Kitabı oxu: «Цивилизация запахов. XVI – начало XIX века»

Джейн, обожающей французские духи

ВВЕДЕНИЕ

Глобальный взгляд на прогресс западной цивилизации, предложенный Норбертом Элиасом, основан на постепенном приручении эмоций, которое приводит к нарастающему самоконтролю субъекта¹. Ученый показывает, как природная эмоциональность медленно вытеснялась на периферию публичного пространства и заменялась строго кодифицированными правилами хорошего тона. Эта европоцентричная и очень оптимистичная по своей сути теория вызвала многочисленные дискуссии, но была все же воспринята с большим уважением. Она продолжает традиции старой школы многоликой гуманистической мысли: ее представители верят в способность себе подобных с течением времени меняться к лучшему, как это делали многократно цитируемый Элиасом Эразм, мечтавший о скором наступлении золотого века, или Кондорсе, полагавший, что «род человеческий уверенно идет по пути правды, добродетели и счастья».

Научный труд Элиаса, появившийся в 1939 году, был интеллектуальным противоядием темной угрозе нацизма. В работе не рассматриваются сенсорные явления, известные науке сегодня. В качестве основного примера автор использует двор Людовика XIV и, кроме всего прочего, связывает изучаемый цивилизаторский процесс с подавлением телесных функций и умалением чрезмерных или неприличных реакций в присутствии посторонних. Согласно теории Элиаса, новые модели поведения, прививаемые детям в высших слоях общества едва ли не с рождения, вызывают все нарастающее индивидуальное неприятие агрессивности. Затем этот процесс распространяется на другие социальные группы.

Это явление можно рассмотреть и под иным углом. Главная тема настоящей книги – запах. О запахе много говорится в новаторских текстах по воспитанию, например в труде Эразма «О приличии детских нравов», опубликованном в 1530 году на латыни и предназначенном для избранной публики. Согласно позднейшим научным открытиям, запах – это ворота, через которые входят и запоминаются эмоции. Вероятно, обоняние – единственное чувство, которое основано не на врожденном, а на приобретенном, на опыте². Двойственные сигналы, посылаемые обонянием, могут вызывать как удовольствие, так и страх или отвращение. Мне представляется, что, используя огромное количество информации, оставленной живыми существами, которых давно уже нет на свете, можно создать некую экспериментальную историю.

Для этого нужно попытаться понять, как функционировал их мир, каково было их восприятие и мышление, а не проецировать на них наши собственные допущения и предположения. Именно благодаря этому исторический подход, что бы о нем иногда ни говорили, может помочь приблизиться к некоторой объективности. Отвращение, вызываемое запахом, в действительности не запрограммировано биологически. Например, чтобы у европейского ребенка возникло отвращение к собственным экскрементам, нужно по крайней мере четыре-пять лет. Мало кто из наших современников соглашается с этой мыслью, предпочитая считать, что это отвращение так же естественно, как и универсально. В действительности же речь идет о многовековом культурном давлении. Усилие, упрямо повторяемое каждым новым поколением, вызывает у индивида чувство отвращения и стыда по отношению к тому, что производится кишечником. Едва уловимый запах этой субстанции в буквальном смысле вызывает у нас тошноту. Такое же непреодолимое отвращение может вызвать ее созерцание и даже «туалетный юмор»: появление неприятного запаха вызывает возмущение всех чувств и сообщается от чувств разуму. Совсем иначе обстояли дела в XVI–XVII веках. Неприятные запахи вызывали отвращение лишь у незначительного меньшинства, дистанцировавшегося не только от народных масс, живущих в постоянной вони, но и от многих интеллектуалов, в частности сказочников – любителей и распространителей мощной скатологической культуры³.

Отдавая должное Норберту Элиасу, пионеру в этой области, «Цивилизация запахов» основывается не на столь прямолинейной перспективе, как его книга. Значительные обонятельные мутации, наблюдаемые в период от эпохи Возрождения до Первой империи, не вписываются в схему неизбежного прогресса человеческого разума. Напротив, в первую очередь их нужно расшифровывать исходя из главных тревог наших предков. Речь ни в коем случае не идет о попытке реабилитации старого доброго времени, потому что нечистоты и чудовищная вонь были тогда вездесущи, воздух был особенно пропитан тошнотворными испарениями в городах, зажатых стенами. Еще хуже обстояли дела со зловонием в городах в XVIII веке, когда начались бурный рост населения и индустриализация. Так продолжалось вплоть до создания в конце XIX века канализации (глава II). Подобное постоянство не дает поверить, что основная причина изменений, случившихся с обонянием при Старом порядке, – это периодическая более или менее успешная борьба с застоявшимся запахом нечистот. Современники с легкостью приноравливались к нему. Вынужденные повсюду видеть и чувствовать запах раблезианской «веселой материи»⁴, они не демонстрировали ни малейшего отвращения ни к фекалиям, ни к моче, оставленным людьми или животными. К тому же из этих субстанций делались лекарства от разных болезней и косметические средства. До 1620‐х годов то, что сейчас вызывает у нас отвращение, с восторгом описывалось в стихах и прозе. Запахи экскрементов и немытого тела составляли существенную часть в эротическом и сексуальном воспитании – как в элитарной среде, так и в народе (глава III).

Ряды тех, кто не склонен к подобным удовольствиям, растут в трагическую эпоху религиозных войн. С 1620 года нетерпимые католики или кальвинисты начинают наступление на проявления животного начала в человеке. Используя упрощающую двойственность обоняния (и не подозревая об этом), они вдохновляют множество последователей. Они учат, что демоны укрываются, свернувшись, в нижней части человеческого тела, там, где скапливаются экскременты и моча. Тем самым закладываются отдаленные основы психоанализа. Самые пламенные речи направлены против женщин. Этим ораторам вторят врачи, которые также считают женщин отвратительными по природе своей, особенно во время менструаций, но исключительную ненависть мужчин вызывают старухи – этот феномен описан в огромном количестве литературных произведений. В период наиболее сильного женоненавистничества многих женщин обвиняли в колдовстве и в близости к дьяволу и сжигали на кострах (глава IV). Тогда же свирепствовала чума, и медики объясняли ее постоянное возвращение сатанинским дыханием, отравляющим воздух. Амбра, мускус и цивет⁵ признаются единственными орудиями в борьбе с вызывающим ужасные эпидемии дьявольским духом – метафорой греха. Люди создавали себе настоящие душистые доспехи, способные защитить от напасти, а врачи наперебой уверяли, что мор можно обуздать еще более сильным зловонием. В бесчисленных научных трактатах говорилось, что смертельная болезнь вызывается любым отвратительным запахом, тогда как сладкие запахи, исходящие от мощей святых, открывают двери в рай (глава V).

Таким образом, духи изначально играли профилактическую роль, а также использовались в качестве средства соблазнения. Ароматы, имеющие двойственную природу, переносят как худшее, так и лучшее: извлекаемые из половых желез беспощадно уничтожаемых для этих целей экзотических животных, они возвещают о смерти людей своей эпохи, которая интимным образом ассоциируется с жизнью, эротикой и любовью. Напрасно охранители проклинали тех, кто пользовался духами для удовольствия. И богачи, и бедняки считали духи не только единственным средством от чумы, но и камуфлировали ими вонь, исходящую от их собственных тел, – на протяжении двух столетий мыться было не принято. Такая популярность духов обеспечивала благосостояние перчаточников-парфюмеров, потому что одежда и изделия из кожи должны были быть сильно надушены, чтобы защитить владельца от заражения. Первая ольфактивная (обонятельная) революция Нового времени произошла в период между Ренессансом и царствованием Людовика XIV (глава VI). В ходе второй, развернувшейся в эпоху Просвещения, мы видим полный отказ от мускусных запахов, на смену которым приходят фруктовые и цветочные запахи, а также ароматы специй. В отсутствие решительного прогресса в борьбе со зловонием она в основном исходит из культурного и социального выбора. Возможно, это было некое бегство от усиления фекальной вони, от которой не могли скрыться ни самые могущественные, ни самые богатые? Эта вторая ольфактивная революция поддерживалась нарастающим отвращением к нездоровым запахам, источаемым духами и изделиями из кожи – и те и другие изготавливались из останков животных. Коллективная чувствительность действительно претерпела глубокие изменения. После 1720 года чума отступила, а дьявола бояться перестали, и поэтому борьба с силами зла при помощи духов стала бесполезной. Женщины перестали быть объектом ненависти, и у ухаживающих за ними мужчин пропала необходимость покрывать себя броней из запахов. Сладкие и нежные духи – реванш женственности, которая нашла опору в смягчившемся взгляде на природу. Особенно это было свойственно аристократическому обществу и салонам эпохи Просвещения. В период между 1789 и 1815 годами в моду возвращаются мускусные запахи – в этом отразилась эпоха войн и завоеваний, однако духи на основе цветочных и фруктовых запахов своего первенства не уступали (глава VII).

Эти же запахи продолжают нравиться женщинам и в наши дни. Что бы ни говорили отдельные комментаторы, наша эра не является эрой тотальной дезодорации. Подобная интерпретация лишь маскирует внушительные изменения в понятиях о страдании и смерти, отныне скрытых от глаз и носов. Человек западного общества, конечно же, не потерял способности к обонянию. Наука, столь долго не уделявшая достаточного внимания этому явлению, в последнее время не только открыла его для себя, но и возвела в ранг самого острого из всех имеющихся чувств, способного воспринимать миллиарды оттенков. Чтобы попытаться понять столь внезапную реабилитацию обоняния, исследователям надо для начала разобраться в современном состоянии знаний по этому увлекательному вопросу.

Глава I
УНИКАЛЬНОЕ ЧУВСТВО

До 2014 года отношение к обонянию было весьма пренебрежительным, даже презрительным. На фоне ярчайших технологических и научных открытий человеку, претендующему на свою исключительность в природе, это чувство казалось слишком животным и смущало его. Этот бесполезный рудимент животного прошлого беспощадно отторгался нашей уничтожающей запахи цивилизацией. Обоняние совершенно не интересовало ученых, которые никогда не пытались проверить расхожее мнение своих предшественников о том, что даже самый чувствительный человеческий нос в состоянии различать лишь 10 000 запахов. Действительно, этого мало на фоне зрения, способного различить миллионы оттенков, или слуха, различающего около 500 000 тонов. Этот своего рода биологический тупик, казалось, медленно отмирает.

Всегда ли объективна наука?

В 2014 году произошел настоящий научный переворот. Команда ученых из Нью-Йоркского университета Рокфеллера заявила, что человек способен почувствовать более 1000 миллиардов запахов⁶. Подтверждает ли обоняние, обогнавшее все прочие чувства в наши дни, но безнадежно отстававшее раньше, правоту тех, кто считает, что мы живем в эпоху потрясающего прогресса? Увы, как и эфемерная роза, описанная Ронсаром, фантастическое открытие тоже быстро «увяло». В двух критических статьях появилась безжалостная критика якобы ложной математической модели, использованной для обработки материалов опыта, проведенного с участием двадцати шести добровольцев⁷. Можно подумать, что речь идет об американском ситкоме «Теория большого взрыва». Заслуживший похвалу Стивена Хокинга за блестящую демонстрацию новой теории молодой исследователь Шелдон Купер, столь же гениальный, сколь и упрямый, едва не потерял сознание, услышав финальную реплику великого физика: единственная проблема заключается в арифметической ошибке, обесценивающей всю теорию.

Озадаченный историк оказывается в замешательстве. Не имея возможности разобраться в том, кто из ученых прав в интеллектуальных битвах, он задается вопросом, чем можно мотивировать принятие той или иной точки зрения. Разве «жесткие» естественные науки не всегда объективны (о чем трубят на всех перекрестках), по сравнению с «мягкими» гуманитарными, которыми он занимается?

Прорыв в изучении обоняния в связи с производимыми экспериментами за последние двадцать пять лет очевиден. Открытие около четырехсот ольфактивных рецепторов человека поспособствовало некоторому прогрессу в молекулярной биологии и физиологии и очень сильно заинтересовало нейробиологов⁸. Стремясь понять механизм распознавания клетками специфических сигналов, в связи с количеством и разнообразием ольфактивных рецепторов они рассматривают обоняние как идеальную, эталонную модель. К тому же каждый индивид располагает практически уникальным, как отпечатки пальцев, набором генов ольфактивных рецепторов, связанных, кроме всего прочего, с его иммунной системой⁹.

В то же время было бы наивностью полагать, что наука прогрессирует лишь благодаря бескорыстному любопытству. Недавний пересмотр взглядов на человеческий нос – это часть важнейшего цивилизационного феномена, понять глубинные причины которого, хоть они и скрыты, труда не составляет. Достаточно задаться вопросом, кому это наиболее выгодно. В первую очередь – парфюмерам, которые придумывают тысячи новых продуктов и в последнее время ориентируются на природные запахи, приблизительно до 1990 года державшиеся обличителями физической и моральной грязи в черном теле¹⁰. Стремясь получать все новую и новую информацию, они постоянно финансируют исследования. Другие важнейшие экономические области также требуют свою долю информации – например, вредные производства и их противники в индустрии гигиены и здоровья, а также огромная армия производителей пищевых ароматизаторов. На кон поставлены целые состояния. Многие блестящие молодые ученые занялись экспериментами в этой сфере: она может принести большие доходы на быстро развивающемся рынке. Некоторые бросились искать человеческие феромоны – химические субстанции, привлекающие противоположный пол; существование этих веществ еще предстоит подтвердить. По крайней мере, к этому приблизились в 2009 году, в ходе тестов, выявивших активность «предполагаемых человеческих феромонов». Эти пока не идентифицированные летучие вещества, выделяемые ареолами груди кормящей женщины, возможно, играют главнейшую роль в приучении ребенка к сосанию, а также в привязанности матери к младенцу¹¹.

