Kitabı oxu: «Квантовая психология. Как программное обеспечение мозга формирует вас и ваш мир»

Quantum Psychology

Copyright © 1990 Robert Anton Wilson

Публикуется с разрешения Writers House LLC и Synopsis Literary Agency.

© ООО Книжное издательство «София», 2020

Введение

Как писатель, Роберт Антон Уилсон обладал замечательным талантом: он умел легко и увлекательно вводить ничего не подозревающих читателей в особое, восприимчивое состояние сознания, в котором их можно было заставить подвергнуть сомнению любые бессознательно созданные представления о реальности.

Книги Уилсона предлагают литературный эквивалент психоделического опыта: они способны расширять сознание и трансформировать жизнь не хуже какого-нибудь мощного зелья, за которым надо ездить в джунгли Амазонки. Иначе говоря, его книги эффективно устраняют вашу уверенность в чем бы то ни было и заставляют вас переоценить этот мир, увидев его в великолепной новой перспективе.

Многие люди, как и я, связывают свое изначальное психологическое «пробуждение» с чтением психоактивных книг Уилсона. Его автобиографическая работа «Космический триггер» не только помогла мне уразуметь концепцию «множественных реальностей», но и вдохновила меня самого стать писателем и исследователем сознания, когда я был еще подростком. Уилсон написал введение к моей первой книге «Порождение ума» (Brainchild), и мне видится некая кармическая петля в том, что сейчас я имею честь написать введение к одной из его книг.

«Квантовая психология», которая считается одной из важнейших работ Уилсона, многих людей пробудила к более высоким состояниям сознания. Я думаю, что это одна из самых блестящих книг, когда-либо написанных, но прежде чем войти в ее золотые врата, я должен сначала предупредить вас: после ее прочтения вы изменитесь навсегда.

Ваша нервная система определяет вашу реальность

Уилсон подводит нас к мысли о том, что к названиям всех наук следовало бы приставить «нейро-», чтобы получились «нейрофизика», «нейрохимия», «нейроастрономия» и т. д., поскольку все может быть познано только через призму нервной системы человека. В целом соглашаясь с «копенгагенской интерпретацией» квантовой физики, Уилсон утверждает, что мы никогда не сможем непосредственно испытать «глубокую реальность» и все, что мы когда-либо способны познать – при помощи наших органов чувств или наших технологий, – это «экзистенциальная реальность»: то, что мы можем пережить в этом мире через наши тела или инструменты.

У нас никогда не будет даже чистой нейробиологии – науки о нервной системе, а может быть только «нейронейробиология» – наука о нервной системе, воспринимаемой через призму нервной системы! Уилсон отмечает, что «изучение науки о мозге лучше подготовит вас к восприятию квантовой теории, чем изучение классической физики». Таким образом, Уилсон объединяет квантовую механику с нейронаукой, транзакционной психологией и восточной философией.

Уилсон настойчиво повторяет, что восприятие не пассивный процесс, а скорее «активная интерпретация сигналов». Другими словами, чувственное восприятие (то, что мы видим, слышим, обоняем, осязаем и пробуем на вкус) – это по своей сути творческое событие, и каждый человек является художником в своем повседневном, обыденном взгляде на мир. Уилсон показывает, что такое понимание восприятия похоже на «закон» квантовой физики, согласно которому «наблюдатель не может быть исключен из описания наблюдаемого».

Мы знаем, что любой инструмент, который мы используем для измерения какого-либо явления, определяет способ восприятия этого явления, иногда с кажущимися противоречивыми результатами. Например, в квантовой физике эта проблема измерения создает классическую философскую дилемму о том, «является» ли свет «частицами» или «волнами».

История о слепцах и динозавре в интерпретации Р. А. Уилсона. Иллюстрация из его книги «Прометей восставший» (в русском издании – «Психология будущего»).

Если признать оба типа измерений выражениями разных типов истины – как в притче о слепцах и динозавре, – похоже, эту странную загадку можно решить. Извечная классическая дуалистическая проблема единства «сознания» и «тела» (или отличия одного от другого) исчезает, если мы мыслим в терминах «организма-как-целого» – как физики мыслят о «пространстве» и «времени» в терминах «пространственно-временно́го континуума», а не как о двух физически разных сферах.

Квантовая реальность системы «сознание – тело»

Как Уилсон совершенно ясно дает понять, тщательное изучение «материи» и «сознания» в конечном счете заставляет нас усомниться в том, что мы обычно считаем «реальностью». Он исследует общепринятое представление о том, что мы живем в «ньютоновской вселенной» – то есть в мире, управляемом причинно-следственной механикой классической физики, – и показывает, как знаменитые «проблемы» и странные «парадоксы», а также «общие философские загадки квантового мира» часто проявляются в нашей повседневной жизни.

Уилсон показывает нам, что уразуметь логику квантовой физики не так сложно, как утверждают многие физики, и что понимание недвойственной природы реальности поможет нам стать умнее и счастливее. Он проводит очень интересные параллели между «неопределенностью» как термином квантовой физики и той неопределенностью, с которой мы сталкиваемся в окружающем нас мире.

Уилсон напоминает нам, что те люди, которые лучше всего реагируют на «плацебо», обычно также чаще других демонстрируют то, что психолог Карл Юнг назвал «синхронистичностью», – осознанное восприятие личностно значимых совпадений. Это очень интересная корреляция, и так называемая «проблема сознания и тела», которая веками обсуждалась психологами и философами, кажется, может быть решена путем замены аристотелевской («либо – либо») логики на квантовую логическую модель перевода информации, т. е. замены дуалистических слов «сознание» и «тело» более точным термином «психосоматическое единство».

