его за запястье, прямо как тогда, когда он душил ее перед Конгрессом, только теперь в ее глазах не было ни капли испуга, ни какого-либо другого признака слабости, лишь чистейшая ненависть. – Уберите от меня руки!

Она была так близко, что, когда выпалила это, кончики ее губ коснулись его.

– Корнелия… – выдохнул Питер.

Ладонь Корнелии со звоном опустилась на его щеку.

– Дрянь! – взвыл он, отшатнувшись.

Она огрела его с такой силой, что ее силуэт поплыл перед глазами темными пятнами. Питер выругался, а когда огляделся – от нее и след простыл. Десять свидетели, он точно ее убьет.

– Нозерфилды, – прошипел он, поймав на пути первую попавшуюся операционку. – Что о них известно? Мне нужна информация о всех визитах Нозерфилдов.

– Нозерфилдов? – уточнила операционка. – Нозерфилдов не видели здесь много лет.

– Сколько?!

– Полтора века. Конгресс ограничил им доступ к большинству мест Лиделиума еще во время вселенской войны, когда Вениамина Нозерфилда заподозрили в сговоре с Константином Диспенсером. Вам об этом не известно?

Дерьмо. Питер вздохнул и приложил ладонь к пылающей от удара щеке. Только этого ему еще не хватало.

Ему нужно было срочно найти Корнелию.

Глава 4. Святая обитель Пако

– Мария?

Голос Алика донесся откуда-то со стороны, хотя сидел он напротив. Я почувствовала себя крайне неудобно. Кажется, это был уже третий раз, когда он обращался ко мне, и третий раз, когда я пропускала мимо ушей все, что он говорил. Это было что-то важное, безумно важное, если судить по его крайне разочарованному, почти обиженному взгляду.

– Пожалуйста, не говори, что ты снова меня не слушала, – вздохнул он.

– Прости. Кажется, я задремала.

– Задремала? – прищурился Алик.

– Ты спишь с открытыми глазами? – вставил Лукас. Он сидел чуть поодаль, и за все время пути до резиденции Далми лишь пару раз и крайне неохотно вступил в диалог. Хотя сейчас он смотрел на меня даже с любопытством. Или с подозрением? Да какая, к черту, разница. Я уткнулась лицом в ладони и потерла ноющие виски.

От Кальсиона до резиденции Далми было более двенадцати часов пути, из которых мне удалось поспать не более трех. Всю дорогу голова раскалывалась от ноющей боли, распространяющейся резкими волнообразными спазмами от затылка до висков. Я старалась игнорировать ее – как и все остальные мигрени, что в последние недели повторялись с завидной регулярностью. Но периодами боль была такая, что отзывалась во всем теле.

– Опять голова? – уточнил Лукас.

– Да, – я слабо кивнула. – Ни на чем не могу сконцентрироваться.

Он достал из внутреннего кармана куртки черную фляжку и сделал несколько мелких глотков. Отсутствующий взгляд Алика ненадолго задержался на его руке, когда Лукас поднял горлышко к губам. Заметив, что я смотрю на него, Нозерфилд продемонстрировал фляжку во всей красе, повертев ее со всех сторон.

– Родосский виски. Помогает от всех недугов, – он протянул ее мне. – Рекомендую.

– Сейчас уже все в норме, это ерунда.

– Не ерунда, когда это повторяется каждые несколько часов.

Я поспешила перевести тему.

– Есть новости от Андрея и Муны?

– Нет, – мгновенно помрачнев, ответил Алик. – Пока нет.

– Они так и не вышли на связь?

Он покачал головой, и сердце тут же гулко ухнуло вниз.

– Они должны были прибыть около пяти часов назад, – осознала я, проверив время.

– Знаю, – лицо Алика посерело еще больше, но голос на удивление остался твердым. – Но мы и не рассчитывали, что все пройдет гладко. Первыми они, кажется, собирались навестить Дефью, но те могли не согласовать визит, и тогда им пришлось развернуться или…

– Их могли прикончить еще на подлете, – закончил за него Лукас. – Если те вдруг тоже оказались шавкам Вениамина.

– Мы не знаем, что там произошло, – даже не оглянувшись в его сторону, процедил Алик. – И произошло ли. Рано бить тревогу.

– Я попробую с ним связаться…

– Нет, – сухо отрезал Алик. – Каждый раз, когда ты используешь силы, боль усиливается, разве нет?

– Он прав, – где-то над головой проворчал Лукас, хрустя пальцами. – Мы садимся через пару минут. Не думаю, что копаться в чьих-то мозгах на глазах у Далми – хороший способ, чтобы их очаровать. К тому же, если тебя опять накроет мигрень, кто будет вести переговоры?

– У Андрея с Муной есть еще полчаса перед крайним сроком, когда они должны выйти на связь, – добавил Алик. – Дадим им это время.

Корабль сел и, бросив быстрый взгляд в сторону окна, он поднялся и вновь подал руку.

– Ты мне веришь? – спросил он так, что его могла расслышать только я. Но это и не требовалось. Лукас уже покинул салон и ждал снаружи.

– В последнее время даже больше, чем себе, – вынужденно признала я.

Алик, безусловно, во всем был прав. В том, что Муна и Андрей знали, что делать. В том, что от успеха переговоров с Далми зависело слишком многое. Провалить их означало лишиться едва ли не последней возможности узнать что-то о Вениамине Нозерфилде и «Новом свете». Если бы Андрей был тут – он бы сказал то же самое. У них с Муной своя задача, у нас – своя. Ничего не выйдет, если мы не сможем довериться друг другу.

У трапа нас встретили с десяток операционок, и одна из них пригласила проследовать за ней.