Что же касается пищевой промышленности, здесь регистрируются научные открытия, которые можно будет использовать в этой сфере. Создаются специальные научные коллективы – например, ученые в Дижоне изучают ареолы женских сосков. Надо сказать, что размах этих работ весьма велик, потому что, в отличие от парфюмерии, пищевая промышленность касается всех. В научных лабораториях решают, что для нее хорошо, а что плохо. В Европе с 2008 года запрещено добавлять некоторые активные вещества в продукты питания с целью придания им аромата и/или вкуса или их изменения. Список содержит названия различных веществ растительного происхождения, естественным образом представленных в продуктах питания: перец, корица, эстрагон, зверобой, мята, мускатный орех, шалфей лекарственный…¹²

С этой точки зрения становится понятнее ожесточенность борьбы между исследователями по поводу запахов и оттенков вкусов. Несмотря на последовавшие за публикацией опровержения, статью о 1000 миллиардов запахов продолжают цитировать, комментировать и распространять в неспециализированной прессе, в отличие от двух опровергающих ее комментариев.

Я склонен сделать вывод – интуитивный и, скорее всего, субъективный, – что наука без оглядки на прошлое разрушает душу. По крайней мере, огромное количество недавних исследований обоняния указывает на то, что произошла переоценка прежнего пренебрежительного отношения к предмету изучения, даже если основными причинами этих впечатляющих изменений стали рыночная экономика и погоня за наживой. Положен конец многовековому игнорированию обоняния. Приступая к изучению вопроса в начале 1990‐х годов, я привлек к работе одну чрезвычайно одаренную студентку¹³, но в конечном счете отказался от идеи сделать из этой работы книгу – за отсутствием интереса со стороны издателей. Современная же конъюнктура благоволит историку, так что к решению задачи можно будет приступить немедленно. Необходимо доказать, что науки о человеке и человеческих обществах не умерли и не изжили себя, – наоборот, они позволяют придать смысл жизни в роботизированном мире, в условиях диктатуры денег и межнационального охлаждения. В 2015 году в Японии правительство предложило закрыть отделения гуманитарных и социальных наук в восьмидесяти шести университетах или, по меньшей мере, ограничить их деятельность и сократить набор студентов, чтобы сконцентрировать средства на областях, «в большей степени отвечающих потребностям общества». В сентябре 2015 года на это предложение было получено двадцать шесть положительных ответов¹⁴. Несмотря на сильное сопротивление, семнадцать университетов прекратили набор на эти отделения в 2015/16 учебном году. Министерство все же планирует провести реформу до 2022 года. В других странах тот же процесс идет менее открыто. Налицо риск полной дегуманизации культуры. Своей работой я хотел бы продемонстрировать, что история и смежные с ней науки абсолютно необходимы для понимания современного мира.

Опасность, эмоции и вожделение

Обоняние – чувство уникальное, исключительное. Ученые, которые обнаружили действие молекул, производимых ареолами кормящих женщин, сделали вывод, что эти молекулы обеспечивают выживание человека и человечества в целом. То же самое имеет место у всех млекопитающих. Расхожая теория, согласно которой обоняние у человека играет второстепенную роль и развито очень слабо, – всего лишь ничем не обоснованный миф. На самом деле нюх был изгнан из человеческой культуры победившей буржуазией в XIX–XX веках. У Декарта («Метафизические размышления», VI) обоняние занимало третье место среди чувств, а в дальнейшем философы и мыслители стали его презирать. Обоняние категорически отвергал Кант, считая его и тесно связанное с ним чувство вкуса исключительно субъективными, затем Фрейд стал объяснять его мнимый закат «органическим вытеснением», вызванным волной прогресса западной цивилизации. Начиная с 1750 года гигиенисты-«аэристы» клеймили обоняние позором, отождествляя с «гнилостной угрозой». Кроме того, полагали, что в индустриальную эпоху, когда происходил бурный рост городов, обоняние служило мощным инструментом разделения социальных классов¹⁵. Длительный период недооценки обоняния заканчивается на наших глазах. В прежние времена оно играло очень важную роль. Великий историк Робер Мандру интуитивно признавал эту роль уже в 1961 году. В XVI веке, когда, по его мнению, слух и осязание преобладали над зрением, люди были «очень чувствительны к запахам и духам», так же как и к сладкому. А поцелуи в стихах Ронсара – разве не связаны они с запахом?¹⁶

Ольфактивная (обонятельная) система весьма своеобразна. Она начинает развиваться у двенадцатинедельного плода. Вкусы и запахи будущий человек начинает различать в околоплодных водах, которые содержат следы всего, что ест и пьет мать. Так может сложиться, например, привычка к чесноку. В то же время, чтобы достичь зрелости в этой области, нужны годы. Американский экспериментальный психолог Рэчел Герц убеждена, что «все наши ольфактивные предпочтения являются благоприобретенными», тогда как пять базовых вкусов – соленый, сладкий, кислый, горький и умами (мясной) – врожденными и отражают наш пищевой опыт¹⁷. Продолжительное знакомство с североамериканской кухней заставляет меня усомниться в истинности второго утверждения: распространенная там смесь сладкого и соленого не нравится французу, а мясные вкусы в американской и французской кухне сильно разнятся. В то же время я целиком и полностью согласен с первым утверждением при всей его субъективности, потому что оно в точности соответствует тому, о чем я пишу в своей работе: доказывает, что обоняние – самое гибкое, податливое из наших чувств. Это настоящая находка для историка, исследующего причины долгосрочных культурных и социальных перемен.

Другая специфическая особенность обоняния – его прямая связь с самой древней частью человеческого мозга. Информация, передающаяся с помощью обоняния, декодируется в лобной доле мозга. Таким образом, в «лимбической системе» (хоть специалисты и не любят этот термин, он очень удобен) формируются память и регуляторы эмоций, в частности удовольствие, агрессия и страх. Две последние эмоции – агрессия и страх, как и восприятие запахов, – регулируются миндалевидным телом. Проще говоря, эмоции появляются благодаря обонянию. Оно молниеносно сигнализирует о потенциальной опасности, а зрение и другие чувства после этого оценивают важность полученной информации. Это первичное предупреждение может быть лишь очень простым, бинарным – «плохо» или «хорошо». Движимый инстинктом выживания, младенец берет грудь чужой женщины – прежде всего потому, что от нее хорошо (правильно) пахнет. И наоборот, впервые ощутив запах лука, ребенок начинает плакать, потому что активизируется его тройничный нерв; испытанное страдание ассоциируется у него с запахом, который становится ему очень неприятным. Сами по себе вещи не пахнут хорошо или плохо: дифференциация запахов и дальнейшее запоминание происходят в мозге. Мозг прекрасно адаптируется к сильным запахам – спустя примерно четверть часа человек уже не ощущает ни вони, ни дурманящих запахов. Кроме того, он не ощущает своего собственного запаха, который витает вокруг него, как невидимый пузырь приблизительно в метр диаметром, определяя его личное пространство, – вспомним героя романа «Парфюмер»¹⁸. Таким образом, чтобы какой-то неуловимый запах стал оцениваться индивидом как приятный или неприятный, нужен опыт. Сначала запах представляет собой краткий сигнал об опасности. Даже для отвращения, которое общество испытывает к определенному запаху, должны быть какие-то основания. В Соединенных Штатах, мировом лидере в области дезодорации, как сообщает уже упомянутая Рэчел Герц, детям приблизительно до восьмилетнего возраста нравится запах экскрементов. Столько же времени им требуется, чтобы оценить вкус бананов или выработать отвращение к запаху определенных сортов сыра, как это происходит со взрослыми. Во Франции не задавались вопросом, почему резкий запах сыра за океаном воспринимают так негативно. Очень жаль, потому что правильный маркетинг в этой области мог бы подстегнуть международную торговлю: представьте себе, что американцам с детства прививался бы вкус к «вонючим» сырам. Французский антрополог отмечает отсутствие какого бы то ни было отвращения к калу и моче у детей четырех-пяти лет. Монтень, однако, пишет, что каждому человеку приятен запах собственных экскрементов, а Эразм говорит то же самое о кишечных газах¹⁹. Никто из самых знаменитых писателей XVI века не воспитывался в духе отвращения к анальному и скатологическому, я вернусь к этой теме в главе III.

Обоняние позволяет моментально распознавать приближение пищи или хищника, находить сексуального партнера, избегать ядовитых субстанций в интересах выживания – своего собственного и коллективного²⁰. Это постоянно меняющееся чувство – чувство сохранения, контакта или отторжения – создает прочные социальные связи, формирует пищевые привычки, а также обеспечивает продолжение рода. Отнюдь не поворачивая эволюцию вспять, взаимодействие этих ольфактивных зон определяет богатую специфику человечества. С двенадцатой недели беременности у плода происходит ольфактивный обмен с матерью, затем, в первые дни жизни, возникает прочнейшая связь с соском груди. Привязанность эта очень сильна – ребенок узнаёт мать по запаху с двух-пяти лет и вплоть до шестнадцати²¹. Это категорически противоречит старой максиме о том, что нас ждет жизнь в дезодорированном обществе. Следует задуматься о долгосрочных последствиях выявленной таким образом женской ароматической доминанты. В самом деле, опыт, приобретенный в детстве, «возможно, представляет собой некие отпечатки, которыми мы отмечены на протяжении всей нашей жизни»²². Кроме того, на основании недавних опытов делается вывод, что женщины лучше, чем мужчины, чувствуют, распознают и запоминают запахи. Можно предположить наличие взаимосвязи между обонянием и функцией воспроизводства²³. Эта гипотеза, возможно, приведет к лучшему пониманию страха перед женским телом, существовавшего в XVI–XVIII веках. В дальнейшем (глава IV) мы увидим, что в прошлом сетовали на сильную вонь, исходящую от женщин. Возможно ли, что потовые железы, располагающиеся вблизи сосков, ануса, гениталий, паха и подмышечных впадин и начинающие функционировать в подростковом возрасте, более активны у женщин? Современные нормы требуют дезодорировать эти области тела. Это относительно легко сделать, потому что пот сам по себе не пахнет ничем, но очень богат белком, которым питаются бактерии, выделяющие затем неприятно пахнущие газы²⁴. Но на протяжении пяти столетий невозможно было уничтожать подобные запахи, потому что вода и купание считались опасными. Их пытались замаскировать сильными духами.

Уже Дидро утверждал, что обоняние – «самое сладострастное» чувство. В этом были убеждены философы эпохи Просвещения, в частности Руссо и Кабанис²⁵. И вслед за Фрейдом можно вспомнить о «роли запахов экскрементов в формировании мужской сексуальности». Что же касается социолога Марселя Мосса, то он предвидел существование «отношений между потом и понятием личности», полагая, что по запаху пота можно выбрать идеального сексуального партнера²⁶. Точно неизвестно, как это работает, так как существование человеческих феромонов не доказано. Наиболее распространенные теории базируются на механизмах выживания вида. Хороший запах говорит об отменном здоровье его носителя, то есть о прекрасно функционирующей иммунной системе, которая в состоянии сопротивляться паразитам и микробам, – следовательно, этот человек является идеальным продолжателем рода. Напротив, плохие запахи сигнализируют о болезнях, то есть о потенциальной опасности²⁷. Бинарный ольфактивный сигнал, как мы помним, связан с эмоциями. Нейробиолог Антонио Дамасио различает шесть первичных, или универсальных, эмоций: радость, грусть, страх, гнев, удивление, отвращение. Их дополняют эмоции второго плана, выражающие благополучие или дискомфорт, спокойствие или напряжение. Он приходит к следующему выводу: «Все, что мы переживаем, воспринимается нами с удовольствием или со страданием»²⁸. Также надо сказать, что первое обонятельное впечатление является фундаментальным, особенно это касается любви.

Таким образом, любовь с первого взгляда следовало бы называть не «вспышкой молнии» или «ударом грома», а скорее кратким ароматическим экстазом. Романтический поиск прекрасного принца или спящей красавицы ведется со впечатляющим размахом. Запах каждого человека практически уникален, до такой степени, что ученые, давая ему определение, называют его ольфактивным отпечатком. В настоящее время таких человеческих запахов более семи миллиардов. Редкую жемчужину, Ромео или Джульетту, способных увековечить гены пары, мы неосознанно находим с помощью носа. Неудивительно, что на эту тему сложено столько мифов. Миф об андрогине, созданный Платоном и подхваченный мыслителями и поэтами эпохи Возрождения, объясняет непрекращающиеся поиски родственной души: изначально двуполые, а затем разделенные на две сущности человеческие существа не удовлетворены своей судьбой. Не лежит ли этот миф в основе биологического поиска наилучшего партнера? В популярном американском телесериале «Секс в большом городе» мужчины и женщины, в буквальном смысле ведомые носами, не без проб и ошибок ищут тот единственный запах, который может их устроить. При встрече с подходящим объектом возникает и запечатлевается в памяти шквал положительных эмоций. Эти эмоции вызываются приятным запахом. При новой встрече с этим запахом возникает, наподобие цепной реакции, поток аффективных лучей, который можно было бы назвать эффектом мадленки Пруста²⁹. Возможно, финансисты увидели в этом потенциальный источник обогащения, и этим можно было бы объяснить недавний мощный поворот к «природным» нотам в духах и средствам по уходу за мужскими и женскими телами. Систематическая дезодорация нарушает сексуальность, аннулируя сигнал, который инстинктивно направляет ее. Коварная процедура контроля сексуальности, вероятно, направлена на то, чтобы отделить человечество от мира животных. В то же время это невозможно сделать, не превращая человеческое общество в роботов или не отрицая очевидного: наше обоняние очень развито, только ни на чем не основанные легенды его обесценивают. Другие легенды касаются животных. Млекопитающее, обладающее самым развитым нюхом, – не собака, а кошка. Вероятно, люди стеснялись признавать этот факт, пока не вмешалась наука, потому что домашние кошки, самые сладострастные из привычных нам животных, без всяких комплексов демонстрируют свою чувственность. Кошек и котов стерилизуют, полагая, что это делается для их же блага; в то же время кастрация животных лишает детей возможности на их примере получить эротическое воспитание, что в прежние времена было делом повседневным.