Одна из главных идей, которые Уилсон развивает в этой книге, – важность общения на «языке-прим», то есть языке исключительно описательном, в котором не используется «идентификационный» глагол «является». Это значительно повышает точность коммуникации, поскольку позволяет избежать передачи ошибочного чувства уверенности. Уилсон утверждает, что любой достаточно полный анализ реальности должен отказываться от аристотелевской уверенности и принимать модели, основанные на вероятностях.

Импринтирование, кондиционирование и обучение

Уилсон проводит важное различие между тремя основными способами, которыми нервная система человека усваивает новую информацию, – «импринтированием», «кондиционированием» и «обучением». Эта идея была разработана на основе теорий психолога Тимоти Лири.

Одним из самых важных вкладов Лири в психологию была его революционная модель восьми «контуров» мозга, которую Уилсон развивает в этой и других своих книгах. Эта блестящая теория помогла мне понять поведение человека, различные состояния сознания и мои собственные психоделические переживания лучше, чем традиционные модели психики по Фрейду, Юнгу, Маслоу или Грофу.

Лири постулировал, что существует восемь основных типов разума, и старался показать, что жизнь на Земле развивается по той же схеме, что и многие другие динамические процессы во Вселенной, будь то жизненные циклы звезд, заживление раны или развитие человека. Действие сформулированного Лири Закона Октав можно наблюдать во всех аспектах человеческого поведения, а также в эволюции жизни и сознания в космосе.

Находя проявления Закона Октав как в сфере мистики, так и в сфере науки, Лири и Уилсон демонстрируют, что человеческий мозг как носитель сознания состоит из восьми фундаментальных «контуров» – отдельных разумов, которым соответствуют восемь различных «я» со своими «туннелями реальности». Уилсон очень ясно и остроумно описывает их в этой книге.

Первые четыре мозговых контура направлены на выживание и создание прочного основания в физической реальности. В этих контурах импринтируются (отпечатываются) условия окружающей среды на ранних стадиях человеческого развития со всеми их положительными и отрицательными ассоциациями, имеющими долгосрочные психологические последствия.

Повторяющиеся в процессе нашего развития события создают «условные рефлексы», которые могут усиливаться или ослабляться последующим опытом. Согласно Уилсону, импринтирование и генетика играют важнейшую роль в определении моделей поведения человека, а кондиционирование (воспитание) и обучение модифицируют эти модели, но редко радикально изменяют генетически импринтированные императивы. Переимпринтирования первых четырех контуров, как объясняет Уилсон, можно достичь путем приема психоделиков и других техник изменения сознания, активирующих высшие контуры мозга. Обучение – самый слабый и нестойкий из этих трех основных типов обработки информации, доступных нам, но оно служит источником самой большой и быстро растущей сферы человеческих знаний.

Информация и знания удваиваются все быстрее и быстрее

Уилсон показывает, как общий объем информации, обрабатываемой человеческой нервной системой на нашей планете, удваивался за все более короткие и короткие промежутки времени на протяжении всей истории. Это ускорение со временем становится все более очевидным.

Например, этноботаник Теренс Маккенна тоже говорил об ускоряющемся процессе культурной и технологической эволюции, ведущем нас к тому, что он назвал «бесконечной экспансией новизны», или к «трансцендентальной цели в конце истории», и это похоже на то, что изобретатель и технолог Рэймонд Курцвейл и другие в настоящее время называют приближающейся Сингулярностью.

Курцвейл и другие «трансгуманисты» говорят о том, что наш технический прогресс неизбежно ведет нас в мир, который воистину превосходит все наши самые смелые ожидания. Например, по мнению Курцвейла, у которого солидный послужной список в сфере прогнозирования достижений технологии, человеческий интеллект скоро станет качественно неотличимым от искусственного, машинного интеллекта, а там уже недалеко до их слияния и той самой Сингулярности. Этот загадочный термин позаимствован из физики. Он описывает место, в котором нарушаются все известные физические законы (например, внутри коллапсирующей звезды) и больше ничего невозможно предсказывать, поскольку в игру вступают совершенно новые переменные. Это соответствует «культурной актуализации» восьмого контура мозга, которую Уилсон объясняет в настоящей книге.

Прогресс в области искусственного интеллекта, постоянно развивающийся Интернет, передовая робототехника, нанотехнологии, трехмерная печать, автомобили без водителя, частные беспилотники, легальный каннабис и все прочие невиданные технологии и научные открытия, о которых ежедневно говорят в теленовостях, – все это побуждает нас переосмыслить, что значит быть человеком, и задуматься о том, что́ может развиться из человека далее. Все высшие контуры системы восьми разумов в настоящее время достигают беспрецедентного уровня технологического мастерства, как и предсказывалось в книгах Уилсона.

Мне было бы очень любопытно увидеть реакцию Уилсона на клоунаду современной политики (его политические высказывания часто были необычайно проницательными и весьма саркастическими), а также на научно-технические чудеса, которые мы сегодня наблюдаем. Впрочем, я не думаю, что Уилсон был бы слишком удивлен тем, что происходит в современном мире, поскольку он предвидел многое из этого в своих пророческих книгах.

В «Квантовой психологии» Уилсон пишет, что промежутки времени, за которые объем информации, генерируемой человеком, удваивался, на протяжении всей истории человечества постоянно сокращались. Этим вопросом вплотную занимался изобретатель и философ Бакминстер Фуллер, создавший знаменитую «Кривую удвоения знаний». Когда-то для такого удвоения требовалось 1500 лет, а со временем стало хватать и 18 месяцев. Уилсон писал об этом в 1990 году, а вскоре развитие Всемирной Паутины еще сильнее подстегнуло этот процесс. В обозримом будущем общий объем знаний человечества станет удваиваться каждый час, а затем каждую минуту – и можно только гадать, к чему все это в конечном счете приведет.