Резиденция Далми оказалась совсем не такой, какой я представляла ее со слов Лукаса. В пути он описывал ее как довольно унылое, мрачное место, словно созданное для бесконечных погребальных церемоний, – тихое, как кладбище, с вечно хмурым небом, где через пелену серых туч не пробивались даже солнечные лучи, и душное, как будто на Бельгарсе, где годами не было дождей. Помещения самой резиденции напоминали ему земляные норы или в лучшем случае пещеры с бесконечными лабиринтами узких и темных коридоров, где каждая следующая комната была копией предыдущей. Пребывание во всех них без исключения, утверждал Лукас, мгновенно погружало в глубочайшую депрессию.

Как оказалось, он знатно преувеличивал. На Бельгарсе действительно было жарко, влажно и душно, но не настолько, чтобы терять сознание от нехватки кислорода и на месяцы запираться в мрачных лабиринтах дворца с искусственным кондиционированием. Серого облачного неба было практически не видно за густыми кронами зелени, покрывающими всю видимую округу резиденции, а нехватка солнечного света компенсировалась теплым освещением множества фонарей, спрятанных в листве. В узких прорезях зелени свет был рассеянным, но от этого оазис вокруг дворца, как и вся территория, казался даже уютным. Даже башни самой резиденции, вымощенные темными плитами и уходящие в серую гущу облаков, не выглядели ни мрачными, ни устрашающими. Их, как и гигантские ротонды с темно-зелеными куполами-крышами по периметру дворца, окутывали витиеватые серебристые узоры. Лукас упомянул, что орнамент создавали вручную, и вблизи наверняка можно было разглядеть сами рисунки, но издалека фасады резиденции выглядели так, будто покрылись толстой паутиной.

За весь путь от корабля Алик не произнес ни слова и даже ни разу не осмотрелся по сторонам. Его взгляд был прикован к затылку Лукаса, что шел впереди, чуть в отдалении и тихо переговаривался с одним из стражников.

Резиденция вырастала перед глазами с каждым шагом. Зелень постепенно редела, и уже через несколько минут в отдалении показались очертания центрального входа, а над ним – объемная голограмма с гербом дома. Белая, кричащая птица с крыльями, обвитыми плющом. И почему все гербы Лиделиума были такими драматичными?

– Что нам известно о Далми? – шепнула я. – Лукас обещал, но так ничего и не рассказал.

Алик в недоумении оглянулся и нахмурился.

– Вообще-то рассказал, – медленно произнес он.

– Тебе? Когда?

– Когда? – он даже остановился. – Мы говорили об этом половину дороги.

– Правда?

– Все точно хорошо? Ты меня пугаешь…

– Похоже, в этот момент я и задремала, – виновато призналась я.

Алик смотрел на меня в полном замешательстве.

– Ладно, – сглотнув, сказал он и кивнул, продолжив путь. – Далми… С чего бы начать… Скупые, закрытые, помешаны на своей родословной – как-никак их род уходит корнями к Розалинде Корхонен…

– Ты сейчас описал каждую вторую семью в Лиделиуме.

– Очевидно, не так-то сильно мы и отличаемся. Лукас сказал, что Далми опасны и маловероятно будут говорить начистоту. Скорее всего, нас ждет несколько часов пыток бессмысленной болтовней. Но договориться с ними возможно, если это будет им на руку. Например, если предложить что-то взамен.

– Сохраненная жизнь подойдет?

Алик усмехнулся.

– Последние двадцать лет делами Далми заправляет Раиса и Рауль Далми. С ними, скорее всего, и придется говорить. Будет непросто. Рауль маразматичный восьмидесятилетний скряга, политика его мало интересует, а Раиса, как говорят, просто помешана на своих пернатках и их разведении…

– Тех, что на гербе? – я указала на голограмму на резиденции.

– Именно.

Словно в ответ на мои слова голограмма в очередной раз ожила. Птица на ней шире открыла клюв и беспомощно задергала связанными вьюном крыльями.

– Что означает их герб?

– О, это совершенно невероятная история, – отметил Алик. – Когда Далми основались на Бельгарсе, они обнаружили редкую породу птиц, способных воспроизводить все звуки, которые слышали, включая не только человеческую речь, но даже музыку. Далми, конечно, не могли пройти мимо такого таланта. Они начали отлавливать их по всей планете и заставлять учить партии. Каждую из птиц они запирали в отдельной комнате, привязывали ее за лапы и крылья, где специально обученные птичьи учителя целыми днями играли для них на музыкальных инструментах и оттачивали их пение. Только представь: тысячи птиц, тысячи учителей, тысячи комнат. После того как птицы заканчивали обучение, Далми формировали из них целые птичьи хоры.

– Птичьи… хоры?

– И еще какие! В зависимости от силы голоса и звукового диапазона птиц распределяли по хорам, отбор был строжайший…

– Ясно, ты надо мной издеваешься, – заключила я.

Алик тихо засмеялся. У его глаз расползлись лучики – они появлялись каждый раз, когда он улыбался.

– А ты почти повелась. Птичьи учителя – видела бы ты свое лицо!

Я толкнула его плечом, сжимая губы и пытаясь не рассмеяться.

– Мог бы сказать правду!

– Как и в любой хорошей истории – что-то из этого правда, – улыбнулся Алик. – А что-то не имеет никакого смысла. Иногда вьюн – это просто вьюн, а птица – всего лишь птица. Мы часто пытаемся разглядеть подтекст там, где его нет.

– У всех гербов Лиделиума есть значение. Логично, и у герба Далми тоже.

Алик вздохнул.

– Связанные долгом, – ответил он. – Что-то вроде их девиза. Все просто: птица – свобода, вьюн – связь с землей и обязательствами, которые и удерживают.

– Действительно просто, – еле слышно согласилась я, когда мы поднялись по широкой лестнице и оказались у входа, где нас уже ожидал Лукас и высокая женщина, лицо которой было скрыто сеточной вуалью. – По крайней мере, долг для них не пустой звук.