Кроме того, обоняние – это в высшей степени социальное чувство. В силу своей двойственной природы оно вызывает либо привязанность, либо отторжение. Каждая группа людей имеет свой запах. В частности, этот запах говорит о местных кулинарных традициях и об отношении данной социальной группы к запахам. Это можно проиллюстрировать данными этнологического исследования, проведенного в 1980 году в Провансе. В местной кухне доминируют комбинации лука с чесноком и тимьяна с лавровым листом. Считается, что эти растения защищают от болезней и от колдовства. Лук ассоциируется с мужественностью, а петрушка, как принято думать, повышает лактацию. В первом случае болезненный опыт инициации, пережитый маленьким мальчиком, становится выражением мужественности, маскулинности и доказывает чрезвычайную гибкость обоняния. В запахе наилучшего сексуального партнера одновременно присутствует базовый запах сообщества, пола, к которому он принадлежит, и его личный, уникальный запах. Запахи различаются также в зависимости от времени года. Летом пахнет потом, осенью – животными, что связано с чисткой хлевов и конюшен от навоза. Каждому отрезку жизненного цикла свойственны свои ароматы. В мае, месяце любви, молодые люди ухаживают за девушками, даря им цветы боярышника и базилик, рвут отношения при помощи кипариса или чертополоха, а розмарин – это запах счастья, взаимной любви. Зловоние – это признак общественного неодобрения: обряд «шаривари» на свадьбе, которую сообщество считает мезальянсом, сопровождает вонь, исходящая от сожженного трупа осла. И конечно, повсеместно считается, что зловоние вызвано разного рода нарушениями местного порядка, в частности появлением иностранцев – они по определению плохо пахнут³⁰. Опасность понятна без всяких слов: пришедшие издалека едят другую пищу и от них исходят незнакомые запахи. На Востоке, например, считалось, что от европейцев «воняет сливочным маслом».

Во всех культурах запахам отводится важная роль, когда речь идет об отношениях человека со сверхъестественным, с богами или Богом. На Западе основы этой концепции были заложены древними греками около трех тысяч лет назад. С их точки зрения, выдыхаемый воздух и испарения не могут быть нейтральными. Они либо хорошие, как ароматы Олимпа, либо отвратительные, как зловоние Гарпий, пожирающих все на своем пути и оставляющих после себя лишь экскременты. Здесь приятное ассоциируется с божественным. Вот как описывает Александра Великого Плутарх: «изо рта и от всего тела исходило благоухание»³¹. После смерти от его трупа не исходило смрада, от могилы приятно пахло. Позже это же будут повторять христиане, которым чудился сладкий «запах святости», исходивший от погибших борцов за веру. К простым же смертным это не относилось. Согласно гуморальной теории древнегреческих врачей, мужчина, горячий и сухой, пахнет лучше, чем женщина, холодная и влажная, но это не мешает отдельным индивидам ужасно вонять. С XVI века страшнейшим оскорблением было сказать кому-то, что от него воняет козлом. Это шло от древнегреческой медицины. «У тебя под мышками поселился отвратительный козел», – писал один поэт³². Другой упоминал «чумную затхлость», более ужасную, чем «вонь, исходящая от козла после случки». Человек не смог бы поступать, как вонючее животное. Все телесные испарения – дыхание, экскременты, моча, пот, отрыжка – клеймились позором, иногда это делалось в шутку, чтобы вызвать смех. В любом случае речь, вероятнее всего, идет о том, чтобы отогнать мысли о смерти, вызываемые отвратительными запахами. В греческой мифологии эти запахи, как правило, связываются с темой смерти и колдовства³³.

Распознавание дурно пахнущего вызывает у древних греков острую боязнь всего нездорового. В нашей собственной культуре, напротив, наступившее относительно недавно царство дезодорозации дает основания полагать, что борьба с запахами в течение длительного времени стала неким противоядием к экзистенциальным страхам, страхам бытия, а нейтрализация запахов – к болезни и смерти. Во Франции существовал обычай хоронить покойных в церквях и вокруг них, в центре городов и деревень, часто буквально на уровне земной поверхности, однако в 1776 году это было запрещено королевским указом, по соображениям гигиены обязавшим перенести кладбища подальше от мест проживания людей. Несмотря на отчаянное сопротивление, новая норма в следующие века постепенно прижилась. Одновременно с этим шел процесс удаления больных и умирающих из общественного пространства, их помещали в больницы, подальше от чужих взглядов. Таким образом, значение, которое придается обонянию в последнее время, вероятно, говорит о текущих изменениях в интимной связи этого чувства с боязнью старения и смерти, однако оценить масштабы и причины этих изменений не представляется возможным.

Последний пункт увлекательного досье касается того, как трудно описать словами ольфактивные эксперименты. Такие же трудности испытывают те, чья профессия требует острого обоняния, – повара, судебные медики или парфюмеры. Парфюмеры решили проблему, начав пользоваться метафорическим жаргоном, и различают ароматы зеленые или розовые, травяные или запахи специй, фруктовые, цветочные, диссоницирующие ноты, бальзамические, свежие или амбровые³⁴. Причина этой загадки кроется в прямой связи между запахами, эмоциями и памятью и не зависит от отдела мозга, отвечающего за речь. Первой, как вспышка, вступает в дело бинарная система предупреждения об опасности, не требующая лингвистической формулировки. Оставшееся воспоминание не связано с функцией памяти и не может быть запущено произвольно. Поэтому ученым, пытавшимся предложить свои классификации природы, – например, знаменитому Линнею в 1756 году, удалось составить лишь неполные субъективные списки. В 1624 году врач Жан де Рену, интересовавшийся вопросами запахов, определил запах как «наполненную парами субстанцию, исходящую из пахучего вещества». Он проводит аналогию этой субстанции с разными ароматами, ощущаемыми органами вкуса. Жан де Рену неоднократно возвращается к этому понятию на страницах своей книги. Он обнаруживает девять вариантов, которые классифицирует в зависимости от гуморальной теории древнегреческих врачей: острый (едкий), горький, соленый, вызванные жарой; кислый, суровый, терпкий, вызванные чрезмерным холодом; сладкий, жирный, безвкусный – производные умеренного тепла. По его мнению, слабость нашего обоняния объясняется тем, что огромное количество запахов не имеет названия³⁵.

Современная наука отважно стремится дать запахам приемлемое подробное описание. В 2013 году в США провели анкетирование, позволившее распределить 144 комбинации базовых запахов, воспринимаемых человеком, по десяти взаимосвязанным группам: парфюмерный, древесно-смолистый, фруктовый (но не цитрусовый), тошнотворный, химический, мятно-ментоловый, сладкий, запах попкорна, цитрусовый и едкий³⁶. Нет оснований полагать, что в этой сфере за прошедшие четыре столетия был достигнут значительный прогресс и что он вообще достижим. С 1624 года лишь «едкий» сохраняет свое место. «Соленый» был заменен «сладким», доминирующим в американской еде и напитках, которые распространились по всему миру. Однако в обоих случаях речь идет скорее о вкусах, нежели о запахах. «Парфюмерный» и «химический» несколько озадачивают, потому что их семантическое поле столь широко, столь расплывчато, что трудно вообразить их однозначное восприятие. Так же обстоит дело и с «попкорном», несмотря на то что его сладковатый ни с чем не сравнимый запах можно встретить в городах и весях всего земного шара. Могли ли персональные «вкусы» исследователей повлиять на этот список? Один из них, Джейсон Кастро, на вопрос, почему категория «попкорн» содержит и элементы, приписываемые также и «древесной смоле», ответил, что для описания невероятной сложности запахов не хватает слов. Впрочем, он согласен, что вопрос классификации «остается открытым». Групп запахов, сказал он, могло бы быть девять или одиннадцать, но число «десять» показалось более эффектным³⁷. Иными словами, в выводы, сделанные на основе, казалось бы, очень строгого анализа фактов, подспудно вмешивается субъективность «неточных» наук. Не было ли главной целью этого исследования привлечение внимания финансовых групп, в особенности производителей продовольственных товаров и парфюмеров, которых может соблазнить номенклатура, позволяющая идентифицировать запахи без необходимости их чувствовать? Исходя из соотношений типов базовых запахов, рискнем предположить, что потребителей американской кинопродукции – больших любителей поп-корна – могут привлечь духи с близким попкорну запахом «древесная смола». Разве можно было предсказать, что поэтический образ мадленки Пруста однажды трансформируется в сильнейший вектор научных и экономических инноваций?

Глава II
ПОВСЕМЕСТНОЕ ЗЛОВОНИЕ

Старого доброго времени не существует. В прошлом европейские города и веси нещадно воняли. Поскольку самая страшная вонь не обязательно была столь же токсична, как удушающие нас сегодня промышленные и прочие выбросы, мы могли бы и умерить обличительный пыл. Однако это означало бы проигнорировать фатальное влияние многих профессий на людей, их практикующих. Малое количество размышлений на эту тему не обусловливается ни отсутствием свидетельств, которых существует множество, ни слабой восприимчивостью и ленью современников, часто закрывавших глаза на эту проблему. Наша чувствительность, воспитанная на диктате нейтрализации запахов, свойственном чистому и упорядоченному миру, возмущается при появлении чего-то, вызывающего беспокойство. Мало кто отваживался на провокацию и открыто говорил о том, о чем говорить было не принято. «Потому что, выражаясь примитивно, любой запах – это запах дерьма», – утверждает один из смельчаков³⁸. Это подтверждается лишь частично: следовало бы, конечно, уточнить, является ли подобное сообщение хорошим или плохим для получателя. В целом все зависит от рассматриваемых периодов: и в наши дни необходимо много времени, чтобы экскременты начали вызывать отвращение у ребенка, но в эпоху Возрождения подобных условных рефлексов не существовало. В то же время во всех культурах все, что связано со смертью, посылает в мозг негативный сигнал, предупреждая тело об опасности разрушения, тогда как от всего, что связано с жизнью и удовольствиями, исходят положительные флюиды.

Любое человеческое общество восприимчиво к запахам. Они часто рассматриваются как инструменты магии. При помощи самых отвратительных запахов различные ритуалы позволяют человеку защитить себя, а самые приятные ароматы можно использовать для привлечения милости богов³⁹. До внедрения канализации европейцы весьма чувствительны к вони, в которой живут. Швед Карл фон Линней, человек своего времени, в 1756 году предложил субъективную номенклатуру природных запахов из семи типов, значительная часть которой описывает как раз зловоние: ароматические (гвоздика, лавр), благовонные (лилия, шафран, жасмин), мускусные (амбра или мускус животного происхождения), чесночные (чеснок, асафетида, она же ферула вонючая), зловонные (козел, валериана), отвратительные (бархатцы, многие пасленовые), тошнотворные (тыквенные)⁴⁰. В борьбе со зловонными испарениями, которые тем не менее можно назвать, не следует опускать руки – или, применительно к теме нашей работы, следует держать выше нос, особенно в больших городах, пресыщенных миазмами. Известно, что самые неприятные запахи люди перестают замечать спустя четверть часа, что создает серьезные санитарные проблемы, отмеченные еще в начале XVIII века Бернардино Рамаццини (1633–1714), итальянским врачом, родоначальником медицины профессиональных заболеваний.

Смрад средневековых городов

Установить точную дату начала борьбы с нечистотами практически невозможно⁴¹. Во все времена люди стремились ограничивать вред, приносимый ими. Средневековая лексика, называющая основные причины смрада, весьма разнообразна и выразительна: дерьмо, помет, грязь, тина, мерзость, помои, испражнения, липкая зараза, нечистоты, ил, навоз, вонючие сопли, отбросы… Когда ситуация становится невыносимой, ее жертвы обращаются за помощью к властям. В 1363 году студенты и преподаватели парижского университета пожаловались королю на своих соседей-мясников, которые «убивают животных прямо у себя дома, а кровь и отходы как днем, так и ночью выбрасывают на улицу Сен-Женевьев, и нередко отходы и кровь вышеупомянутых животных отправляют в выгребные ямы и уборные в домах, отчего на вышеназванной улице, а также на площади Мобер и во всем квартале стоит невыносимая зловредная вонь». Три года спустя – юстиция в те времена была такая же неповоротливая, как и в наши дни, – парламент предписал упомянутым мясникам убивать животных за пределами Парижа, на речке, и лишь потом привозить в столицу мясо для продажи. В противном случае им грозил штраф⁴².

Загрязнение воздуха часто связано с животными, потому что, помимо лошадей, без которых не обойтись, так как они – единственное транспортное средство, по городам, в том числе по Парижу, свободно разгуливают в поисках пищи свиньи, козы, домашняя птица. Не стоит забывать и о бродячих животных, в особенности о лучших друзьях человека – собаках, которых расплодилось великое множество, особенно в бургундских городах, несмотря на существование официальных живодерен. Лишь риск серьезных эпидемий вынуждает власти временно ограничивать количество животных, чьи продукты жизнедеятельности становятся частью городских пейзажей. Надо сказать, что в те времена так же обстояли дела и с людьми – они справляли большую и малую нужду и плевали где придется.

Некоторые профессии делали жизнь по соседству особенно невыносимой: это мясники, торговцы потрохами и рыбой, гончары, в чьих погребах нередко гнила глина, – так происходило в Париже и других городах; художники, пользовавшиеся красками на основе оксидов металлов. Среди худших профессий фигурируют кожевенники, изготовители перчаток и сумок, которые в больших количествах использовали токсичные продукты животного или растительного происхождения, едкие вещества – квасцы, винный камень, соду, а также мочу, в том числе человеческую, куриный помет, собачьи экскременты, ускоряющие ферментацию и разложение волокон. Делались попытки удалить эти вредные производства за пределы перенаселенных городов, в низовья рек, чтобы воду из этих рек хоть в какой-то мере можно было считать пригодной для питья. Однако рост числа городов в конце периода Средневековья, по всей видимости, сопровождается повышением их токсичности. Все чаще говорят о «зловонных соплях», вонючей воде и плохом воздухе, особенно в летний период, когда становится невозможно дышать. Некоторые положительные изменения можно объяснить все более ощутимым дискомфортом. В глубине дворов строятся частные туалеты, над речками выкапываются общественные выгребные ямы. Усилия также направляются на то, чтобы дисциплинировать горожан; от местных властей требуют следить за тем, чтобы отбросы не накапливались, чтобы велась борьба со смрадными испарениями выгребных ям и кладбищ, чтобы на улицы, в реки и каналы не спускались помои. Больше, чем штрафные санкции, этому способствовало рытье выгребных ям и сточных канав, мощение главных городских улиц. Тем не менее, чтобы усилия в этой области стали заметны, потребуется много веков.