Выполняйте вместе с друзьями упражнения для изменения мозга

Важной частью процесса саморазвития, который Уилсон предлагает читателю, может стать выполнение упражнений в конце каждой главы. Упражнения делают уроки, содержащиеся в книге, практическими и интерактивными – и это единственный реальный способ изучения материала на всех уровнях тела и нервной системы.

«Квантовая психология» – книга довольно веселая. Уилсон был блестящим сатириком, дзэн-трикстером, мастером пранка и даже имел небольшой опыт эстрадного комика. Читая книги Уилсона, важно помнить, что все не такое, каким кажется на первый взгляд, и что нет одного-единственного «на самом деле»: реальность множественна.

Согласно Уилсону, любой акт восприятия можно сравнить с азартной игрой, основанной на бессознательной оценке вероятностей. Он предлагает оригинальное (и очень необходимое) слово «некневсе» (sombunall), что означает «некоторые, но не все» (some but not all). Уилсон стремится к повышению точности коммуникации, стараясь побольше употреблять слово «возможно» и поменьше – слово «является». Он постоянно напоминает нам о том, что значительная часть наших восприятий обязана своим происхождением нашим предубеждениям и действительно имеют смысл только те заявления, которые можно эмпирически проверить и определить как истинные либо ложные.

Я скучаю по Роберту Антону Уилсону, по Бобу, как его называли друзья. Мне посчастливилось быть одним из них, и Боб сыграл важную роль в моей карьере писателя. Мы познакомились вскоре после того, как я закончил свою первую книгу «Порождение ума», в 1988 году. Я подошел к нему после его лекции и спросил, не мог бы он написать хвалебный отзыв для задней стороны обложки моей книги, которая скоро будет опубликована. Боб сказал: «Возможно». Мне показалось, что он не слишком горит желанием это сделать. Я подумал, что, наверное, молодые писатели все время надоедают ему, прося таких отзывов. Но Уилсон сказал, чтобы я попросил своего издателя прислать ему экземпляр книги.

Я попросил, издатель прислал – и вообразите мое удивление и счастливое восхищение, когда оказалось, что Уилсон написал к книге введение на целых одиннадцать страниц!

Затем, в 1989 году, я переехал в Лос-Анджелес, где в то время жили Боб и его жена Арлен, и начал регулярно посещать еженедельные собрания у них дома, на которых люди небольшой группой вместе читали книги и обсуждали различные идеи, расширяющие сознание. Мы читали практически всё, что написал Джеймс Джойс, «Песни» Эзры Паунда, сочинения друг друга, а также художественные книги Боба. Мы смотрели фильмы Орсона Уэллса и беседовали о квантовой физике и «политике приматов». А потом, уже в середине 1990-х годов, мы оба переехали в район Санта-Крус в Северной Калифорнии.

Я продолжал посещать еженедельные собрания в доме Боба, пока они не закончились за несколько недель до его смерти. Он оставался таким же мудрым и остроумным, как всегда, до самого конца. Я видел Боба в среднем примерно раз в неделю в течение семнадцати лет, и он, как я уже сказал, сыграл огромную роль в моей писательской карьере. Он очень поддерживал мое стремление писать. Боб присылал мне письма, чтобы подбодрить меня в трудную минуту, и даже пару раз присылал мне деньги, когда я был не в состоянии заплатить за квартиру. Я всегда буду благодарен ему за его великий ум и сострадательное сердце.

У Боба была сверхъестественная способность воспринимать вещи, которые замечают немногие. Он обладал необычайно широким умом, невероятной памятью и поистине энциклопедическими познаниями во многих областях – от литературы и психологии до квантовой физики, буддизма и нейронауки – и служил живым примером «неофилии» (любви к новому).

Боб был также очень креативен и точен в употреблении языка, и у него был свой уникальный стиль юмора, со скрытыми шутками и хитрыми загадками, которые он использовал, чтобы помогать людям войти в освобожденное состояние «пробуждения» или «просветления» – чистого «осознания без ума», позволяющего перепрограммировать мозг на новые возможности.

Несмотря на некоторые серьезные личные проблемы на протяжении многих лет, Боб всегда сохранял оптимистичный и веселый взгляд на жизнь. Независимо от обстоятельств и вплоть до его последних мгновений он всегда заставлял меня улыбаться каждый раз, когда я встречался с ним. Все, кому посчастливилось знать его, соглашаются с тем, что в Роберте Антоне Уилсоне было нечто действительно волшебное.

Дэвид Джей Браун, 16 октября 2015 года, Бен-Ломонд (Калифорния)

Вводное замечание

В каждой главе этой книги есть упражнения, которые помогут читателю осмыслить и «интернализировать» (научиться применять) принципы квантовой психологии. В идеале она могла бы стать учебным пособием для группы, которая собирается раз в неделю, чтобы совместно выполнить упражнения и обсудить их применение в повседневной жизни.

Я использую «рассеянную» технику писателей-суфиев. Отдельные темы в этой книге рассмотрены не в линейном, «логическом» порядке, а в порядке нелинейном, психо-логическом, рассчитанном на прокладывание новых путей мышления и восприятия. Эта техника должна способствовать процессу «интернализации».

Вместо предисловия. Исторический глоссарий

Опасно понимать новые вещи слишком быстро.

Джосайя Уоррен. Истинная цивилизация*¹

Многим читателям отдельные части этой книги покажутся «материалистическими», а тот, кто не любит науку (и «понимает» новые вещи очень быстро), может даже решить, что книга имеет научно-материалистический, а то и «сциентистский» уклон. Что любопытно, другие части другим читателям покажутся «мистическими» (или даже «хуже чем мистическими»), и эти люди могут счесть, что книга имеет уклон оккультный или даже солипсический.