Незнакомка повернулась в нашу сторону и приподняла вуаль. Из-под нее на лоб упали несколько пепельно-белых локонов. На контрасте с темной кожей они казались связкой серебристых нитей, обмотанных вокруг головы. Она стояла прямо, сложив руки на длинной бледно-желтой юбке перед собой, и с настороженным видом рассматривала меня и Алика. Алик явно интересовал ее меньше. Она окинула его быстрым взглядом с головы до ног и тут же обратилась ко мне. Ее глубоко посаженные с чуть опущенными уголками глаза метались по моему лицу около минуты, из-за чего напряжение, и так вибрирующее в воздухе, накалилось еще больше.

– Ее сиятельство Раиса Далми, – сухо представил Лукас без тени почтения и так же равнодушно кивнул в сторону нас с Аликом. – Лорд Александр Хейзер и…

– Понтешен, – закончила вместо него леди Далми. Ее голос почему-то напомнил мне скрип старой двери. – Ее светлость не нуждается в представлении. Ее кровь говорит за нее.

Ее кровь говорит за нее.

Поль Лорес, впервые обратившись ко мне в Конгрессе, сказал так же. Меня передернуло. Раиса Далми криво улыбнулась и отступила в сторону, освобождая проход.

– Добро пожаловать на Бельгарс, – прошелестела она, – как понимаю, нас ждет долгий разговор. Не желаете перед этим взглянуть на моих пернаток?

* * *

Когда Муна пришла в себя, корабль больше не трясло, а из люка вместо бескрайней темноты проглядывали солнечные лучи. Из кабины пилота доносились приглушенные голоса Карима и Андрея. Муна резко выпрямилась, расправила волосы и уже поднялась на ноги, когда Андрей вновь показался в салоне. Он выглядел крайне уставшим, но на удивление пребывал в хорошем расположении духа.

– Доброго утра, – пожелал он. – Как отдохнула?

– Обхохочешься, Эндрю, – вяло огрызнулась Муна, с неудовольствием припоминая, как из-за сильной турбулентности рухнула ему в ноги. Она отвела глаза и вгляделась в пейзаж за люком. – Разве сейчас не ночь?

– Как видишь, тут утро, – сообщил Андрей.

– Тут – это где?

– На Ниргасе.

– В Дальфийской звездной системе?! В юрисдикции Бренвеллов?

– Нам была необходима дозаправка, а Ниргас ближайшая точка, все еще подконтрольная Конгрессу.

– Все еще подконтрольная Конгрессу? – сглотнув, уточнила Муна. – Не говори, что это значит, что Вениамин Нозерфилд оккупировал даже третье кольцо…

– Я не знаю, – помрачнев, покачал головой Андрей. – Без понятия, кто еще примкнул к нему или кого он принудил это сделать. Я связался с Нейком – и мы без понятия, сколько еще таких кордонов по всему четвертому кольцу.

– Нозерфилду нужен был ты, – напомнила Муна. – Тот стражник так и сказал. От меня можно избавиться, но тебя нужно взять живым. Это не был случайный кордон. Не мы наткнулись на них, а они выследили нас. Ты думал, как и зачем? Что нужно от тебя Нозерфилду?

– Не знаю, – вздохнул Андрей, проведя ладонью по волосам. – Но Нейк говорил с Лоресом и заверяет, что этот кордон не единственный. Вениамин не выходит на связь с Конгрессом, не выдвигает никаких требований. Пока все это похоже на запугивание. Он хочет показать, что способен блокировать наши силы даже в неподконтрольных ему системах. Показать, как мы беспомощны.

– Чтобы, когда он отправит свою армию к нашим границам, мы сдались добровольно.

Андрей внимательно посмотрел на нее и медленно кивнул.

– Это был бы идеальный исход для «Нового света». Уничтожить Конгресс и всех нас, даже не начав войну. Мы тут ненадолго, – сказал он после короткого молчания, и его голос внезапно прозвучал бодрее, чем прежде. – Карим говорит, что справится за пару часов и мы сможем вылететь на Кальсион. Не будем терять время, – сообщил Андрей и внезапно улыбнулся. Эта улыбка напомнила Муне те годы, когда и он, и она, не задумываясь о последствиях, принимали опасные авантюры как очередное приключение, а их главной проблемой было скрывать свои уединения от Алика. – Я знаю одно место, где можно перекусить.

Муна не стала спрашивать, о каком месте речь, хотя и ненавидела сюрпризы. Это и не имело никакого смысла – она никогда не бывала на Ниргасе, в отличие от Андрея, который в прошлом часто заглядывал сюда, навещая Софию Бренвелл и, как оказалось, Питера, который сопровождал его, навещая всех остальных женщин Дальфиской системы. Муна даже почувствовала отдаленный укол ревности – за все эти годы ни Пит, ни Эндрю ни разу не позвали ее с собой, хотя когда-то именно она приоткрыла им двоим завесу в мир телесных удовольствий.

– Ты возьмешь свои слова назад сразу, как только увидишь, куда мы придем, – пообещал Андрей, когда она предъявила ему за предательство. – Мы с Питом редко заглядываем туда трезвыми. Это место тебя недостойно.

Восхитительно, подумала Муна. Должно быть, именно поэтому он ведет ее туда прямо сейчас.

– Никогда не поверю, что Пит понизил свои стандарты.

– Это злачное местечко, – загадочно улыбнулся Андрей. – Но там может быть очень весело, если знать, когда приходить и сколько градусов влить в себя перед этим.