Городские клоаки

Ужесточение местного законодательства для борьбы со вредоносной вонью с начала XV века говорит не столько о сознательном подходе к решению вопроса, сколько о непрестанном ухудшении ситуации, главная причина которого – бурный рост городов. Во Франции доля городского населения, вероятнее всего, превышала 10% в 1515 году, достигла 20% в 1789‐м, а в годы Второй империи составляла 50%. Перенаселенные, зажатые в своих стенах города в буквальном смысле задыхаются во время частых и ужасных эпидемий чумы, случавшихся вплоть до 1720 года. Город, «вонючий, шумный и злой», задолго до индустриализации собирает за своими стенами представителей всех самых вредных профессий. «Аэристское» сознание 1750‐х годов было всего лишь минутной тревогой, поднятой отдельными прогрессивно мыслящими людьми. Основная масса горожан оставалась индифферентной к их философским теориям, предпочитая ничего не замечать, нежели тратить деньги на борьбу с грязью, которую требовали вести власти. Тем более что отдельные неудобства связаны были с весьма укоренившимися привычками и даже подспудно вызывают гордость и некоторое удовольствие. Большая навозная куча перед дверью крестьянского дома, как с горечью отмечали гигиенисты в XIX веке, говорила о богатстве хозяина, и он не желал переносить ее куда-нибудь в другое место. Так же обстояли дела и в городах, в том числе в Париже, при Франциске I.

В Гренобле «хозяева улиц» следят за состоянием и чистотой мостовых. Тем не менее им мало что удается в связи с инертностью сограждан: в 1526 году было дано указание убрать кучи навоза, лежащие перед домами, но в 1531 году эти кучи появились снова⁴³. Этот небольшой город, население которого при Людовике XIII составляло 12 000 человек, если верить проезжавшим через него путешественникам, задыхался от нечистот. Законы о поддержании чистоты в городе не соблюдались. В 1643 году его улицы называли «уродливыми и очень грязными». Апокалиптическая картина, нарисованная историком, тем не менее не мешала горожанам жить в подобной грязи. Вряд ли у них были менее чувствительные носы, чем у приезжего; они просто привыкли к этой вони и не замечали ее.

Несмотря на свое замечательное местоположение, Гренобль ничем не отличается от других городов своего времени. Помои, отходы жизнедеятельности людей и животных можно видеть повсюду, особенно вдоль улиц и крепостных стен. Эти субстанции, вперемешку с дождевыми и сточными водами, текут по канавам, прорытым посреди мостовой. Дороги построены таким образом, что все нечистоты спускаются в центр, к водостоку. Верхнюю, наиболее чистую часть дороги уступают знатным людям, чтобы они не испачкались зловонной грязью, кое-где собиравшейся в кучи. Собаки и свиньи, находящие себе здесь корм, оказываются природными мусорщиками. Не потому ли, что им нравится запах человеческих экскрементов – несмотря на то что, по мнению античных врачей, они пахнут гораздо хуже, чем экскременты животных?⁴⁴ Вонь усиливается во время разных чрезвычайных происшествий – например, во время наводнений в Изере или Драке, после которых осталась «вонючая грязь, смесь отхожего места и могилы», как отметил кто-то в 1733 году. Это станет понятнее, если вспомнить, что хоронили в те времена неглубоко, едва присыпая покойных землей. Как и в Средние века, воздух загрязняют представители отдельных профессий – мясники, живодеры, торговцы требухой, а также производители свечей – идущее на их изготовление свиное сало пахнет ужасно. Появлявшиеся в XVII веке текстильные и кожевенные фабрики испускали зловонные испарения, но экскременты и моча, используемые этими ремесленниками, ни у кого не вызывали отвращения. Сваленные в кучи перед входом в мастерскую, они говорили о процветании владельца и привлекали клиентов. Вплоть до 1901 года на перекрестках стояли бочки-писсуары, в которых смешивалась моча рабочих и прохожих. Содержимым этих бочек пользовались кожевенники, красильщики тканей и изготовители сукна. Кожевенники, в частности перчаточники, в равной мере пользовались мочой животных и собачьим пометом для обработки кож. Ничуть им не уступали и текстильщики – из их мастерских также шел тошнотворный запах. Разложившаяся моча, смешанная с уксусом, служила для закрепления краски, в том числе на коже. Суконщики же вымачивали полотна в смеси мочи и теплой мыльной воды, чтобы удалить с них грязь, после чего мяли их босыми ногами. Крахмальщики подолгу держали крупинки крахмала в воде, чтобы он набух, и при этом воздух наполнялся ядовитыми кислотными испарениями. Несмотря на то что печи для обжига извести были выдворены за пределы городских стен, они загрязняли воздух в городах, особенно при неблагоприятном ветре. Тем не менее, как это ни забавно, известь является прекрасным дезодоратором. Ее использовали для побелки стен домов и отбеливания парусов, ею засыпали выгребные ямы и общие могилы при эпидемиях. Во время чумы ее использовали в качестве мер профилактики. В 1597 году «рекомендовалось часто отбеливать белье и душить духами одежду, за неимением других дезинфицирующих средств, кроме воздуха, воды, огня и земли». Как и в других местах, жители Гренобля по утрам и вечерам в каждом квартале жгли на кострах благоухающую древесину, иногда поливая ее настоем фиалки или щавеля.

В случае Парижа речь идет о совсем другом масштабе. В начале XVI века здесь насчитывалось 200 000 жителей, это был самый большой город в Европе и оставался таковым до конца XVII века, когда его население перевалило за полмиллиона. Перед революцией оно составляло уже около 600 000 человек, но на первое место в Европе по численности населения вышел Лондон.

Королевский эдикт от 25 ноября 1539 года нужно рассматривать в контексте бешеного роста населения, когда Париж стремительно приближался к рубежу в 300 000 жителей, которого достиг в 1560 году⁴⁵. В документе с сожалением констатируется, что на улицах города скапливается огромное количество грязи, навоза, строительного и прочего мусора, который все оставляют прямо перед дверями своих домов, несмотря на существующие королевские предписания. Это «приводит в ужас всех добропорядочных жителей и доставляет им крайнее неудовольствие», поскольку от этих куч исходят «вонь и зараза». Под угрозой штрафа, возрастающего в случае повторного невыполнения предписаний, каждому собственнику прибрежных домов предписывается уничтожить нечистоты, замостить пространство перед домом и поддерживать дорогу в надлежащем состоянии. Запрещается выбрасывать помои на улицы и площади, держать дома мочу и грязную воду – их следует выливать в канавы и следить, чтобы утекли. Кроме того, на улицах запрещается жечь солому, навоз и прочие нечистоты – их следует вывозить за пределы городов и предместий, – а также убивать свиней и прочий скот в публичных пространствах. Все владельцы домов обязаны иметь у себя выгребные ямы, а если у кого нет таковой, тот под угрозой конфискации имущества в пользу короля или десятилетнего запрета на сдачу в наем, если недвижимость принадлежит церкви, должен срочно обустроить ее. Кроме того, мясникам, производителям колбасных изделий, торговцам жареным мясом, булочникам, перекупщикам птицы, а также всем прочим жителям запрещается разводить свиней, гусей, голубей и кроликов. Те, кто владеет вышеперечисленными животными и птицей, должны вывести их за пределы столицы, если желают избежать конфискации имущества, а также телесного наказания. Последнее положение наводит на мысль о бушующей или ожидающейся эпидемии чумы, поскольку цель его – предупреждение заражения. Таким образом, можно предположить, что королевский эдикт был вызван чрезвычайными обстоятельствами. Во всяком случае, он не имел долгосрочного эффекта, как и предыдущие и последующие предписания городских властей, посвященные этой же проблеме. Королевский указ от 1374 года уже предлагал собственникам парижских домов «обустроить в достаточном количестве общественные и частные отхожие места». Впрочем, впустую.

Ситуацию не проясняют и юридические документы: у нотариусов, описывавших имущество после кончины владельца дома, не было особого интереса к отхожим местам. Тем не менее изучение двадцати семи подобных документов, относящихся к кварталу Марэ в период с 1502 по 1552 год, показало, что в восемнадцати домах существовали стулья-туалеты и/или подкладные судна, а в девяти не было ни того ни другого. После указа от 1539 года таких домов осталось пять⁴⁶. Было бы рискованно утверждать, что те, кто был лишен подобных удобств, имели доступ к общественным выгребным ямам. Скорее можно предположить, что они по-крестьянски выходили облегчиться на улицу, вероятно на навозную кучу, и даже не давали себе труда выбросить экскременты в канаву. Дома в Париже были узкие и высокие, и чем беднее был человек, тем выше он жил. Поэтому содержимое помойных ведер и горшков чаще всего выливалось в окно. На протяжении всего дореволюционного времени к предупреждению «Берегись, вода!» следовало относиться серьезно, чтобы избежать неприятного сюрприза. Обладатели чувствительных носов и те, кто страдал бессонницей, сетовали на это, что ни в коей мере не говорит об эволюции коллективного восприятия, однако свидетельствует, что тема обоняния поднималась и в юридических документах. Около 1570 года соседи некоего жителя Нанта Андре Брюно жаловались, что между семью и восемью часами вечера под его окнами, в самом центре города, ходить невозможно – очень велик риск быть облитым помоями и испражнениями. Надо сказать, что люди со столь укоренившимися привычками часто имели в своих домах уборные, как, например, другой житель центра Нанта, Пьер Готье. Он не только упорно выливал в окно «вонючее и гадкое содержимое горшков», но и посылал своих детей справлять нужду на улицу⁴⁷. Если верить поэту Жилю Коррозе, в 1539 году написавшему «Блазон⁴⁸ о месте уединения», в этих «тайных комнатах» не было ничего привлекательного:

 
Едва ли сыщешь смельчака,
Чтоб поднял крышку стульчака:
Он сам же будет виноват,
Почуяв крепкий аромат!⁴⁹,⁵⁰
 

Париж воняет сообразно своим огромным размерам. В докладе, сделанном на медицинском факультете после чудовищной эпидемии чумы в начале лета 1580 года, в качестве основной причины бедствия называлось отсутствие канализации. Авторы доклада предлагали расширить сеть канав, чтобы помои вытекали по ним за пределы города, в четверти льё⁵¹ от него, как это уже сделано в районе Барбет, или же прорыть глубокие каналы под уклоном, чтобы спускать по ним нечистоты в сторону больших парижских рвов, а бурное течение рек унесет их подальше. Следовало, кроме того, уничтожить мусорные свалки и живодерни, «потому что ветер приносит в город исходящие от них зловонные испарения, которые сгущаются по ночам, и создаваемый ими туман причиняет тысячи бед»⁵². Монтень также жалуется на чудовищную грязь в Париже. В следующем веке ему вторят многие писатели и путешественники. Историк Анри Соваль (1623–1676) называет эту грязь «черной, вонючей, с запахом, невыносимым для приезжего человека, бьющим в нос и распространяющимся на три-четыре льё вокруг». Она разрушает все, к чему прикасается, отсюда выражение «держать, как парижская грязь». Поэт-либертин Клод ле Пети, в 1662 году сожженный на костре за неодобрительные высказывания о королевской семье и кардинале Мазарини, связывает парижскую грязь с дьяволом – эта идея была весьма распространенной в те времена, как мы увидим в дальнейшем.

 
Испражнений злая жижа
Из проклятого Парижа,
Сатанинского дерьма
Круговерть и кутерьма,
В черном вареве говна
Вас утопит Сатана.
 

Деньги не пахнут

Париж в XVIII веке агрессивен по отношению ко всем чувствам потенциального бездельника. Чтобы удовлетворить бесконечные потребности населения, растущего с невероятной скоростью, в столице постоянно что-то строится, и вредные воздействия на окружающую среду здесь достигают поистине дантовского масштаба. В отличие от того, что происходит в небольших городах и в сельской местности, здесь становится все больше домашних уборных, однако старые привычки живучи. Это видно, например, из полицейского предписания от 1777 года, напоминающего о ранее установленных правилах «касательно самых распространенных нарушений». Одна из статей запрещает всем частным лицам, независимо от занимаемого положения, «как днем, так и ночью выбрасывать в окна фекалии и другие помои»⁵³. Привычка вести себя подобным образом свойственна и Версалю, где первый «английский кабинет» появился с опозданием, во времена Людовика XV. Возможно, объяснение живучести традиций дал Луи-Себастьен Мерсье, обличавший «гнилостные миазмы» и «ядовитые испарения», выделяемые дворовыми уборными, этими «опасными креслами», способными «привести в ад». Он советует своим читателям не пользоваться ими, а справлять нужду на свежем воздухе⁵⁴. Столь негативный ольфактивный опыт мог поспособствовать тому, что современники отказались от туалетов, которые не были еще «удобствами» в полном смысле слова. Сильные мира сего, впрочем, были в этом отношении не в лучшем положении. Свидетельством тому служит, например, письмо, которое принцесса Палатина, Елизавета Шарлотта Пфальцская, невестка Людовика XIV, писала крестной. Вспоминая о пребывании при дворе в Фонтенбло, где в ее доме нет удобств, она горько сетует: «…мне приходится испражняться на улице, что меня злит, потому что я привыкла делать это с комфортом, а когда зад ни на что не опирается, никакого комфорта нет. Кроме того, это происходит на виду у всех; мимо ходят женщины, мужчины, девочки, мальчики, аббаты и швейцарцы»⁵⁵.