Эти мрачные предсказания я делаю с большой уверенностью, основываясь на опыте. Я так часто слышал, как меня называли материалистом и мистиком, что в конце концов понял: как бы я ни менял свой «подход» от одной книги к другой, стараясь избежать этого, всегда найдутся люди, которые сильно преувеличат или чрезмерно упростят то, что я пытался сказать. С этой проблемой, похоже, сталкивался не только я – нечто подобное происходит в большей или меньшей степени с каждым писателем. Как доказал Клод Шеннон в 1948 году, «шум» проникает в любой канал коммуникации, как бы ни был устроен последний.

В электронных средствах коммуникации (телефон, радио, ТВ) шум принимает форму интерференции, наложения каналов и т. п. Когда по ТВ показывают футбольный матч, именно по этим причинам в самый решительный момент в трансляцию иногда может вклиниться голос какой-то женщины, объясняющей молочнику, сколько галлонов молока ей нужно будет на этой неделе.

При печати шум появляется в первую очередь как «опечатки» – пропавшие слова, части предложения, которые вдруг оказываются совсем в другом абзаце, неправильно понятые авторские правки, изменяющие одну ошибку на другую, и т. п. Как-то мне рассказывали о сентиментальном романе, который в авторском варианте оканчивался словами: «Он поцеловал ее под безмолвными звездами» (He kissed her under the silent stars). Каким же было удивление читателей, когда в напечатанной книге они увидели такую концовку: «Он дал ей пинка под безмолвными звездами» (He kicked her under the silent stars)! Есть еще один вариант концовки этого старого анекдота, более забавный, но менее правдоподобный: «Он дал ей пинка под лестницей в подвале» (He kicked her under the cellar stairs).

В одной из моих предыдущих книг профессор Марио Бундж превратился в профессора Марио Мунджа, и я до сих пор не понимаю, как это случилось, хотя сам я виноват не меньше наборщика. Я писал книгу в Дублине (Ирландия), где статья профессора Бунджа была передо мной, а гранки правил в Боулдере (штат Колорадо, США) во время лекционного турне и статьи у меня с собой не было. Цитаты из Бунджа в книге переданы правильно, но его фамилия превратилась в «Мундж». Так что я прошу прощения у профессора (и очень надеюсь, что в этом абзаце его имя будет напечатано правильно, – иначе такой ничтожный типографский шум еще больше обидит старого доброго Бунджа, да и читатель ничего не поймет…).

В разговоре шум может возникнуть из-за отвлекающих внимание звуков, оговорок, иностранного акцента и т. п. Когда человек говорит: «Я просто ненавижу этого напыщенного психиатра» (I just hate a pompous psychiatrist), слушателям может показаться, что он произнес: «Я только что съел напыщенного психиатра» (I just ate a pompous psychiatrist).

Любого рода коммуникационные системы преследует также и семантический шум. Человек может искренне сказать: «Я обожаю футбол». Слушатели могут нейросемантически сохранить эту информацию в своем мозгу под совершенно разными категориями, хотя каждый расслышит его правильно. Кто-то воспримет этого человека как любителя поиграть в футбол, а другой – как завзятого болельщика.

Из-за семантического шума вас даже могут принять за сумасшедшего, как это случилось с доктором Полом Вацлавиком (он приводит этот пример в нескольких своих книгах). Доктор Вацлавик впервые обратил внимание на психотомиметическую функцию семантического шума, когда устраивался на работу в одну психиатрическую больницу.

В приемной перед кабинетом главного психиатра за столом сидела женщина. Доктор Вацлавик решил, что это секретарь.

– Я Вацлавик, – объявил он, предполагая, что секретарю известно о том, что он должен прийти.

– А я вас так не называла, – ответила женщина.

Немного обескураженный, доктор Вацлавик воскликнул:

– Но это я!

– Тогда почему вы это отрицаете?²

Доктору Вацлавику в этот момент ситуация представилась совершенно не так, как было на самом деле. Женщина вовсе не была секретарем. Он классифицировал ее как пациентку-шизофреничку, которая случайно забрела в помещение для персонала. Естественно, он стал «обращаться» с ней очень осторожно.

Его новое предположение кажется вполне логичным, не так ли? Только поэты и шизофреники изъясняются на языке, который не поддается логическому анализу. Причем поэты, как правило, не используют этот язык в будничном разговоре, да еще так спокойно и непринужденно. Поэты произносят экстравагантные, но при этом изящные и ритмичные фразы – чего в данном случае не было.

Но забавнее всего то, что и сам доктор Вацлавик показался этой женщине явным шизофреником. Дело в том, что из-за шума она услышала совершенно другой диалог.

Странный человек подошел к ней и заявил: «Я не славянин» (I am not Slavic). Многие параноики начинают разговор с такого рода утверждений – для них они имеют жизненно важное значение, хотя остальным людям могут казаться странными.

– А я вас так не называла, – ответила она, стараясь успокоить его.

– Но это я! – парировал странный человек и сразу же вырос в ее понимании от параноика до параноидального шизофреника.

– Тогда почему вы это отрицаете? – резонно спросила женщина и начала «обращаться» с ним очень осторожно.

Каждый, кому приходилось разговаривать с шизофрениками, знает, как чувствуют себя оба участника подобного разговора. Общение с поэтами обычно не причиняет такого беспокойства.

В дальнейшем читатель заметит, что у этого коммуникационного сбоя гораздо больше схожести со многими известными политическими, религиозными и научными дебатами, чем нам обычно кажется.

Пытаясь свести к минимуму семантический шум (и зная, что не смогу избежать его совсем), я предлагаю своего рода исторический глоссарий, в котором объясняется «технический жаргон» этой книги. Я надеюсь, из него станет ясно, что я не придерживаюсь ни одной из точек зрения, которые оспариваются в традиционных (доквантовых) дебатах, постоянно раздирающих академический мир.