Все, что Муна знала о Ниргасе, – так это то, что в жилых областях тут почти никогда не бывает настоящей зимы и холода, а местные встречают чужаков не менее враждебно, чем ядовитые Ниргасские цикады, что славились своей смертоносностью на всю галактику. Но если цикад даже не подпускали к черте города, изолировать агрессивных горожан от туристов было куда сложнее. К тому же бесславный, ничем не примечательный Ниргас, превалирующее население которого было из полеуса, никогда не привлекал Муну. В Данфийской системе она бывала лишь на Элькаде, в резиденции Бренвеллов, когда навещала Софи, и не могла представить себе причину, по которой должна была сунуться здесь куда-то еще.

Они с Андреем преодолели несколько неприметных жилых закоулков и вышли к городской площади. Днем тут наверняка не протолкнуться – со всех сторон она была окружена широкими куполообразными павильонами, между которыми, будто угрожая самому небу, торчали пики высотных башен. Андрей вел Муну, легко маневрируя между переносными самодельными лавками, что наскоро сооружали местные торговцы, и ловко переступая через катающиеся под ногами пустые бутылки, скользкие объедки, вздувающиеся бумажные пакеты и прочие мусорные следы ночной жизни города. Все еще прихрамывая и пытаясь за ним поспеть, Муна едва не налетела на одного из горожан. Андрей вовремя перехватил ее за предплечье и затащил в очередной закоулок с вереницей дешевых забегаловок в подвальных этажах. Он увлек ее в самый первый, что располагался на углу улицы, где кривая, полуразбитая дорога переходила в мощеные плиты площади.

– Надеюсь, я единственная и последняя женщина, которую вы с Питом затащили сюда, – проворчала Муна, спускаясь за Андреем по узкой лестнице. Глаза еще не привыкли к темноте, и она ступала медленно, намертво вцепившись в поручень. Андрей и вправду вел ее сюда, чтобы позавтракать? Муна была готова оставить свои внутренности на одной из ступеней, когда ей в нос ударил резкий запах сырой плесени.

– Хотел бы я сказать, что это так, – отозвался Андрей, – но…

– Но? – с опаской уточнила Муна.

– Честно говоря, я не помню. – Лестница уткнулась в широкую дверь, очертания которой были едва заметны в темноте. Андрей остановился и, навалившись всем телом, заставил ее податься вперед и тяжело, почти с жалостливым скрипом отъехать в сторону. – Что бы ты ни думала, кормят тут отменно. Кроме того, кого попало Пако сюда не пускает. Все обожают его «Святую обитель».

Муна была уверена, что уловила иронию, но иллюминирующая надпись «Святая обитель Пако» на противоположной от входа стене кричала об обратном. Слова Андрея вовсе не были шуткой, как и то, что он всерьез затащил ее в какой-то подвал, чтобы накормить.

На удивление они очутились в гораздо более приятном месте, чем Муна представляла до этого. Потолки оказались вовсе не низкие, – хотя разве могло быть иначе, раз сюда любил наведываться даже почти двухметровый Питер? – искусственное освещение продолговатых настенных ламп отбрасывало мягкие тени на пол и стены и не било по глазам, а небольшие круглые столики вырастали из таких же круглых платформ-подиумов, между которыми бодро сновали официанты-операционки. Они разносили между столами напитки с широкой барной стойкой в конце «обители». Муна оглянулась в противоположную сторону и обнаружила небольшую платформу-сцену. Сейчас та оставалась не освещена и пуста, но Муна догадывалась, что ее часто использовали по назначению. Забегаловка, в которую затащил ее Андрей, была чем-то средним между обычной городской таверной и ночным баром. Несмотря на крайне сомнительное местоположение и запах сырости, что еще преследовал ее с лестницы, в конце концов Муне пришлось признать, что тут даже мило.

– Эндрю?! – послышалось в стороне. – Сукин ты сын! Да сразят меня Десять, я уж и не ждал, что ты снова почтишь нас визитом!

На губах Андрея расползлась довольная полуулыбка, которой он обычно одаривал тех, кто приносил ему хорошие новости.

– Как поживаешь, Пако?

– Грех жаловаться, но без тебя с принцем здесь все не так, – широкая ладонь опустилась ему на плечо, а следом за ней откуда-то сбоку, словно из пустоты, вынырнула круглая голова с маленькой мясистой шеей на грузных плечах.

В отличие от самой «обители», Пако оказался ровно таким, каким Муна и представляла владельца подобной забегаловки, – тучным мужчиной средних лет с короткой аккуратно стриженной бородой, поредевшими на затылке завитками русых волос, широким приплюснутым носом и маленькими, но на редкость добрыми глазами. Они с теплотой осмотрели Эндрю с ног до головы и тут же устремились к ней.

– Миледи, – галантно отозвался Пако, дежурно, но в то же время будто с искренним радушием наклонившись и коснувшись губами тыльной стороны ладони, – какая честь. Вы…

– Мисс Хейзер, – подсказал Андрей.

– Мисс Хейзер, – приветливо повторил Пако, – для меня честь видеть столь знатную леди в нашей невзрачной обители.

– Не скромничай, Пако, – закатил глаза Андрей, в ответ хлопнув его по плечу, когда они втроем прошли к одному из отдаленных столов, – твою обитель не удивишь никакими леди.

Пако хрипло засмеялся. Интересно, думала Муна, молча переводя взгляд с него на Андрея, который держался с ним как со старым другом. До этого момента она не помнила, чтобы Андрей позволял кому-то, кроме нее и Пита, называть себя Эндрю. Она полагала, что этой привилегией были удостоены лишь они двое.

Пако уселся с ними за стол, и уже через несколько минут перед ними водрузили с десяток блюд – от маленьких соусниц до пол-литровых супниц и мисок с горячими и холодными закусками. Блюдо с паштетными и икорными тортильями, два салата – с мясом и рыбой, жульен с золотой сырной коркой и ровными, аккуратно торчащими грибными шляпками, горячее рагу из туньхамона, ароматный крем-суп и еще несколько экзотических закусок, сделанных непонятно из чего, но оформленных и заправленных так аппетитно, что у Муны не повернулся язык расспрашивать о содержимом. Только сейчас она вдруг осознала, как голодна, а потому тут же накинулась за еду, избегая лишних вопросов.