В отличие от фекалий, деньги не пахнут, и в Новое время экскременты начинают приносить существенный доход. Как и моча, необходимая для функционирования некоторых профессий и очень широко используемая в медицине, фекалии могут обогатить того, кто их производит. Врач Жан де Рену в 1624 году сообщает, что его собратья используют крысиный помет против камней в почках и печени, собачий – для лечения ангины, павлиний – при эпилепсии, а экскременты человека замечательно выгоняют гной⁵⁶. Экскременты животных и человека упоминаются на шестнадцати страницах справочника по красоте Никола де Бленьи, вышедшего в свет в 1689 году⁵⁷. В двадцати семи рецептах горячо рекомендуется также использование мочи: в частности, для разглаживания морщин и отбеливания кожи лица, потому что загар считается вульгарным и свойственным крестьянкам. В 1666 году Мари Мердрак предложила средство против экземы и для улучшения цвета лица, в состав которого входит «моча юной особы, которая не пьет ничего, кроме вина»⁵⁸. Мадам де Севинье использовала спиртовую настойку мочи против ревматических болей и приливов. 15 декабря 1684 года она посоветовала своей дочери натереть бок десятью-двенадцатью горячими каплями этого снадобья. 13 июня 1685 года она сообщила дочери, что проглотила восемь капель этой настойки, чтобы сбить жар. Для тех же целей она могла бы воспользоваться цветочной водой, название которой обманчиво. Этот эликсир, действительно, содержит весенние цветы, но также и свежий коровий навоз (4 фунта, уточняет автор), собранный также весной. Вариантов много – вот, например, облегченный: взять коровий навоз, улиток вместе с раковинами, раздавить, смешать с белым вином и перегнать. Или можно ограничиться приемом по утрам в течение десяти дней двух-трех стаканов коровьей мочи для очищения кишечника⁵⁹. В этом добродушном жвачном животном все прекрасно, все служит благим целям – и молоко, и мясо, и навоз! Увлекавшийся агрономией монах Поликарп Понселе в 1755 году предложил рецепт замечательной и совсем не дорогой настойки: дистиллированный на спирту раствор сильно пахнущего коровьего навоза. Мы не уверены, что запах или вкус этого продукта будет оценен в наши дни. Желая доказать целебность таких настоек и гармонию вкусов, ученый автор отнюдь не шутит. К несчастью, предлагая теорию соответствия между семью нотами и семью «примитивными вкусами» – кислым, острым, пресным, сладким, горьким, кисло-сладким, терпким, он не уточняет, какой ноте соответствует этот приятный коровий спирт⁶⁰.

Как всякое ценное сырье, навоз становится неотъемлемой частью товарооборота в быстро развивающемся капиталистическом производстве. Его трафик достигает внушительных масштабов, ловкачи ищут малейшие лазейки, чтобы его добыть. Королевский указ от 1667 года касается безобразий, чинимых многими земледельцами в предместье Ла-Вилле: вступив в сговор с ассенизаторами и мусорщиками, они кормили свиней и собак человеческими экскрементами⁶¹. Можно без преувеличения сказать, что крестьянами, живущими вокруг густонаселенного города, человеческие фекалии ценятся на вес золота, так как служат удобрением для сельскохозяйственных растений, фруктовых деревьев, овощных культур, виноградников. Без поставок экскрементов интенсивное, прибыльное сельское хозяйство, обслуживающее нужды Парижа, пришло бы в упадок. Излишне строгие правила запрещают использовать экскременты в течение трех лет, пока они не превратятся в «пудрет», которым можно будет удобрять почву. При этом отдельные специалисты жаловались, что подобная практика дает лишь «плохие зерна и вредные для здоровья овощи». Неизвестно, оказывал ли их вкус эффект мадленки Пруста на потребителей, которые в то же время были производителями биологических удобрений, на которых выращивались эти овощи и злаки. Как минимум стойкая вонючая атмосфера столицы была результатом активной совместной деятельности парижан и селян.

Часто по ночам крестьяне воровали ценное сырье на свалках, где оно сушилось, – несмотря на предупреждения агрономов, убежденных в том, что использование навоза в свежем виде будет придавать овощам и фруктам неприятный запах. Невзирая на давление, селяне упорно отказываются использовать другие дурно пахнущие субстанции (ил, компост и пр.), складированные в отдельных хранилищах. Их было в десять раз больше, чем экскрементов, которых, по оценкам, в 1775 году было 27 000 кубометров и которые хранились на трех постоянно действующих свалках вплоть до 1779 года. Фекалии из предместий Сен-Жермен и Сен-Марсо в 1760 году были перенесены на расстояние около четырех километров, чтобы провозимые мимо продукты питания, в частности свежий хлеб из Гонесса, не заражались «дурным воздухом»⁶². Также необходимо было добиться того, чтобы отвратительные запахи не портили впечатления от Парижа и его окрестностей у путешественников и иностранцев, двигавшихся в сторону столицы. Начиная с 1781 года единственной действующей свалкой нечистот будет Монфокон, около Бют-Шомона, к северо-востоку от Парижа. Это мрачное место описывал еще Франсуа Вийон, видевший там вереницу виселиц, на которых болтались повешенные. Оно могло бы служить иллюстрацией к Дантову аду: на десяти гектарах в резервуарах ферментировалось дерьмо, а на площадках для разделки туш и сдирания кожи гнила падаль.

Центр Парижа, впрочем, тоже не был раем для чувствительных носов. Отходы острова Сите эвакуировались по реке, что вызывало жалобы жителей прибрежных кварталов, недовольных невозможностью открыть окна и полагавших, что испарения уничтожают блеск серебра, позолоты и зеркал. В городе, где практически отсутствовали тротуары, черная вонючая грязь была постоянным кошмаром пешеходов. Попыток удалить из Парижа нечистоты, сделанных в эпоху Просвещения под руководством лейтенанта полиции, которому это было поручено, явно было недостаточно, чтобы заметно улучшить положение. После прохода старьевщиков с крюками, выискивавших все, что имело хоть какую-то ценность, в том числе шкуры кошек и собак, которые они перепродавали, проезжали мусорщики со своими тележками. Отражая реальность демографического взрыва, содержимое этих тележек доходило до полутора кубометров в день. В 1780 году ежедневно работало пятьсот мусорщиков. В тот же период семьдесят содержащихся в плохом состоянии парижских канализационных резервуаров регулярно засорялись, и их содержимое затопляло окрестности, особенно во время ливней и гроз. Разраставшийся город поглощал свалки предместий, где они были устроены при Людовике XIII, а преобладающие западные и юго-западные ветра переносили невыносимую вонь на прилегающие кварталы. Свалка на улице Вожирар отравляла кварталы Шайо и Пасси. Ситуация стала столь тревожной, что в 1758 году Королевский совет предписал открыть новые свалки в стороне от предместий. Лейтенант полиции Бертен, принимая во внимание расстояния, оценил ежегодную очистку улиц в 56 000 ливров⁶³. Не исключено, что парижская грязь поспособствовала обогащению одного из главных доверенных лиц мадам де Помпадур.

Появляются новые профессии, представители которых оказывают ранее не известные услуги. В 1771 году по приказу лейтенанта полиции Сартина, чтобы не штрафовать и не наказывать телесно тех, кто справлял нужду вне домов, на углах улиц были установлены специальные бочки. Десятью годами позже один предприимчивый парижанин обустроил портативные уборные и брал по 4 су за посещение. Возникает конкуренция. На террасы дворца Тюильри было невозможно зайти, запах там стоял невыносимый, и по приказу генерального директора дворцов (суперинтенданта дворцов) при Людовике XVI были снесены пристройки, где сушилась посуда, и на их месте созданы общественные уборные, по 2 су за посещение. Решив, что плата слишком высока, завсегдатаи перебрались в Пале-Рояль. Этот дворец, хоть и провонял насквозь мочой, не находился в юрисдикции полиции и целиком и полностью был в распоряжении герцога Орлеанского. Герцог устроил там двенадцать общественных уборных, в 1798 году принесших 12 000 ливров дохода. Таким образом, некая странная алхимия помогает превратить пакость в золото. Драма в трех актах «Чувствительный золотарь», написанная Нугаре и Маршаном, весьма явно устанавливает связь, которая должна была бы заинтересовать психоаналитиков-фрейдистов, тем более что в основе ее – конфликт между недостойным сыном и его измученным отцом Уильямом Сентфортом: последний отказывается видеть, как его отпрыск своими безобразиями и излишествами бесчестит семью, и в конце концов отравляет его. В начале пьесы друг молодого человека пытается привить ему вкус к своему отвратительному ремеслу: «Поганые шахты, которые вы копаете вместе, однажды станут для тебя золотыми жилами». «Он и впрямь превращает грязь в золото. Я часто отпускаю его поработать с этими ребятами и премило при том развлекаюсь», – отвечает отрицательный герой.

Профессиональные загрязнения воздуха

Родившийся в 1633 году врач Бернардино Рамаццини, профессор в Моденском, затем в Падуанском университете, написал на латыни трактат «О болезнях ремесленников». Книга вышла в свет примерно в 1700 году⁶⁴. Дополненная автором в 1713‐м, она имела большой успех, была переведена на многие языки. Сегодня идет полемика о том, сыграл ли Рамаццини роль основоположника медицины профессиональных заболеваний.

Идея трактата, по словам Рамаццини, пришла к нему, когда он наблюдал за работой ассенизаторов. По его мнению, любая профессиональная деятельность ведет к тем или иным специфическим заболеваниям. Он изучает более пятидесяти профессий и устанавливает вред, который они наносят здоровью. Одни болезни могут быть вызваны физическими условиями труда – жарой, холодом, влажностью. Это касается, например, пекарей, изготовителей стекла или кирпича. Другие заболевания связаны с продолжительными усилиями или постоянным неудобным положением тела. Очень серьезный урон здоровью работника наносит загрязненный воздух в мастерской. Краски и прочие вещества, используемые художниками, – сурик, киноварь, свинцовые белила, лаки, ореховое и льняное масло и прочее – «отравляют воздух, которым они дышат у себя в мастерских», что ведет к потере обоняния. Является ли при этом утешением их в высшей степени острое зрение? Вдыхание испарений, сопутствующих производству вина и других алкогольных напитков, ведет к алкоголизму. Аптекари нередко страдают от пагубных сопутствующих эффектов приготовляемых ими снадобий. Автор говорит им о необходимости беречь здоровье при изготовлении лекарств, содержащих опий, и пить для этих целей уксус. Его собратья широко используют уксус во время чумы, потому что считается, что он может очищать зараженный воздух во время эпидемии. Однако и приятные запахи также могут оказывать негативное влияние – например, вызывать головные боли у изготовителей розовой настойки в весенний период.

Испарения отравляют окружающий воздух. «Пары», выделяемые печами для обжига извести, очень вредны, и Рамаццини удивляется их присутствию в городах. Он очень сочувствует несчастным ассенизаторам, которые могут ослепнуть от этих испарений. Но, по его мнению, отвратительные запахи предохраняют золотарей от чумы. То же самое касается и кожевенников. Некоторые его последователи верили, что очистить воздух от заразы можно еще более тошнотворным и отвратительным запахом. Они настоятельно рекомендовали по утрам дышать испарениями выгребных ям, что было подхвачено бедняками, поскольку подобная «мера защиты» ничего не стоила. Надо заметить, что эта теория выдвигалась учеными, а не народными целителями. В 1777 году молодой переводчик книги на французский язык приложил к авторскому тексту пространные соображения о чрезвычайной опасности профессии ассенизатора в Париже⁶⁵. При открытии выгребной ямы существует риск удушья, даже внезапной смерти, особенно если ее чистят полностью, вместе с плотной фракцией, сформировавшейся под жидким слоем, – потому что из гниющих экскрементов выделяется опасный вонючий газ, называемый «свинцом». Иногда он воспламеняется – такое случилось в Лионе в июле 1749 года. В качестве необходимой профилактической меры следует натирать себе руки и лицо уксусом. Чтобы привести в чувство потерявшего сознание рабочего, его также следует натереть уксусом и дать его понюхать, окурить его табачным дымом, дать ему противоядие… Этот 22-летний сын аптекаря эпохи Просвещения, будущий доктор медицины и уважаемый химик, был полон предрассудков. «Свинцовый удар», вызывающий внезапную смерть ассенизаторов, тревожил врачей на протяжении всего следующего века⁶⁶.

Что касается человеческой мочи, то у нее были неоднозначные характеристики. Она очень часто употреблялась в качестве лекарства – вспомним мадам де Севинье. Ее рекомендовалось пить, чтобы победить водянку, а Рамаццини упоминал о монахинях, принимавших мочу для восстановления менструаций. Его собратья, высмеянные Мольером, с важным видом изучали мочу больных для постановки диагноза, основываясь на гуморальной теории. С античных времен дошли и еще более отвратительные практики. Древние римляне использовали эту жидкость для окрашивания в красный цвет шерстяной ткани, которую погружали в мочу дважды. Поэт Марциал писал, что императорские пурпурные мантии ужасающе воняли. Не связано ли это с известной поговоркой «Тарпейская скала недалеко от Капитолия»⁶⁷ и не означает ли, что вонючие императорские одежды символизировали смерть и моральное разложение? Как бы то ни было, технология сохранилась до начала XVIII века: такие приемы были в ходу у суконщиков и красильщиков шерсти. Посещая их мастерские, Рамаццини обнаружил «бочки, куда мочатся все рабочие, в которых затем моча разлагается и уже в этом состоянии используется» для отбеливания полотна, которое затем легче поддается окрашиванию. Он пишет, что был шокирован отвратительной вонью, поселившейся в этих местах.

Однако больше всего автор трактата, похоже, страдал, посещая отвратительное производство растительных масел, мастерские кожевенников, мясников, рыбные, колбасные, сырные лавки, свечное производство. «У меня все переворачивалось в желудке, болела голова, тошнило». Он поддерживал выселение кожевенников за пределы города – «из опасения, что запах от их производства может отравить воздух, которым дышат горожане», – и настаивал на выводе из городов свечного производства, которое называл «адскими колодцами или чумными озерами», потому что при изготовлении свечей используется кипящий козлиный, говяжий и свиной – самый зловонный – жир и выделяемые этим жиром пары «отравляют всю округу». Также очень расширилась деятельность производителей крахмала, необходимого для тканей и воротников, а в XVIII веке и для париков. Крахмал, созревавший в воде, выделял «невыносимый запах», от которого Рамаццини очень страдал при посещении этих производств.