Экзистенциализм берет начало от Сёрена Кьеркегора. Для него это слово означало: 1) отказ от абстрактных терминов, столь любимых большинством западных философов; 2) предпочтение определительных слов и понятий в отношении конкретных индивидуумов и их конкретного выбора в реальных жизненных ситуациях; 3) новый хитроумный способ защиты христианства от нападок рационалистов.

Например, фраза «Правосудие – это когда люди стараются как можно точнее исполнять волю Божию» содержит в себе как раз ту абстракцию, какую экзистенциалисты считают помпезной тарабарщиной. Кажется, что-то сказано, но если вы попытаетесь рассудить какое-то дело, руководствуясь только этой фразой, то обнаружите, что она скорее запутывает, чем помогает. И вам захочется чего-то более практичного. Даже фраза «Правосудие в принципе может свершиться, когда суд искренне пытается мыслить непредубежденно» вряд ли удовлетворила бы экзистенциалиста. А вот предложение «Люди используют слово «правосудие», чтобы обосновать оскорбления, которые они наносят друг другу» звучит уже вполне приемлемо для экзистенциалиста-ницшеанца.

Связь между Ницше и Кьеркегором остается исторической загадкой. Ницше жил позже Кьеркегора, но никто не знает, читал он его или нет; сходство между ними может быть чистым совпадением. Экзистенциализм Ницше 1) также атаковал поверхностные абстракции традиционной философии и многое из того, что кажется «здравым смыслом» (например, он отвергал такие термины, как добро, зло, «реальный мир» и даже эго); 2) также предпочитал анализировать ситуации реальной жизни, но делал упор на волю там, где Кьеркегор большее значение придавал выбору; 3) скорее нападал на христианство, чем защищал его.

Говоря коротко – слишком коротко, и потому, наверное, не совсем точно, – когда вы решаете, как поступить, и убеждаете себя и других, что вы «обдумали все логически», у экзистенциалистов тотчас возникают подозрения. Кьеркегор настаивал бы, что вы сделали выбор, полагаясь на «слепую веру» того или иного рода (например, веру в христианство, веру в научно-популярные статьи, веру в Маркса и т. д.). Ницше сказал бы, что у вас как у биологического организма есть воля к определенному результату и вы просто «рационально обосновали» свои биологические устремления. Задолго до Доказательства Гёделя³ в математике экзистенциализм признавал, что мы никогда не «доказываем» свои предположения полностью, мы всегда останавливаемся где-то на ступеньках бесконечной лестницы, которую нужно преодолеть для тотального логического «доказательства» чего бы то ни было. Вот простой пример. Вы пытаетесь доказать утверждение «я имею столько-то долларов в банке». Вроде бы никаких проблем, но какая бездна разверзается перед вами, если вы задумаетесь, что означает «иметь что-либо»! (Я думаю, что я «имею работающий компьютер», но в любой момент может оказаться, что я «имею компьютер неработающий».)

Фраза «Джордж Вашингтон был президентом два срока» обычному человеку кажется доказанной, если ее подтверждает справочник. Но такое «доказательство» требует веры в справочники – а эта вера как раз и отсутствует во многих теориях, «пересматривающих» историю.

Сартр тоже отвергал абстрактную логику, придавая большое значение выбору, но он склонялся к марксизму и пошел дальше Кьеркегора и Ницше в критике терминов, на которые нет конкретных ссылок. Например, в одном знаменитом (и типичном для него) пассаже Сартр отвергает фрейдовскую концепцию «латентной гомосексуальности», заявляя, что человека можно называть гомосексуалистом только в том случае, если он совершает гомосексуальные действия. Мы неправильно используем язык, когда предполагаем, что в тех, кто не совершает гомосексуальных действий, есть некая ненаблюдаемая «сущность гомосексуальности».

Придавая большое значение выбору, Сартр также заявлял, что человека нельзя называть гомосексуалистом (вором, святым, антисемитом и т. д.), не ссылаясь на конкретные случаи. «У Мэри в прошлом году была лесбийская связь», «В пятницу Джон стащил шоколадку», «Робин трижды подал монетку нищему», «Ивлин что-то сказала против своих квартирных хозяев-евреев два года назад» – все это, согласно Сартру, правомерные высказывания. Но приписывать этим людям какую-то «сущность» уже неправомерно. Только после смерти человека, утверждал Сартр, мы можем с определенностью сказать: «Она была лесбиянкой», «Он был вором», «Он был милосердным», «Она была антисемиткой» и т. д. Пока остается жизнь и выбор, у людей нет никакой «сущности» и каждый может неожиданно измениться. (Ницше, подобно Будде, зашел еще дальше, утверждая, что у нас даже нет «эго», то есть единого неизменного сущностного «я».)

Один из постулатов экзистенциалистской теории гласит: «Существование предшествует сущности».

Это значит, что у нас нет той врожденной метафизической «сущности», или «эго», которую приписывают человеку в большинстве философий⁴. Прежде всего, мы существуем и вынуждены делать выбор. Пытаясь понять или описать наш экзистенциальный выбор, люди приписывают нам те или иные «сущности», но эти «сущности» остаются не более чем словами-ярлыками.

Никто не знает, к какой категории отнести Макса Штирнера – глубокого и сложного мыслителя, в учении которого причудливо смешиваются признаки атеизма, анархизма, эгоизма, дзэн-буддизма, аморализма, экзистенциализма и даже объективизма Айн Рэнд. Штирнер тоже не любил абстракции, не подкрепленные конкретными ссылками (то есть «сущности»), и называл их «призраками». Кстати, это слово мне безумно нравится⁵. Но если я употребляю этот термин, это отнюдь не означает, что я всецело принимаю штирнеровскую философию (или антифилософию). Как и то, что я использую экзистенциалистские термины, вовсе не свидетельствует о полном согласии с Кьеркегором, Ницше или Сартром.