Андрей поинтересовался последними новостями, и Пако разразился получасовой тирадой со свежими сплетнями и закончил лишь тогда, когда Андрей с довольным видом отодвинул пустую тарелку. Муна сомневалась, что он слышал хоть слово, но Эндрю не был бы собой, если бы не умел притворяться. А потому даже сейчас со сдержанной улыбкой и будто даже восхищенным взглядом Андрей выглядел так, будто разгульные ночи в обители – единственное, что его интересовало в жизни. Иногда он так хорошо вживался в роль, что Муне даже становилось страшно.

– Словами не передать, как я рад, что ты снова с нами, – казалось, уже в десятый раз повторил Пако.

– Последние полгода выдались хлопотными, – вяло улыбнулся Андрей, – навалилась куча срочных дел.

– Шутишь, – одобрил Пако, – это хорошо. Страшные времена наступают, Эндрю, – нахмурился он, придвинувшись ближе к столу, чтобы его могли расслышать только Андрей с Муной. Пако быстро подал знак ближайшей операционке, и практически незаметная до этого музыка заиграла громче. – Слышал о том, что случилось в Конгрессе. Рад, что вы с принцем не пострадали.

– Что за принц? – встряла Муна.

– Пит, – усмехнулся Андрей.

– Здесь мы зовем его цветочным принцем, – пояснил Пако, сделав несколько крупных глотков имбирного пива. – Принцем он был всегда, девки на него так и вешаются. А после истории с Белым георгином стал еще и цветочным.

Муна невольно усмехнулась, вспоминая недавнее двадцатипятилетие Питера и сюрприз его сестер – единственная история за последние несколько месяцев, заставившая ее хохотать до слез. Взгляд Пако потеплел. Похоже, Андрей и Пит действительно проводили немало времени в его «Святой обители».

– Что происходит, Эндрю? – обеспокоенно уточнил Пако. – Наши господа молчат, но слухи, как зараза, распространяются быстрее, чем разберешься с дрянью.

Вот значит как, Бренвеллы так и не сделали никаких заявлений. Что ж, Муна их понимала. Как можно объяснить теракт в Конгрессе, если отмалчивались даже верховные судьи?

– Какие слухи? – уточнил Андрей, отложив приборы.

– Об армии в серой зоне и Понтешен. Что Лиделиум готовится к войне. Что половина воздушных путей заблокирована каким-то больным на голову стариком, который, как все думали, сгинул еще сотню лет назад. Что Конгрессу пришел конец и он давно уже ничего не контролирует. Люди в панике, Эндрю, – добавил Пако. – Если даже голубокровные мрут как мухи, что говорить о нас, простых смертных?

Муна оглянулась на грохот за спиной. Шумная компания громогласных молодых людей в нескольких столах от них, разразилась криками и пьяным хохотом, из-за чего сидевшие поблизости посетители спешно переместились за столик на другом конце «обители».

– Беснуются с ночи, – проворчал Пако, проследив за ее взглядом, – богатенькие ублюдки. Думают, что за лишнюю сотню кредитов могут обделать тут все дерьмом и до скончания времен иметь меня и мой персонал. Поганые свиньи – все как один, особенно вон тот белобрысый хлюпик с крысиной мордой. Пытался приставать к Сильви…

Муна понятия не имела, кто такая Сильви, но это ее и не волновало. Жалобы Пако доносились до нее словно через толщу воды. Компания молодых людей показалась ей незнакомой, но «белобрысый хлюпик», на которого указывал Пако, был не кем иным, как Альбертом Антеро. По спине пробежала холодная дрожь. Ради Десяти, что он вообще забыл в этом полеусском захолустье? Быть не может, чтобы обитель Пако и правда была такой популярной. Перед глазами Муны пронеслись недавние события: Тальяс, фальшивый приказ о выступлении на Дарген из Диких лесов, истеричные визги Альберта, требования Валериана казнить Эйлер, крики толпы, свист плетьтоков, рассекающих воздух, исполосованная спина Марии и вязкая кровь, стекающая с нее в грязные земляные лужи. Глаза Муны встретились с глазами Андрея.

«Нет», – беззвучно произнесла она одними губами.

Маска, что он натянул перед тем, как распахнуть дверь обители, спа́ла, и теперь Муне стало страшно по-настоящему. Андрей смотрел мимо нее, мимо Пако, мимо других столов и гостей, его взгляд был намертво прикован к белой голове Альберта, что заплетающимся языком выкрикивал нечленораздельные звуки и задыхался от хохота.

«Он его убьет, – вдруг с ужасом подумала она, – после того, что случилось с Эйлер, он его так просто не отпустит».

– Что бы ты ни думал о нем, Пако, все куда хуже, – на удивление спокойно отозвался Андрей. Он даже улыбнулся, и от этой улыбки Муне стало дурно. – Мы знакомы.

– В таком случае могу лишь посочувствовать, – проворчал Пако, отхлебнув еще пива. – С ночи не могу выпроводить его и остальных, но, видят Десять, пусть только попробует сунуться сюда еще хоть раз.

– Я помогу, – невозмутимо предложил Андрей.

– Эндрю! – почти прошипела Муна.

– Я поговорю с ним, больше он сюда не заявится, это я гарантирую. У нас с Альбертом есть пара нерешенных вопросов. Можно сказать, он мой должник. Устроишь нам встречу в каком-нибудь тихом месте? Мы не займем много времени.

Пако растерянно оторвался от кружки.