Кладбища и могилы вызывают болезни не только у могильщиков. Переводчик трактата на французский язык, сдавший рукопись издателю незадолго до указа вывести кладбища за черту городов, вышедшего в 1776 году, жаловался на исходящий от них вред. Присутствие мертвых среди живых – это источник опасности для всех, сетовал он. Врачи видят в кладбищах причину эпидемий. Однако он с удовлетворением констатирует, что в последние двадцать лет в Европе начали понимать всю опасность «ядовитых зловонных паров».

О крестьянах в этом плане Рамаццини также отзывается без большого пиетета, однако снисходительные суждения спесивого горожанина о сельском плебсе достаточно умеренны. Он ограничивается осуждением «вредной привычки сваливать навоз, идущий на удобрения, прямо перед домами, которые вполне справедливо было бы назвать свиными закутами, и наслаждаться им в течение всего лета». Исходящая от навозных куч вонь отравляет воздух, которым они дышат, заключает автор.

Благоухающие деревни

Гигиенисты XIX века, посещавшие деревни, были ошеломлены их грязью и вонью и крайне негативно отзывались о сельском мире. Однако, настаивая на необходимости борьбы с плохими запахами, они проецировали на селян свои собственные взгляды на то, как следует жить. Незащищенный нос любого современного человека, в том числе историка, обнаружил бы там «средоточие дурных запахов: запах пота животных, птичьего помета, разлагающихся крысиных трупов, духота комнат, в которых живет по несколько человек, нечистоты, спрятанные в укромных уголках, вонь, исходящая от навоза, сваленного перед домами…»⁶⁸. Крестьяне воспринимали окружающее совсем иначе. Для них, как мы уже видели, огромная куча навоза перед входом в дом – признак богатства и процветания хозяина. Кроме того, это удобно: жильцы дома используют ее в качестве уборной. Так, один житель Флера, что рядом с Дуэ, 17 декабря 1651 года, в сумерках, случайно получил пулю в ягодицу, когда «справлял нужду на куче навоза перед домом»⁶⁹. Что же до одуряющих запахов, исходящих от тел или продуктов жизнедеятельности людей или животных, то местному населению они совсем не кажутся отвратительными. К тому же они выполняют социальные и культурные функции, важные для рассматриваемой группы в целом⁷⁰. Можно держать пари, что деревенской публике казался неприятным запах, исходивший от заезжего горожанина-анкетера.

Миф о невыносимой вони, окутывающей деревню, с XVII века подпитывается развитием «цивилизации нравов» – именно тогда в городах и при дворе началось триумфальное шествие рафинированных отношений, животное начало в человеке стало отрицаться, а стыдливость – пониматься по-новому. Прежде все совершали естественные отправления прилюдно, без всякого стеснения. Даже король давал аудиенции, сидя на кресле-туалете. Генриха III именно в таком положении заколол монах Жак Клеман. Нужду справляли практически повсеместно. Антуан Фюретьер рассказывает, что однажды при дворе Людовика XIII рыцарь королевы отпустил ее руку и пошел помочиться на висящий на стене гобелен. А в другой раз огромная лужа, образовавшаяся под платьем мадам де Лафайет в присутствии суверена, просто-напросто вызвала у него смех. Мочиться в углу комнаты, на лестнице или в камин было обычным делом⁷¹. В дальнейшем подобное поведение все больше и больше отвергалось высшими слоями общества, но сохранялось в народной среде, и элита относилась к этому все с большим презрением.

В Артуа, провинции, принадлежавшей Испанским Нидерландам до того, как ее захватили войска Людовика XIII, повадки крестьян описаны во многих документах. Завсегдатаи кабаков ходили «облегчиться» в сад или в конюшню, на стены домов, церквей или кладбищенскую ограду, если кладбище было поблизости. Не задумываясь, мочились в окно, как один парень в 1602 году, посчитавший, что оросить кого-то своей мочой – очень смешная шутка. Иногда под столами в кабаках делались специальные желоба для отвода мочи. Запах, видимо, никого не смущал. Также существовал обычай использовать в качестве туалета камин, в том числе когда в нем горели дрова. Примерно в 1550–1551 году в Эперлеке, недалеко от Сент-Омера, как-то вечером супруга хозяина таверны сидела в уголке у камина. Два подвыпивших парня пришли туда справить нужду. Возможно, в качестве шутки один из них повернулся и обдал струей женщину. Приятель упрекнул его в неподобающем поведении. В результате завязалась поножовщина, и обидчик хозяйки заведения был убит. Как показывает неодобрительное отношение к подобным шуткам одного из участников происшествия, крестьяне были в курсе новых норм учтивости, однако, говоря о том, что хозяйке был нанесен вред, он прежде всего рассчитывал на снисходительное отношение судей к совершенному им убийству. Ведь он тоже мочился в камин на глазах у женщины и не испытывал при этом стыда. Подобное поведение – банальность. 25 июня 1638 года, увидев, как какой-то человек пристроился по нужде под деревом, проходившие мимо мужчина и две женщины стали хохотать и весело назвали его чертом⁷².

Продукты жизнедеятельности человека также используются для оскорблений, особенно среди молодежи. Когда молодые люди обливают кого-то мочой или добавляют ее кому-то в пиво в кабаке, они заявляют, что поступают так, чтобы посмеяться, однако подобные шутки могут обернуться ссорой и плохо кончиться. И дело здесь не столько в отвращении, сколько в унижении. В эпоху охоты на ведьм, которых повсеместно жгли на кострах, человеческие отходы вызывали страх, потому что все, что исходило из человеческого тела, могло использоваться при проведении магических ритуалов защиты или для наведения порчи. Если речь идет об экскрементах, агрессия выглядит еще более серьезной. Примерно в 1594 году в Монтиньи-ан-Остреван компания молодых людей обвинила какого-то парня в том, что он проявил к ним неуважение во дворе кабака, куда они вышли «до ветру». Этот парень спустил штаны и стал справлять большую нужду в их присутствии. На свадьбе, состоявшейся 1 сентября 1612 года в Гонаме, какой-то «бездельник» уселся облегчиться в пяти футах от накрытого стола, на виду у всех, чем вызвал всеобщее возмущение. Хотя в архивном документе об этом не говорится, но возмутились гости не только зрелищем, но и неуместным запахом. Полутора метров, отделявших невежу от сотрапезников, было явно недостаточно, и сотрапезники, сидевшие поблизости, испытали явное неудобство. В Аннёлене, во время ссоры двух молодых людей, имевшей место 6 мая 1644 года, один из них спустил штаны и повернулся к другому задом. «Вот тебе моя задница, – сказал он. – Я тебя одной левой сделаю»⁷³. Он дает понять противнику, что ставит его не выше собственных экскрементов. И женщины не отстают. В 1529 году, поссорившись с каким-то мужчиной, крестьянка, выведенная из себя, кричит, что не боится его. «И если бы моя задница не была испачкана дерьмом, я бы тебе ее смело показала!»⁷⁴ Прачки, стирающие белье на берегах Сены, часто потешались над пассажирами судов, демонстрируя им свои зады. Многие парижанки выставляли ягодицы в окна.

Пахучие, даже вонючие, с точки зрения проезжавших мимо путешественников, деревни тем не менее были не так загрязнены и отравлены, как города при Старом порядке. Дело в том, что деревни, в которых проживало обычно несколько сотен человек, не так страдали от большого скопления дурно пахнущего ремесленного производства, как это было в городах и ближайших к ним пригородах. Заточенные за городскими стенами, где бушевали страшные эпидемии, жители городов, этих грязных богаделен, не стали ждать наступления эпохи Просвещения и начали перебираться на природу, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Все, у кого была такая возможность, летом сбегали от парижской духоты в сельские дома, на дачи, которых в XVI–XVII веках становилось все больше. Увлечение становится повальным в эпоху Руссо – не только благодаря его описаниям чарующей, девственной природы, где пахнет счастьем, но и потому, что таким образом можно было укрыться от невыносимой атмосферы расширяющейся столицы. Также надо было скрываться от шума, от тесноты улиц, от опасных и угрожающих толп нищих и проституток, которых становилось все больше. В XVIII веке в деревни под Парижем хлынули зажиточные и привилегированные горожане, которые желали жить в сельских домах, ставших причудой буржуазии, ее эротическими фантазиями, или в аристократических имениях. Самые богатые строили новые дома или переделывали старые в соответствии с тогдашней модой. Их вдохновлял Версаль, роскошные фамильные дворцы, окруженные огромными парками и обнесенные стенами и решетками, отделявшими их от селян. Этот феномен, предтеча нарастающего превращения деревень, окружавших столицу, в пригороды, для многих видных парижан было неким возвращением к истокам. Многие из них провели детство в деревне у кормилицы-крестьянки, и этим можно объяснить их симпатию к сельскому миру.

Деревни вследствие этого коренным образом меняются. Например, Булонь в 1717 году насчитывала около 800 жителей. Ее земли не подходят для выращивания злаковых культур, в основном там были виноградники. Процветало ремесло прачек, обслуживающих привилегированную публику из замков Мадрид⁷⁵ и Багатель. К 1789 году население увеличивается до 2000 человек. Парижская знать и буржуазия владеет там имениями с обширными садами. Также летних резиденций много в долине Монморанси, располагавшейся в полудне пути от столицы. В этот край вишневых садов очень любят помещать к кормилицам многочисленных городских младенцев.

Увлечение сельской жизнью, жизнью на природе, было повальным во времена философов и физиократов. Герцог де Ларошфуко, по материнской линии внук Лувуа, в 1741 году разбивает вокруг своего замка Ла-Рош-Гийон на подступах к Нормандии огромный парк во французском стиле, жемчужиной которого является экспериментальный сад, засаженный сотнями фруктовых деревьев. Следуя изысканной модели огорода, созданной в Версале по инициативе Людовика XIV, он становится одним из участников широкого движения за радости сельской жизни. «Возделывать свой сад» – это не просто философская метафора, введенная в моду Вольтером. Это также единственное средство избавиться от отвратительного запаха во французских городах или при дворе. Мадам де Помпадур, парижанка до кончиков ногтей, задолго до того, как сделалась любовницей короля, каждое лето сбегала из дурнопахнущей столицы к тихим радостям замка Этиоль, расположенного вблизи леса Сенар⁷⁶. Она приобретает там или снимает и другие замки, где может удовлетворить свою страсть к продуктам из ее собственных владений. Она лично занимается производством молока. Помимо духов, она любит также растения, экзотические и не очень, теплицы, оранжереи, огородные травы, а больше всего цветы. Во время одной из своих поездок в Медон она заказала изумительные имитации цветов из фарфора, надушенные искусственными ароматами, чтобы очаровать монарха. Также широко известно пристрастие Марии-Антуанетты к овечкам. Людовик XVI устроил для нее в Версальском парке Деревушку королевы. И даже если ягнята с ленточками на шее отдавали слегка бараньим окороком – а этот запах считался в Древней Греции одним из самых неприличных, – в целом это был ольфактивный деревенский рай по сравнению с чудовищной вонью одного из крупнейших городов Европы.

Глава III
О ВЕСЕЛЫХ МАТЕРИЯХ

«В раннем детстве человечек научается считать ту или иную функцию своего организма плохой, стыдной или опасной. Нет такой культуры, которая не использовала бы эту дьявольскую комбинацию, чтобы, наоборот, развить свой собственный способ проявлять веру, гордость, уверенность или инициативу», – писал в середине XX века знаменитый психоаналитик⁷⁷. Французская цивилизация XVI века, похоже, опровергает подобную уверенность. На следующих страницах мы увидим, что взрослые представители всех социальных классов абсолютно не демонстрируют какого бы то ни было анального или сексуального подавления. Напротив, как в народе, так и в ученом мире доминирует крепкая скатологическая и эротическая культура. Возможно, это следствие распространенной практики крепкого пеленания младенцев в первые месяцы жизни? Запеленутые, как мумии, с одной только торчащей головой, они буквально плавают в своих экскрементах и моче, пока кто-нибудь не сменит им пеленки. Ни врачи, ни родители, ни кормилицы абсолютно не склонны демонизировать детские испражнения. Не следует также забывать, что чистота в те времена отнюдь не являлась ценностью, а вода считалась опасной⁷⁸. Лишь несколько моралистов, по примеру Эразма, пытались изгнать из человека животное начало. Только в XVII веке можно увидеть, как поднимается репрессивная волна по отношению к тому, что «ниже пояса», но это уже предмет другой главы.

Ученая скатологическая культура

По мнению нейробиологов, неприятно пахнут «фекалии, моча и разлагающаяся биологическая материя». Отношение к биологическим выделениям отрицательно в большинстве культур. Нейробиологи полагают, что бóльшая терпимость к этим запахам непременно связана с отсутствием канализационной системы, с использованием органических останков в практике сельского хозяйства и с существованием скатологических ритуалов⁷⁹.

Надо сказать, что эти требования не относятся лишь к экзотическим обществам, изучаемым этнологами. То же касается и европейских обществ XVI века. Мы это уже видели: города завалены нечистотами, удобрение из человеческих экскрементов считается лучше других, а вопросы красоты и здоровья в значительной мере решаются путем щедрого использования кала и мочи.