Эдмунд Гуссерль находится где-то между экзистенциализмом и феноменологией. Отвергая традиционную философию столь же решительно, как и экзистенциалисты, Гуссерль пошел еще дальше и отверг вообще все концепции «реальности», кроме феноменологической – той, что основана на опыте. Если я вижу розового слона, говорил Гуссерль, этот розовый слон входит к сферу человеческого опыта не меньше, чем тщательные измерения, сделанные ученым в лаборатории (хотя слон занимает другую область человеческого опыта и, вероятно, не так важен для человечества в целом – если только о нем не будет, например, написана великая поэма).

Гуссерль, оказавший благодаря этому большое влияние на социологию и некоторые отрасли психологии, также придавал особое значение творчеству в каждом акте восприятия (например, роль мозга как мгновенного интерпретатора данных, что отмечал и Ницше).

Йохан Хёйзинга, голландский социолог, изучавший игровой элемент в человеческом поведении, заметил, что мы живем по правилам игры, которые не всегда осознаем и не всегда можем выразить словами. Иначе говоря, мы не только интерпретируем данные по мере их получения; мы быстро и бессознательно «подгоняем» данные к существующим аксиомам или правилам игры нашей культуры (субкультуры).

Вот пример.

Полицейский на улице избивает человека дубинкой. Наблюдатель А видит, как Закон и Порядок выполняет свою функцию, сдерживая насилие встречным насилием. Наблюдатель Б видит, что у полицейского белая кожа, а у человека, которого избивают, – черная, и приходит к несколько иным заключениям. Наблюдатель В прибыл на место раньше и видел, что человек, прежде чем получить первый удар дубинкой, навел на полицейского пистолет. Наблюдатель Г слышал, как полицейский сказал: «Держись подальше от моей жены» – и, таким образом, видит совсем другой смысл ситуации. И так далее…

Феноменологическая социология многое позаимствовала как у Гуссерля и Хёйзинги, так и у экзистенциализма. Отрицая абстрактную платоновскую «реальность» (единственную), социологи этой школы признают лишь социальные реальности (множественные), определяемые человеческими взаимодействиями и «правилами игры» и ограниченные пропускной способностью человеческой нервной системы.

Этнометодология, в значительной степени творение доктора Чарльза Гарфинкеля, сочетает в себе самые радикальные теории современной антропологии и феноменологической социологии. Признавая социальные реальности (множественные), которые она называет эмическими реальностями, этнометодология показывает, что восприятие каждого человека, в том числе и восприятие социологов, считающих, что они способны изучать общество «объективно», всегда есть ограничения, дефекты и бессознательные предубеждения эмической реальности (или общественной игры) наблюдателя.

Феноменологи и этнометодологи иногда признают и этическую реальность – что-то вроде старомодной «объективной реальности» традиционной (доэкзистенциалистской) философии и древних суеверий, ставших в наше время «здравым смыслом». Однако подчеркивается, что об этической реальности нельзя сказать ничего вразумительного, поскольку все, что мы можем сказать, имеет структуру эмической реальности – правил нашей социальной игры (особенно нашей языковой игры) – и построено на ней.

Если вы оспариваете это, пожалуйста, пришлите мне полное описание этической реальности, не прибегая к словам, математике, музыке или другим формам человеческого символизма. (Присылайте экспресс-почтой. Я мечтал увидеть такое описание не один десяток лет.)

Экзистенциализм и феноменология повлияли не только на некоторых социологов, но и на многих художников и нескольких радикальных общественных деятелей. Но среди академических философов оба эти направления пользуются дурной репутацией и мало кто признает их влияние на естественные науки. Исследовать это влияние мы и собираемся.

Прагматизм имеет некоторое сходство с экзистенциализмом и феноменологией и родствен им. Эта философия, или метод, исходит главным образом от Вильяма Джеймса – очень сложного ученого, книги которого в одних библиотеках и книжных магазинах стоят в разделе философии, в других – в разделе психологии, а кое-где – в разделе религии. Как и экзистенциализм, прагматизм отвергает призрачные абстракции и большую часть словаря традиционной философии.

Согласно воззрениям прагматизма, идеи имеют смысл только в конкретных человеческих ситуациях, «истина» как абстракция не имеет смысла вообще и самое лучшее, что мы можем сказать о любой теории, – это «Что ж, кажется, эта идея работает, по крайней мере на данный момент».

Инструментализм а-ля Джон Дьюи в целом следует прагматизму, но особо подчеркивает, что достоверность или полезность любой идеи – мы уже избавились от «истины», вы помните? – зависит от инструментов, при помощи которых идея проверялась. По мере улучшения качества инструментов достоверность или полезность той же идеи будет изменяться.

Как и другие теории, которые мы уже обсудили, инструментализм оказал более непосредственное влияние на социологию (а также на теорию образования), чем на физику, хотя в большой степени испытал на себе влияние физики.

Операционализм, созданный нобелевским лауреатом физиком Перси У. Бриджменом, пытается преодолеть возражения «здравого смысла» против теории относительности и квантовой механики и многое заимствует у прагматизма и инструментализма. Бриджмен заявлял, что «здравый смысл» происходит от некоторых догм и спекуляций древней философии – в частности, от платоновского идеализма и аристотелевского учения о «сущностях». Многое из того, что эта философия принимает за аксиомы, в настоящее время выглядит либо неверным, либо недоказуемым.