– Какое-нибудь укромное, скрытое место с хорошей звукоизоляцией, – медленно добавил Андрей, – для особых случаев.

– Как пожелаешь, – помедлив, мрачно кивнул Пако. Он исчез за узкой дверью позади бара, и Муна молниеносно подорвалась на месте, едва Андрей поднялся, чтобы последовать за ним.

– Не смей, Эндрю, – похолодев, шепнула она. – Что ты собираешься делать?! Что бы ни взбрело тебе в голову, брось это. Я знаю, о чем ты думаешь, – добавила она, понизив голос, – я тоже была там, когда Валериан потребовал казнить Эйлер. Я тоже была там и не смогла его остановить. Альберт – малолетний трус с дырой в башке, он ничего не решал. Лишь скулил, как щенок, умоляя папочку спасти его никчемную жизнь. Он не стоит даже того, чтобы тратить на него время.

– Муна…

– Не делай глупостей, Эндрю! Не время сводить счеты. Только не сейчас.

Андрей приподнял бровь.

– Я всего лишь хотел поговорить. Антеро когда-то тоже входили в «Новый свет». Вениамин наверняка связывался с Валерианом, это может быть полезно.

– Я пойду с тобой.

– Исключено, – с такой же снисходительной безжалостностью отозвался Андрей. – Я справлюсь один. К тому же ты почти ничего не съела, – он кивнул в сторону стола.

Муна ничего не ответила. Она смотрела, как одна из операционок подошла к едва держащемуся на ногах Альберту Антеро, и тот, не сказав ни слова, послушно прошел за ней в узкую барную дверь. Муна, наверное, могла закричать. Привлечь внимание всей обители, в том числе пьяных дружков Альберта. Возможно, тогда Андрей, пытаясь ее успокоить, отказался бы от своего плана и не оставил бы ее одну.

– Я попрошу Пако принести тебе что-нибудь выпить, тут готовят восхитительный грог, – добавил Андрей. – А потом мы вернемся домой.

Он подхватил плащ и, прежде чем Муна успела сказать что-либо еще, исчез вслед за ними.

* * *

Подонок!

Корнелия неслась по узким лабиринтам библиотеки и остановилась лишь тогда, когда поняла, что понятия не имеет, где оказалась. Она даже не была уверена в том, что все еще находится в архиве Конгресса: полупрозрачные застекленные стеллажи, однообразные и ледяные, если приложить к ним ладонь, возвышались над головой на несколько метров и тянулись вдоль множества виляющих проходов, словно нити бесконечной паутины. Архив Конгресса отличался от прочих разве что тем, что тут совсем не было людей.

Скотина, сволочь…

Корнелия облокотилась спиной на ближайший стеллаж и, прижав ладонь к груди, где бешено колотилось сердце, другой тут же принялась яростно тереть шею. Пальцы Питера едва коснулись ее кожи, когда он схватил ворот ее платья, но Корнелии казалось, она до сих пор ощущала тепло его руки. Словно даже сейчас он держал ее за горло, не давая вдохнуть.

«Я бы женился на вас, мисс Нозерфилд, но зачем, если вы и так принадлежите мне?»

Корнелия взвыла и, развернувшись к стеллажу, принялась что было силы колотить по глухому, непробиваемому стеклу. Гнев закипал в груди, клокотал, плескался и обжигал, словно шипящая лава, острыми языками царапал горло. До теракта в Конгрессе Корнелия не плакала уже много лет, и злость была одной из немногих эмоций, что заставляла ее чувствовать себя живой. Это было так редко, что при любых других обстоятельствах она бы даже ей обрадовалась, но сейчас, казалось, не выплесни ее наружу – и Корнелию разорвет изнутри. Она бы закричала, будь у нее такая возможность. Но тогда Питер нашел бы ее в считаные секунды, хотя, без сомнений, очень скоро он и так ее найдет. Без него она не сможет незаметно покинуть архив, не сможет выйти из библиотеки Конгресса, не сможет вернуться на Родос. Десятилетиями передвижения Нозерфилдов, за редким исключением, были ограничены их личными юрисдикциями, а после теракта Вениамина Нозерфилда информация, которую могли достать только она с Лукасом, а также защита Диспенсера с Деванширским – все, что удерживало Конгресс от расправы над их семьей. Питер Адлерберг, который, вероятно, мечтал о смерти Корнелии больше остальных, стал ее личным тюремщиком, и это не считая того, что она продалась ему, как последняя базарная шваль.

Корнелия отшатнулась от стеллажа и, тяжело дыша, сделала несколько шагов вдоль узкого прохода. Она принялась вновь тереть шею, проклиная Адлерберга и тот миг, когда она стояла перед ним на коленях. Ее мутило при воспоминаниях о том, что после этого она еще несколько часов, каменея от холода, ждала его на площади и шептала в пустоту бессмысленные молитвы. Или о том, как она вновь увидела Питера – обессиленного, но живого, с серыми пятнами на коже, в окровавленной рубашке и с красными глазами на мертвенно-бледном лице – и поняла, что вновь может дышать. Тогда она еще не знала, что связала себя с человеком, не стоящим ни молитв, ни тем более слез, с таким же беспощадным, жестоким и бездушным, как и его ледяная красота.

Она сбежала бы, если бы могла, но бежать ей было некуда, а еще без Питера она бы не смогла даже покинуть здание. Корнелия остановилась и еще раз осмотрелась вокруг. Нет, терять время, жалея себя, и беспомощно отсиживаться она точно не собиралась. Раз уж ей повезло оказаться в закрытом архиве, недоступном даже членам Лиделиума, она перевернет здесь все, чтобы достать для Конгресса необходимую информацию и спасти Лукаса и семью. Но перед этим, пока ее не нашел Питер, она собиралась сделать кое-что еще. Корнелия коснулась наручного браслета, открыла голограмму с сообщением и уже принялась быстро набирать текст, как заметила узкую тень, что внезапно выскользнула из-за спины и протянулась на полу рядом с ее ногами. Корнелия испуганно подпрыгнула на месте и, обернувшись, невольно попятилась назад. Хотя на то не было никаких причин. Операционка, стоявшая позади нее, выглядела вполне невинно.