Гравюра, выполненная в 1557 году по рисунку Питера Брейгеля Старшего, свидетельствует о важности ученых рецептов на основе физиологических отходов. С ними связан настоящий культурный церемониал. Картина иллюстрирует грех гордыни. Правая часть представляет собой цирюльню, где также можно привести себя в порядок и справить нужду. Взгромоздясь на небольшой навес над входом, некто, повернувшись к нам голым задом, справляет нужду в плоский таз для бритья. То, что не помещается, стекает в щель между навесом и стеной – прямо над головой хозяина заведения, который занят лицом клиента, сидящего перед ним в кресле. Рядом подмастерье выливает в узкое оконце содержимое кувшина на длинные волосы женщины, с которыми над большим тазом проводит некие манипуляции какое-то существо с головой волка. На стене висит патент цирюльника, разрешающий ему, помимо прочего, торговать лекарственными снадобьями. Специально для неграмотных рядом с патентом стоит ступка с пестиком, сообщающая о том же самом. И то и другое находится совсем рядом с плоским сосудом, из которого через край вытекает дерьмо. Мораль картины, безусловно, такова: все товары для красоты делаются из дерьма, в прямом смысле слова. Моралист Брейгель отрицает подобную практику не потому, что она дурно пахнет, а потому, что заключает в себе грех тщеславия. Павлин и кокетка, стоящие слева от заведения, демонстрируют результат медицинских ритуалов, весьма распространенных в то время⁸⁰.

Более того. Выделения человеческого тела вызывают смех. По крайней мере, так было до того, как началось отторжение средневековых фарсов и раблезианского юмора, когда состоялся триумф красивой речи, возникли правила хорошего тона и появились жеманницы, которых, правда, скоро высмеяли. 1620 год знаменует собой поворот. Речь не идет тем не менее об отказе от всего «вульгарного», от нравов простонародья, скандализирующих новых мелких хозяйчиков, задававших тон. Михаил Бахтин ошибался, утверждая, что экскрементальная раблезианская культура «веселых материй» была по своему происхождению народной. Он полагал, что истоком этой культуры был средневековый карнавал, она позволяла на время праздников символически перевернуть все с ног на голову – иерархию, порядки. Смех и гротеск, таким образом, могли служить противоядием к «доминирующей серьезности»⁸¹. Элегантная теория Бахтина была разработана до 1940 года, когда ученый подвергся гонениям в СССР за антисоветскую деятельность⁸²; из контекста бахтинских трудов следует тезис о репрессивности власти и ответном сопротивлении народа. Но Рабле, кюре в Медоне и врач-гуманист, обращался лишь к очень ограниченному кругу образованных читателей⁸³. Его окружение состояло из больших интеллектуалов эпохи. Таким положение и оставалось – вплоть до 1616 года, до времени Бероальда де Вервиля⁸⁴, когда его сменила морализаторская концепция существования человека, отказывающая ему в животном начале.

C этого момента добропорядочную публику все сильнее смущает раблезианская грубость. Вымарывание при переиздании слишком веселых книг наиболее грубых или вульгарных слов свидетельствует о том, что у редакторов появился стыд – которого не наблюдалось раньше. В XIX веке из боязни оскорбить читателя нередко печатали только начальную букву слова, а остальные заменяли точками. Тот же анахронический подход объясняет, почему писатели и мыслители нередко приписывают простонародью пассажи с наиболее сальными или «сортирными» шутками: они отказываются признавать, что их собратья могли когда-либо написать подобное. Однако очень часто источники всего этого непотребства вполне научны. Вот, например, как изображается запах фекалий на гравюре по картине Брейгеля, датируемой 1562 годом (ил. 1). Обезьяна сморщилась от отвращения и зажала нос, оказавшись перед обнаженным задом спящего бродячего торговца-галантерейщика. При этом обезьяну нисколько не смущают запахи, исходящие от другого примата, который в непосредственной близости от нее справляет нужду в шапку путника. Эта сцена – иллюстрация к очень распространенной идее, позаимствованной терапевтами эпохи Возрождения у древних греков: согласно ей, человеческие экскременты пахнут отвратительнее, чем кал и моча животных⁸⁵. Мы уже знаем, что отдельные медики рекомендовали вдыхать тошнотворные запахи выгребных ям для защиты от чумы. Они применяли на деле идеи своих предшественников времен Античности, считавших, что прогнать чуму может еще бóльшая вонь. Знаменитый хирург Амбруаз Паре заявлял: «Один плохой запах выгоняет другой» и приводил в пример козла, которого селили в доме, чтобы предотвратить появление чумы. В то же время он старается отмежеваться от столь «вульгарного мнения»⁸⁶. Вскоре это мнение действительно становится вульгарным и презираемым. Часть медицинского сообщества от него отворачивается. Долгие «странствия» козла, однако, на этом не заканчиваются. В Древней Греции его вонь ассоциировалась с одним из страшнейших запахов – как бы конденсатом запахов смерти, и поэтому в эпоху инквизиции, когда на кострах сжигали ведьм, козел стал символом сатаны на шабашах: особенно часто его так изображали после 1580 года. В последние же десятилетия XX века его нередко можно встретить в провансальских хлевах, куда его приводят все с той же целью – для изгнания чумы⁸⁷. Гиппократ и его последователи были бы весьма рады.

Ил. 1. Гравюра с картины Питера Брейгеля Старшего «Ограбление торговца обезьянами», 1562

Ароматические блазоны

В любовной поэзии XVI века образ любимой женщины превращается в благоуханную мечту. В 1550 году, в возрасте 26 лет, Ронсар начинает публиковать свое первое большое произведение – «Оды» в духе Петрарки. Любитель очень юных дев, он восхищается выдыхаемым ими пьянящим ароматом амбры, мускуса и фруктов⁸⁸. «Ее уста полны и мускусом, и амброй», – пишет он, сравнивая избранницу с прекрасным весенним садом в начале цветения. Ее волосы «пахнут, как цветочки», или же он сам желает «надушить их мускусом, амброй или бальзамом», как было принято в те времена. Вступив в почти интимный контакт с барышней, в распространяемый ею аромат, он чуть ли не теряет сознание: «потому что твой аромат наполняет все мои чувства». В ожидании, когда она разрешит ему прибегнуть не только к обонянию, но и к осязанию, он пытается при помощи носа получить изощренное и в то же время разрешенное законом удовольствие – глядя на пчелу, собирающую нектар с губ малышки Мари. А вот он с наслаждением вдыхает аромат приколотой к корсажу девушки розы – аромат, обволакивающий ее лицо. Один лишь поцелуй жестокой красавицы заставляет его «терять голову – так сильно бьется сердце». Он способен рассказать, из чего в точности состоит «сладкий запах», исходящий из ее уст, «который ни тимьян, ни жасмин, ни гвоздика, ни земляника, ни малина не превосходят своей нежностью».

Звучит банально? Возможно. И тем не менее очевидно, что принц поэтов очень ловко использует чувство обоняния, комбинируя его со вкусовыми ощущениями, чтобы приблизиться к своим жертвам и сорвать с их уст поцелуй, столь же душистый, сколь и сочный. Однако не стоит так уж доверять Ронсару: его лирика может быть и чересчур гривуазна, слишком игрива, сластолюбива, как, например, его «Шалости», опубликованные в 1553 году и сожженные по приказу парламента. Осторожный придворный поэт предпочел больше так не рисковать. Тем не менее он был человеком своего времени, способным создавать эротические стихи, гораздо менее нежные по отношению к женщине, нежели его любовные произведения. Вспоминая о проститутке, он глумился над ее профессией, заниматься которой

 
Ей до того приятно было,
Что от старания и пыла
Из глубины подмышек шла
Отменнейшая вонь козла,
А грудь была столь злоуханна,
Что сверзила бы столп Ливана⁸⁹.
 

В 1535 году Клеман Маро публикует эпиграмму о «прекрасном соске». Собратья-поэты моментально принялись подражать ей, желая включиться в литературную игру. В 1543 году под авторством Клемана Маро выходит коллективный сборник под названием «Блазоны о женском теле»⁹⁰. Он содержит куплеты, в высшей степени противоречащие идеалистической поэзии, посвященной юным девам. Сам Маро описал сосок старухи – выцветший, вытянувшийся, уродливый до тошноты:

 
Сосок вонючий и большой,
Тобой кормить одну циветту!
Ты запах издаешь такой,
Что целый полк сживет со свету.
 

Блазон о носе принадлежит перу Эстора де Больё, большого поклонника Маро. Он заканчивался так:

 
Нос ароматней нежного бальзама,
Чей запах (ежели со мною дама)
Способен пробудить пять чувств моих,
Как даже ладан не пробудит их.
Нос так душист, что амбра, мускус, мед
Пред ним не благовонней, чем помет.
 

Нос – это особая часть тела. Благодаря современной науке мы знаем, что он напрямую связан с мозгом. Интеллектуалы эпохи Возрождения полагали, что он тесно связан с сексуальностью. Когда Рабле говорит, что размер носа соответствует длине фаллоса, он отнюдь не шутит, даже если при этом создается комический эффект⁹¹. Джамбаттиста делла Порта, итальянский эрудит, специалист в области физики и оптики, убежденный аристотелианец, более серьезно объясняет этот феномен в работе, написанной на латыни и опубликованной в 1586 году. Эта работа имела большой международный успех. Он отмечает «известную пропорциональность отдельных частей тела носу». Мужчины с длинным и мясистым носом имеют соответствующих размеров половой орган, ноздри указывают на размер тестикул. Эта теория могла бы понравиться Сирано де Бержераку. Автор делает вывод, что о признаках мужской сексуальности можно судить по тому, что находится в центре лица. В то же время обладатели курносых, коротких и плоских носов не рассматриваются как чемпионы в сексе и часто бывают обвиняемы в том, что из их носов воняет: как сказали бы сейчас, обоняние посылает сигнал опасности потенциальным партнершам, что подтверждается зрением. Что же касается похотливости женщин, то в XVI веке ей не нужны зримые доказательства – она считается само собой разумеющейся для всех дочерей Евы. Однако для удобства – или для удовольствия – самцов Порта пишет, что «открытость рта, полнота или, возможно, тонкость губ женщины говорят и о такой же открытости, полноте или тонкости других ее губ».

От носа Эстор де Больё, будущий протестантский пастор, с легкостью переходит к «нижним этажам». Он без всяких комплексов восхваляет испускание кишечных газов, чего «не избегают ни папа, ни король, ни герцог, ни принц», а «пуки моей любовницы согревают поясницу». Запретов не существует ни для кого, разве что для злюк и жеманниц, «сжимающих ягодицы»:

 
Отважный пук – чего ему бояться?
Он не соврет, не станет притворяться.
Пастушку вовсе не смутит собой,
Порхнет под белошвейкиной мандой,
А стоит пёрднуть досточтимой даме —
Он громыхнет, как гром над облаками.
Сей громкий пук силен, неукротим,
Не вял и, точно лев, непобедим.
Он с песнями стремится к небесам,
И преклоняюсь перед ним я сам.
 

Еще с большим воодушевлением описывает он заслуги зада, «сюзерена» всего тела. Многие доктора «спрашивают его мнения», чтобы определить природу заболевания, а затем часто берут его в союзники для излечения, «вставляя в него свечи, присыпая присыпками, умащивая маслами и ставя клистиры». Он в подробностях рассказывает о чарах красивых женских задниц, особенно пышных, «по парижской моде», колыхание которых при ходьбе представляет собой самый мощный эротический призыв. Его также веселит обнаруженное малоизвестное женское превосходство:

 
А коль придет нужда,
Ты можешь пукнуть посреди собора.
Пусть мечет гневные каноник взоры,
Пусть все решат, что это неучтиво,
А все ж сей грех – твоя прерогатива.
 

В заключительной части, переходя к главному, он описывает естественные телесные функции зада в раблезианской манере, одновременно научной и эпикурейской:

 
Скажу еще, что не сказал доселе:
Ты обладаешь высшей властью в теле.
Ему ты прибавляешь красоты,
А по прямому назначенью ты
Способен облегчить его мученья,
Когда его терзает несваренье.
О, храбрый зад, опора и властитель,
Всех органов и членов повелитель!
Они бодры, промеж собой в ладу
Всегда, когда справляешь ты нужду;
Когда пускаешь ветры ты усердно,
Решает тело, что оно бессмертно,
А без твоих изысканных щедрот
Не ведает добра, наоборот.
 

Некий анонимный автор тоже написал блазон о заднице. По его мнению, зад – господин всех чувств и восстановитель благополучия тела. Автор добавляет, что «красота идет изнутри». Игра слов здесь глубже, чем может показаться. Первая интерпретация, буквальная, изложена в тексте:

 
Когда у вас ворота на запоре,
Рот умолкает, а глаза от горя
На мокром месте, чахнет ваш сосок
И слышен возмущенный голосок
Из глубины отверстия срамного.
Но отопрете – все прекрасно снова.
 

Второй смысл шутки – в использовании человеческих экскрементов и урины в косметических целях, что очень приветствовалось врачами эпохи Возрождения.

Авторы блазонов о женском половом органе проявляют меньше блеска, но также совершенно не закомплексованны: вот, например, Гийом Буштель:

 
Прелестная пизда, пизда-дружок,
Пизда – пушистый маленький кружок,
Игривая и мягкая, как котик,
Малышка, чей открытый алый ротик,
Что ни скажи, – любезен будет нам…
Пизда – венец любовным всем делам.
 

Гуманисты эпохи Рабле и Ронсара – ни в коем случае не зануды. Они доказывают полноту своих жизненных сил, без колебаний называя вещи своими именами. Их творения полны всеми запахами мира, в том числе запахами самых разных человеческих выделений и подчас разнузданного секса. Не питают отвращения к «веселым материям» и художники – представители фламандской и голландской живописи. Их бурлескные изображения – некий коммуникативный код, разделяемый с представителями высших слоев общества, куда не допускалось большинство людей из народа: ведь покупатели веселых книг раблезианского толка – это не крестьяне и не 90% населения, бывшие в ту пору неграмотными. Картины и эстампы – также не для бедняков: у них нет ни средств для их покупки, ни, как правило, необходимых знаний, чтобы что-то в них понять. Таким образом, Рабле не последний интеллектуал на защите народной культуры. Напротив, он принадлежит к доминирующей ветви гуманистов-энциклопедистов, испытывавших сильное влияние античных идей и, как следствие, готовых к воскрешению языческих богов. Христианская цензура зорко следит за вымарыванием непристойностей из книг Маро, запрещает юношеские стихи Ронсара. Но запретами, а также скатологическими и эротическими табу цензоры не могут помешать формированию философии, которая толкует о стремлении к физическому счастью: это направление разрабатывалось на протяжении всего века.