Здравый смысл, например, предполагает, что утверждение «работа была выполнена за пять часов» может содержать в себе как абсолютную истину, так и объективность. Операционализм же, вслед за Эйнштейном (и прагматизмом), настаивает, что единственное имеющее смысл утверждение об этом измерении времени должно формулироваться так: «Когда я разделял с рабочими одну инерционную систему, мои часы показали интервал в пять часов между началом и концом работы».

Противоречащее утверждение «работа заняла шесть часов» может быть не ложным, а в равной степени истинным, если наблюдатель производил измерение из другой инерционной системы. В этом случае фраза должна строиться так: «Когда я наблюдал инерционную систему рабочих из моего космического корабля (другой инерционной системы, удаляющейся от них), мои часы показали интервал в шесть часов между началом и концом работы».

Операционализм оказал большое влияние на физику, несколько меньшее – на некоторые общественные науки и до сих пор не известен академическим философам, художникам, гуманитариям и т. п. – либо отвергается ими. Странно, что многие из тех, кто не любит операционализм за его «холодность» и «чрезмерную научность», не выказывают тех же претензий к экзистенциализму или феноменологии.

Этого я не могу понять. На мой взгляд, экзистенциализм и феноменология применяют к человеческим отношениям те же критические методы, которые операционализм применяет к физике.

Копенгагенская интерпретация квантовой физики Нильса Бора (еще одного нобелевского лауреата) во многом совпадает с операционализмом, но излагается еще более радикальным языком. Согласно Бору, как «здравый смысл», так и традиционная философия оказались неспособны учитывать данные квантовой механики (и теории относительности), и чтобы понять то, что открыла физика, нам нужно говорить на новом языке.

Новый язык, предложенный Бором, лишен абстракций, которые отвергались экзистенциализмом. Он предлагает давать вещам определения в терминах человеческих операций (к чему призывают прагматизм и операционализм). Бор признавал, что на его понимание этих вопросов оказали влияние экзистенциалист Кьеркегор и прагматик Джеймс. (Странно, что многие ученые явно не подозревают об этом «философском» основании операционализма и называют операционалистский подход просто «здравым смыслом»; точно так же не-ученые называют здравым смыслом платоновскую и аристотелевскую метафизику.)

Общая семантика, продукт польско-американского инженера Альфреда Коржибски, пыталась сформулировать новую, неаристотелевскую логику, чтобы удалить «эссенциалистские», или аристотелевские, правила игры из наших нейролингвистических реакций (речи и мышления) и перенастроить наши мозговые программы на экзистенциалистские и феноменологические концепции – и особенно на квантовую механику. Принципы общей семантики на практике пытается эффективно применять я-прим (английский язык без слова is⁶), созданный Д. Дэвидом Борландом-младшим. Я многим обязан Коржибски и Борланду.

Общая семантика очень сильно повлияла на современную психологию и социологию, но оказала незначительное влияние на физику и сферу образования и практически не затронула те проблемы, которые она старалась разрешить, – вездесущее неосознаваемое невежество и предвзятость человеческих оценок.

Трансакционная психология согласна со всеми вышеупомянутыми системами: мы не можем познать никакой абстрактной «Истины», но лишь относительные истины (с маленькой буквы, во множественном числе), порожденные играми нашего мозга, – ежесекундно мы получаем море сигналов, из которых мозг создает различные модели. В основу трансакционной психологии во многом легли передовые исследования человеческого восприятия, проводившиеся в 1940-е годы в Принстонском университете Альбертом Эймсом.

Трансакционализм также придерживается мнения, что мы не пассивно принимаем данные из Вселенной, а активно «создаем» форму, в которой интерпретируем их, – причем так же быстро, как их принимаем. То есть мы не реагируем на информацию, но переживаем трансакции («сделки») с ней.

Альбер Камю в «Бунтующем человеке» называет Карла Маркса религиозным пророком, который из-за исторического недоразумения лежит на английском кладбище среди неверующих.

Я бы сказал, что по еще одному недоразумению операционализм и копенгагенизм остались в основном «собственностью» физики и других «точных наук», в то время как экзистенциализм и феноменология обрели признание по большей части среди гуманитариев и избранных социологов. Я же сочетаю элементы обеих традиций, так как, на мой взгляд, между ними больше сходства, чем различий.

Кроме того, я вижу фундаментальное сходство между этими традициями и радикальным буддизмом, но пусть оно проявится постепенно в ходе моих рассуждений.

Думаю, я сказал достаточно, чтобы противодействовать тому шуму и помешать ему исказить послание, которое я надеюсь передать читателям. Эта книга не подтверждает абстрактных догм ни материализма, ни мистицизма; она старается ограничиться простым материалом «реальной жизни», который исследуют экзистенциализм, операционализм и те науки, которые задействуют экзистенциалистские и операционалистские методы.

Часть I. Как мы знаем, что́ мы знаем, если мы знаем что-то?

Я не претендую на то, что говорю вам абсолютную правду; я говорю лишь то, что считаю правдой.

Роберт Ингерсолл. Свобода мужчины, женщины и ребенка*

На этой иллюстрации можно разглядеть две разные картинки. Способны ли вы увидеть их одновременно или вам приходится изменять ментальный фокус, чтобы сначала увидеть одну, а потом другую?

«Я вижу убанги в запасе топлива».

У. К. Филдз (см. с. 78)

1. Притча о притче

Саймон Мун, молодой американец, изучавший дзэн в дзэндо (школе дзэн) в Ломпоке (штат Калифорния), совершил непростительную ошибку – прочел «Процесс» Франца Кафки. Этот зловещий роман в сочетании с дзэн-тренировкой оказался не по зубам бедному Саймону. Юношу потрясла, интеллектуально и эмоционально, странная притча о Двери Закона, которая у Кафки появляется ближе к концу повествования. Его так взволновала притча Кафки, что он не мог больше медитировать, потерял самообладание и надолго отвлекся от изучения сутр.