– Прошу прощения, мисс, – сказала она, – я не собиралась вас пугать. Мисс Данри, верно? Вы мисс Данри?

Корнелия невольно скривилась. Неужели Питер успел организовать ее розыск по всему архиву Конгресса?

– Передайте милорду Адлербергу, что вместо того, чтобы бесцельно убивать время на поиск меня, ему следует заняться делом. Уверена, он вздохнет с облегчением, если мы будем работать раздельно.

– О, меня прислал вовсе не его светлость, – прервала операционка. – Вы же мисс Данри, верно? – На всякий случай еще раз уточнила она и протянула маленький, но плотный бумажный конверт, который почти умещался в ладонь. – Тут велено передать строго в руки мисс Данри. Вы – Лора Данри?

– Это… – замялась Корнелия, невольно протянув руку в ответ. – Все верно, это я.

Никакой Лоры Данри не существовало. Корнелия знала это наверняка, когда в качестве ответной услуги доверенный человек, имеющий влияние в Конгрессе, помог создать ее фальшивую личность. Само собой, Лора Данри также не имела доступа к большинству мест Лиделиума, но она, в отличии от мисс Нозерфилд, хотя бы могла покинуть собственный дом. Так что письмо точно предназначалось Корнелии, а значит, кому-то еще, кроме Питера, теперь было известно о ее обмане.

– Кто его передал? – спросила Корнелия, надеясь, что ее голос не дрожит слишком сильно.

– К сожалению, мисс, мне это не известно.

– Это он или она? Вы можете отвести меня к этому человеку?

– Боюсь, это невозможно, мисс, это письмо лежит в нашем архиве много лет. Тот, кто велел передать его вам, не оставил никаких данных, кроме даты, точного времени и места, когда вы придете, чтобы его забрать.

– Чтобы его забрать? – почти эхом отозвалась Корнелия. Это что, шутка? Кто-то знал, что я буду здесь?

– Все верно, нам сообщили даже отсек, – операционка указала на серые, побледневшие от старости цифры на конверте, а после – на номер сектора, что светился на ближайшем стеллаже. – И сказали, что вы придете за ним.

– Когда это было? – прошептала Корнелия. – Сколько оно пролежало у вас?

– Полагаю, около десяти лет точно, мисс. Все это время письмо было у нас.

Корнелия замерла, пытаясь осознать, что происходит: дело в программном сбое машины или она сходит с ума? Но что бы ни говорила операционка, конверт, переданный ей, был вполне реальным. Шершавая бумага слегка пожелтела от старости, хотя с письмом, судя по отсутствию заломов и идеально ровным краям, обращались очень бережно. Чернила, которыми, как и сказала операционка, были указаны точная дата, время и место, заметно выгорели. «Мисс Лоре Данри» – с холодеющим сердцем прочитала Корнелия на обороте, а когда подняла голову, чтобы уточнить, не прилагались ли к письму еще какие-либо инструкции, рядом с ней уже никого не было. Операционка исчезла так же внезапно, как и появилась, зато тяжелые, быстрые шаги, что доносились с обратной стороны ближайшего стеллажа, и тихую ругань Корнелия узнала сразу. Она успела быстро сунуть письмо в карман дорожного плаща, перед тем как из-за поворота появился Питер.

– Если подойдешь и еще хоть раз тронешь меня, я закричу и расцарапаю тебе лицо! – выпалила Корнелия прежде, чем он успел сделать хоть шаг и даже открыть рот. И только потом поняла, что от испуга вдруг перешла с ним на «ты». Невидимые следы от его пальцев все еще ощущались на ее шее. Либо Корнелия сама растерла ее до такой степени, что та горела до сих пор.

– Один-один, мисс Нозерфилд? – к неожиданности абсолютно беззлобно проворчал Питер. – Я грубиян и поганая сволочь, зато вы хорошо бегаете.

– Ты заблудился? – равнодушно уточнила Корнелия, отвернувшись и сделав вид, что сосредоточенно изучает экземпляры на полках. – Пойло и потаскухи в соседнем отсеке.

– Отец опять будет ворчать, что я прожигаю свою жизнь, – устало вздохнул Питер, сунув руки в карманы брюк и облокотившись на соседний стеллаж. – Хотя твоя компания сгубит ее куда быстрее. Ты что-то нашла, змейка?

– Змейка? – ощетинилась Корнелия. По позвоночнику пробежал ворох мурашек от того, как неожиданно интимно и нежно прозвучало это прозвище из его уст. Она бросила на него косой взгляд. – Не смей называть меня так.

– А вот это я решу сам. О, это может привязаться! Так ты что-то нашла?

– Мне было бы проще, знай я, что именно мы ищем, – пробормотала Корнелия, пару раз ударив указательным пальцем по панели управления. Стекло ближайшего шкафа отъехало в сторону, и она потянулась к первому попавшемуся на глаза тому с гладким алым корешком.

– Мне тоже, – согласился Питер. У Корнелии заколотилось сердце, когда он осторожно приблизился из-за спины и, едва коснувшись ее пальцев, достал нужную книгу с верхней полки. До нее донесся древесный шлейф его одеколона – терпкий и сладкий с нотками вишни, словно хорошо выдержанное вино. Она мысленно взмолилась, чтобы книга не оказалась какой-нибудь чушью. В конце концов, они в секретном архиве Конгресса.