Лишь распадом этого движения, близкого к гуманизму Эразма, объясняется ссылка выживших книг в библиотечный ад, где они и пролежали до недавнего времени. Победители иногда уничтожали, чаще – вымарывали или закрашивали то, что полагали неприличным, в особенности это касалось изображений. В 1563 году Тридентский собор начинает наступление на наготу, ведомое армией предков мольеровского Тартюфа. Им было поручено прикрыть гениталии на статуях. В дальнейшем цензура усилилась. Благонамеренным буржуа не нравилось зрелище мочащихся или испражняющихся персонажей, которые часто встречались на картинах Брейгеля и его последователей. Они просили ретушеров скрыть эти сцены. Такая судьба постигла две картины голландского художника Исаака ван Остаде. На одной из картин, датированной 1643 годом, изображалась деревенская ярмарка, церковь, а чуть поодаль в нижнем правом углу некто, сидя на корточках, справлял большую нужду на виду у собаки. Картина принадлежит английской короне. Предположительно около 1903 года, в начале царствования Эдуарда III, эта сцена была скрыта изображением кустарника. К выставке, проходившей в Бэкингемском дворце в 2015 году, картина была отреставрирована и первоначальная сцена восстановлена. На другом полотне, датируемом 1641 годом, крестьянин потрошит свиную тушу, подвешенную за ноги неподалеку от входа на ферму. В 1969 году картина была куплена в Амстердаме богатым американцем – и после реставрации, проведенной в 2014 году, оказалось, что одетый мужчина, изображенный сидящим в левом нижнем углу на стуле, первоначально сидел на корточках и испражнялся⁹².

Художник, как и Брейгель до него, совершенно не был одержим скатологией. Его публика – это обеспеченные люди, буржуа или дворяне, способные оценить его юмористические иллюстрации деревенских нравов. Речь здесь идет не об исключительно реалистических описаниях, но о моральных уроках для высших слоев общества. В середине XVII века новые нормы стыдливости уже прочно установились в этих социальных группах. В январе 1635 года где-то в Испанских Нидерландах дворянин совершает убийство. Впоследствии он будет помилован, а в качестве главного оправдания послужит то, что на вечерней прогулке он тщетно пытался уговорить прохожих оставить его в покое в уединенном месте, чтобы справить естественную потребность, и не желал «быть застигнутым врасплох, совершая то, что требует одиночества»⁹³. Украсить свой интерьер забавной жанровой сценкой, иллюстрирующей грубость деревенских нравов, значит почувствовать себя значительно благороднее изображенных персонажей. Легкое социальное презрение тем не менее не слишком глубоко. Обе картины Исаака ван Остаде устанавливают прямую связь между сельскими жителями и животным началом в них: собака, которая наблюдает за испражняющимся человеком, на первой картине, и распотрошенная свинья на второй – это единственные два животных, которым так нравятся человеческие экскременты, что они даже поедают их, в том числе (как уже отмечалось выше) в городах.

Смех рассказчиков

Смех, иногда окрашенный симпатией к селянам, например у Брейгеля, у многих писателей XVI века так же социально дифференцирован. В высших культурных кругах смех – это средство соединить разные группы, разделенные многими ступенями презрения: придворных кавалеров и дам и придворных поэтов, интеллектуальное окружение короля, дворян крупных и мелких, монашество и священников, живущих в миру, процветающих буржуа и образованных бедняков… Писатели были выходцами из самых разных кругов – от сочинявшей эротические рассказы Маргариты Наваррской, сестры Франциска I, до безвестных адептов раблезианского юмора, однако никто из них не происходил из народной среды. К тому же не следует забывать, что человеческое существо редко бывает однозначно. Например, Ронсар в своих одах – влюбленный идеалист, а в «Шутках» мы видим иное его лицо, грубовато-веселое.

Такова же и Маргарита, «Маргарита с двойным дном», талантливо описанная Люсьеном Февром⁹⁴. Она умела и делать изысканные комплименты, и едко острить. Автор высокодуховных произведений, она в то же время создала и семьдесят две веселые истории, опубликованные десять лет спустя после ее смерти, в 1559 году, под названием «Гептамерон». Эти истории – плод дворцовых забав, во время которых члены кружка избранных ведут словесные баталии, борясь за внимание аудитории. Можно по меньшей мере сказать, что эта дама не была недотрогой, а при ее дворе было принято достаточно вольное поведение. Действие происходит в банях Котре, где десять персонажей, пятеро мужчин и пять женщин, рассказывают друг другу истории. Пятая история – о двух монахах-францисканцах, которые задумали изнасиловать лодочницу, но она их одурачила. В одиннадцатой истории рассказывается о благородной даме: ей «так спешно понадобилось пойти в известное место, что, не успев разглядеть, прибрано там или нет, она второпях угодила прямо в нечистоты и перепачкала и зад свой, и платье. Рассчитывая, что кто-нибудь из женщин поможет ей, она стала звать на помощь. Но вместо дам явились их кавалеры, которые застали ее обнаженной и в таком непривлекательном виде, в каком ни одна женщина ни за что не захотела бы показаться мужчине»⁹⁵. В конце концов жертва смеялась над своим неудачным приключением вместе с остальными. Кроме того, одна из слушательниц, которой история пришлась по вкусу, несмотря на всю ее отвратительность, делает намек будущим читателям на личность героини истории. Сестра короля, таким образом, явно дает понять, что подробное описание «веселых материй» до определенных пределов допустимо в избранном кругу. Тем не менее она не считает, что ради удовольствий можно идти на правонарушения. Пятьдесят вторая ее история описывает острый запах мести. Желая наказать адвоката, который его преследует, слуга аптекаря «выронил из рукава комок мерзлого кала, завернутый в кусок бумаги и формой похожий на головку сахару». Законник подбирает находку и прячет ее у себя на груди. Пока он пирует в таверне, огонь, горящий в камине, согревает «сахар» в его уютном убежище. Чувствуя ужасную вонь, адвокат накидывается на горничную: «Не знаю уж, ты ли сама или дети твои тут наложили, но тут просто не дохнешь от дерьма». Та отвечает: «Клянусь апостолом Петром, нет тут нигде такой мерзости, разве только сами же вы ее сюда занесли». После чего законник обнаруживает, что его роскошная лисья шуба полностью испорчена.

В ходе дальнейших разговоров проявляется разница между тем, как выбирают слова мужчины и женщины. Маргарита признает, что «граф не очень чист». «Слова никогда дурно не пахнут», но некоторые из них оказываются гадкими и зловонными, «потому что задевают душу нашу больше, чем тело». Запрет наложен в первую очередь на слово «дерьмо»: собеседники пользуются эвфемизмами. На всю книгу найдется всего один пример употребления этого слова – оно раздается из уст адвоката. Его собеседница, хоть она и простолюдинка, заменяет это слово «мерзостью». На самом деле, именитая писательница знает, что в ее мире это очень деликатный момент. В первой версии истории сквернословила горничная. В следующем варианте текста писательница старается не вкладывать плохих слов в уста женщин, поясняя, что женщины любят посмеяться над подобными вещами из лицемерия, что несовершенство человеческой природы мешает им демонстрировать добродетель⁹⁶. У дам высшего общества в моду входит стыдливость, понимаемая как сокрытие функций телесного низа (причем о некоторых сопряженных с ними удовольствиях не умалчивается). Под влиянием дам и мужчины из этих кругов начинают вести себя приличнее. Дворянин из Ле-Мана Жак Таюро, автор «Диалогов», вышедших в свет до 1555 года, как бы призывает к этому, критикуя «итальянствующее» окружение Генриха II, поскольку, чтобы сделать карьеру, каждый должен орошать собеседников «придворной святой водой», то есть заверять их в преданной дружбе⁹⁷. Тем не менее очень грубая речь и вольные манеры мужского поведения остаются вполне приемлемыми на протяжении всего XVI века. Об этом в избытке написано у Брантома в «Жизнеописаниях знаменитых женщин».

Маргарита Наваррская – единственная писательница той эпохи. Ее многочисленные собратья-мужчины пишут в манере, свойственной их полу. Часто они стараются рассмешить читателя. Излишне уточнять, что им и читателям представляется смешным одно и то же. Это, среди прочего, любовные приключения, ненасытный сексуальный пыл женщин, прожорливые и похотливые служители церкви, а также «веселые материи». Использование этой темы в качестве источника смеха не новость, ее вовсю эксплуатировали авторы средневековых фарсов. Принципиально ново в эпоху Возрождения нарастающее напряжение между повсеместным присутствием этих «веселых материй» в повседневной жизни и постепенный отказ от разговоров на тему всего, что «ниже пояса». У писателей-мужчин – например, Рабле – зубоскальство на эту тему достигает гигантского размаха: при помощи смеха они борются против стирания традиций агрессивной маскулинности. Писатели защищают субстанции и запахи, глубинно связанные с мужской сексуальностью. Скатологические и гривуазные ритуалы из их молодости, вне зависимости от социального происхождения, приучили их к крепким словам, которые они потом использовали в своих текстах и таким образом передавали следующим поколениям. Тем не менее, чувствуя происходящие изменения, все неприличие они все чаще вкладывают в уста представителей городских и особенно деревенских низов: так можно продолжать развлекаться, не навлекая на себя излишнего гнева строгих моралистов и честных женщин, от которых приличия требуют скрывать свои удовольствия.

Первый писатель XVI века Филипп де Виньоль (1471–1528) пишет свои «новеллы» в Метце, городе, который в ту пору не подчинялся французским властям. Герои этого типичного буржуа, торговца сукном, который знает цену деньгам, – горожане и крестьяне окрестных деревень. Женщин он описывает достаточно уважительно, потому что они ведут дом, много работают, дают дельные советы мужьям. Часто на страницах его книг женщинам приходится страдать от сексуальных домогательств. Относятся ли они к этому так же легко, как супруг простушки, которая согласилась на секс с кюре, полагая, что это обязательная часть натурального налога в пользу Церкви? Ее муж пригласил священника к ним на обед и в отместку, в качестве наказания, с ликованием дал ему выпить мочи своей жены, сказав следующее: «Это прекрасное белое вино с виноградника, с которого вы получили десятину». Впрочем, автор весьма увлечен скатологическими шутками, которые составляют главную часть десятков его историй. Город Метц очень грязный, как только стемнеет, улицы его превращаются в отхожие места. Экскременты становятся предметом шуток, которые в наши дни вызывают скорее смущение, нежели взрывы хохота. Так, один крестьянин, решив отомстить слуге, испражняется в его шапку. Реакция товарищей, когда тот надел ее себе на голову, указывает все же на отвращение, вызываемое запахом: «Фи, фи! Черт подери, фи! Что, черт возьми, так воняет? – Я полагаю, что вы обделались». В другой истории высмеивается деликатность нравов одного дворянина, попавшего в неловкое положение. Будучи одержим чистотой и не желая запачкать рук, он требует, чтобы стаканы всегда были вымыты. Если кто-то посторонний коснется его двери, он требует, чтобы она была немедленно вычищена. И вот случилось несчастье – он коснулся пальцем собственного кала. В смятении он решает отрубить этот палец. И так как это оказалось больно, он взял его в рот⁹⁸.

Напрашиваются два вывода. Первый – что в те времена уже существовали новые нормы приличия и чистоты, хотя они и могли еще восприниматься как оригинальная шутка. Второй вывод помогает понять механизм телесной нечистоты и самозаражения: экскременты становятся грязью, лишь когда они выходят из тела, как видим из безумной реакции дворянина, готового отрубить себе палец, ставший для него отвратительным⁹⁹. С их помощью можно также посягать на чужую территорию – как, например, в случае с шапкой слуги, где очутились экскременты человека, желавшего отомстить. В высшей степени изящен триумф рогоносца, подавшего распутному священнику мочи своей жены в качестве вина. Чтобы вызвать смех тогдашней публики, нужно, чтобы любовник был унижен, проглотив нечто вышедшее из тела женщины, которой он обладал.

К середине XVI века писателей становится все больше. Помимо историй Маргариты Наваррской, любители словесности могли читать произведения Бонавентюра Деперье, ее слуги и секретаря. Его шутки – шутки гуманиста эпикурейского толка – более изящны и легки, в них редко встречаются намеки на неприятные запахи и т. п. Самое большее, что он себе позволяет, это отсутствие вкуса. Молодую вдову целуют «по-итальянски», что тогда было во Франции в новинку, уточняет писатель. Узнав, что на Апеннинском полуострове так целуются только проститутки, вдова подает в суд на обидчика. Обвиненный в том, что сунул язык в рот дамы, ответчик вызывает хохот судей своим восклицанием: «Но зачем же она открыла рот, дура такая?» В результате каждая из сторон осталась при своем. Развеселившись, судьи добавили условие: в следующий раз дама должна будет во время поцелуя сжать челюсти¹⁰⁰.

Другие авторы продолжают скатологическую и ольфактивную линию. В опубликованных около 1555 года «Диалогах» сельского дворянина Жака Таюро много намеков на неприятные запахи: например, от толстого слуги «несет козлом» или же упоминается некий бесстыдник, который снимает обувь, «погружая компанию в сладкий и исключительно полезный аромат своих ног». Как и Филипп де Виньоль, Таюро проповедует превосходство высших слоев общества над низшими, над народом, «этими дурнями, неотесанными ветропрахами». Такого же мнения придерживается и анонимный автор «Авантюрных сказок» (1555). Он высмеивает крестьян за их невежество, неумение себя вести и в первую очередь за исходящий от них запах. Тридцать восьмая сказка рассказывает необычную историю любви богатого деревенского парня и дочери благородного работящего землевладельца. Барышня дарит своему другу надушенные перчатки. Он же, «привыкший лишь к запаху свиней», носит их не снимая, в том числе когда чистит хлев. Он говорит, что любит свою суженую «даже больше, чем лучшую из своих коров»¹⁰¹.