– Пайоркская кулинария. Рецепты древних народов Асоки, – зачитал Питер и посмотрел на нее, выгнув бровь. – Звучит и правда пугающе секретно. Ты готовишь?

– А ты донорствуешь сперму всем борделям галактики, но я же не сужу тебя за твои увлечения, – буркнула Корнелия и, вырвав книгу, вернула ее на полку. – Данные о «Новом свете», не так ли? – спешно уточнила она, отойдя от Питера и машинально проверив конверт в кармане, чтобы убедиться, что то, что произошло пару минут назад, ей не привиделось. – Это мы ищем? Теории, как Константин Диспенсер добыл кровь Десяти? Что он сделал с Анной Понтешен, почему убил всех остальных членов «Нового света» и как с этим связан Вениамин?

– И откуда у Эйлер и малыша Диспенсера силы Десяти, – подтвердил Питер. Его взгляд остановился на ее лице и неожиданно стал таким острым, будто он мог видеть ее и письмо сквозь одежду. – С тобой все в порядке?

– Почему ты спрашиваешь? – настороженно уточнила Корнелия.

– Ты покраснела.

– Тут душно, а ты всосал весь воздух.

Десять, как же она его ненавидела. Этот взгляд, как будто Питеру было известно о ней больше, чем ей самой. Бесстыжую ухмылку, что мелькала на его губах каждый раз, когда она бессильно пыталась извергнуть в ответ что-то хоть на десятую часть столь же едкое и остроумное. Голос, запах… Корнелия вновь уловила древесно-ягодные ноты, когда он прошел мимо нее к панели поиска.

– Я просмотрел все данные с упоминанием Десяти, – сказал Питер, выведя длинный список на вспыхнувшую в воздухе голограмму. – На древнеарианском разумеется. Тут их несколько сотен. В основном всякая справочная чушь, но я запросил несколько экземпляров для… домашнего изучения.

– Домашнего изучения?

– После согласования их должны доставить на Кальсион. Я еще попробовал найти что-то про «Новый свет», но увы, – продолжил он, кисло скривившись.

– «Новый свет» – тайное общество, – напомнила Корнелия.

– Попробовать стоило, – заключил Питер. – Про Анну Понтешен, Вениамина и Константина Диспенсера тоже никакой информации. Треклятые книжки, – выругался он. – Как всегда все без толку. Тут ничего нет.

Корнелия задумалась и прошлась с одного конца ряда до другого. Пристальный взгляд Питера тенью скользил за каждым ее шагом.

– Позволь мне, – неожиданно сказала Корнелия и, подойдя к панели поиска, ввела запрос.

– Я же только что сказал, что искал информацию о Диспенсере и Понтешен… – начал Питер.

– Я услышала и с первого раза, – сообщила Корнелия. – Ты искал информацию о них, а не о том, что искали они сами. В архиве данных должна сохраниться поисковая история всех посетителей.

– Или нет, – медленно заключил Питер, когда она ввела имя Константина Диспенсера, но система не дала никаких результатов по имени. Поисковая история Вениамина Нозерфилда также была пуста. – Но попытка была хорошей.

Корнелия вбила имя Анны Понтешен, и на этот раз система не промолчала. Ей выпал длинный перечень запросов, но ни один не казался хоть сколько-нибудь ценным. Стихи, песенные сборники на древнеарианском, старые сказки – и ничего хотя бы мало-мальски важного.

– Может, есть что-то об экспериментах с кровью? Анатомии? Нет? – уточнил Питер. – А ведь так и не скажешь, что наша герцогиня проводила опыты над людьми.

– Я всегда думала, что Анна была такой же жертвой Константина, как и остальные члены «Нового света». Но запросы у нее и правда странные. Сплошные сказки. – Корнелия ткнула пальцем в длинный перечень. – Ко всему прочему, она собирала информацию о всех днях Десяти. Запрашивала данные фотоархивов за последние несколько десятков лет. Зачем?

По библиотеке пронесся протяжный вой сирены. Корнелия дернулась всем телом, а когда обернулась – Питер уже перехватил ближайшую операционку, требуя объяснений. Вой сирены больно бил по ушам, и Корнелии пришлось подойти ближе, но даже тогда она не разобрала ни слова.

Питер оглянулся через плечо.

– Что происходит? – крикнула Корнелия, когда операционка исчезла за поворотом.

– Войска Вениамина и «Нового света» вошли в четвертое кольцо. Они перекрыли летное пространство в некоторых областях и прямо сейчас атакуют несколько пограничных пунктов Конгресса, – сообщил Питер, приблизившись. – Вениамина интересует Лиделиум. Есть вероятность, что он попробует снова атаковать массовые места, поэтому Конгресс объявил эвакуацию. Нужно уходить.

Корнелия потянулась к поисковой панели. Ей бы хватило минуты, чтобы сохранить запросы Анны, но Питер перехватил ее руку прежде, чем она коснулась сенсора.

– Немедленно! – скомандовал он, потянув за собой.

А потом… потом перед глазами пронеслись эпизоды теракта в Конгрессе, Корнелию накрыла паника, и все началось вновь.

1.Иди ко мне, любовь моя. Прошу тебя, иди ко мне (перев. с древнеарианского).

2.Любовь моя (перев. с древнеарианского).

3.Милая (перев. с древнеарианского).

4.Дорогая моя (перев. с древнеарианского).

5.Что ты делаешь? (перев. с древнеарианского).

6.Разумеется нет, дорогая моя (перев. с древнеарианского).

7.Дорогая, все в порядке? (перев. с древнеарианского).

8.Судьба редко бывает к нам благосклонна (перев. с древнеарианского).

9.Но наша сила в том, что мы никогда на нее и не полагаемся (перев. с древнеарианского).

10.Мы – Понтешен. Невозможно уничтожить нас, не уничтожив мир (перев. с древнеарианского).