В несколько сжатом пересказе притча Кафки выглядит так:

Некий человек приходит к Двери Закона и просит разрешения войти. Страж не позволяет ему пройти через дверь, но говорит, что если этот человек готов ждать достаточно долго, то, может быть, когда-нибудь в будущем он получит разрешение. Человек ждет и ждет; он стареет; он пытается подкупить стражника. Тот берет деньги, но по-прежнему не пропускает его через дверь. Человек продает все свое имущество, чтобы предложить еще большую взятку. Страж принимает ее, но все-таки не дает человеку прохода. Принимая каждую новую взятку, страж всегда объясняет: «Я делаю это только для того, чтобы ты не терял надежды».

В конце концов человек становится совсем старым и больным, он знает, что скоро умрет. В свои последние минуты, собравшись с силами, он задает вопрос, который мучил его годами.

– Мне сказали, – говорит он стражнику, – что Закон существует для всех. Почему же тогда за все эти годы, что я сидел здесь и ждал, никто больше не пришел к Двери Закона?

– Эта дверь, – отвечает страж, – была создана только для тебя. А сейчас я закрою ее навсегда.

Он захлопывает дверь, и человек умирает.

Чем больше Саймон ломал себе голову над этой аллегорией, или шуткой, или загадкой, тем яснее ему становилось, что он никогда не поймет дзэн, если сначала не поймет эту странную сказку. Если дверь существовала только для этого человека, почему ему нельзя было войти? Если хозяева поставили стражника, чтобы не пропускать человека, то почему они оставили дверь искушающе приоткрытой? Почему стражник закрыл дверь, когда человек был уже слишком стар, чтобы пытаться прорваться в нее силой? Имеет ли буддийское учение о Дхарме (Законе) что-то общее с этой притчей?

Может быть, Дверь Закона символизирует византийскую бюрократию, которая существует практически при любом современном правительстве, и в таком случае вся притча превращается в политическую сатиру? Скромный чиновник Кафка вполне мог бы на досуге сочинить именно сатирическую притчу о бюрократии… Или, возможно, дверь – это Бог, как утверждают некоторые комментаторы? Тогда что Кафка имел в виду? Пародирует ли он религию или иносказательно восхищается ее Божественной Тайной? А этот страж, который брал взятки, но ничего не дал взамен, кроме пустых надежд, – что символизирует он? Духовенство или, может быть, человеческий разум, который всегда любуется тенями, когда нет подлинных Последних Ответов?

В конце концов близкий к нервному срыву от огромной умственной усталости Саймон пришел к своему роси (учителю дзэн) и рассказал ему историю о человеке, что томился ожиданием у Двери Закона – существовавшей только для него двери, в которую ему не разрешалось войти. Двери, которую закрыли, когда смерть уже не позволила бы ему войти в нее.

– Пожалуйста, – умолял Саймон, – объясните мне эту Темную Притчу.

– Я объясню ее, – сказал роси, – если ты пройдешь за мной в зал для медитации.

Саймон последовал за учителем к двери медитационного зала. Когда они пришли, учитель быстро проскочил в зал, повернулся и перед самым носом Саймона захлопнул дверь.

В этот момент Саймон пережил Пробуждение.

Упражнения

1. Пусть каждый член группы постарается объяснить или интерпретировать притчу Кафки и действия учителя дзэн.

2. Обратите внимание, придете ли вы к согласию в вашей дискуссии – или каждый найдет в притче свой уникальный смысл.

2. Проблема «глубокой реальности»

Как утверждается в замечательной книге доктора Ника Херберта «Квантовая реальность»*, большинство физиков принимают предложенную Нильсом Бором «копенгагенскую интерпретацию» квантовой механики. Согласно доктору Херберту, копенгагенское понимание сводится к тому, что «никакой глубокой реальности не существует».

Поскольку вскоре мы найдем веские причины избегать слова «есть» и других его форм – «существует», «является» и «находится», – давайте попробуем сформулировать то же высказывание на более функциональном языке – языке, который не предполагает, что мы знаем, чем вещи метафизически «являются» или «не являются» (то есть знаем их метафизические «сущности»). Функциональный язык нужен только для того, чтобы можно было описывать то, что мы феноменологически переживаем. Итак, копенгагенская интерпретация не отрицает существования «глубокой реальности», она лишь подразумевает, что с помощью научного метода невозможно экспериментально установить или продемонстрировать такую «глубокую реальность», которая объясняла бы все другие относительные (инструментальные) «реальности».

Однако доктор Дэвид Бом утверждает: «Копенгагенский взгляд отрицает, что мы можем делать какие-либо утверждения относительно действительности». Если немного подумать, то здесь сказано больше, чем в формулировке Херберта.

Оба они – и доктор Херберт, и доктор Бом – отвергают копенгагенскую точку зрения. Херберт даже назвал копенгагенизм «физической школой Христианской Науки». Как и доктор Бом, доктор Херберт – мой добрый друг – уверен, что физика может делать утверждения о природе действительности.

Я с этим согласен. Но я ограничиваю «действительность» тем, что люди и их приборы могут обнаружить, декодировать и передать. «Глубокая реальность» находится в совершенно иной сфере – в сфере философской и (или) «умозрительной». Вот почему доктор Ричард Фейнман сказал Бому по поводу его работы «Целостность и подразумеваемый порядок»*: «Превосходная философская книга, но когда же вы снова напишете что-нибудь по физике?»

Я попробую защитить доктора Бома (и доктора Херберта тоже) чуть позже. Пока же замечу, что действительность в этой книге означает то, что люди могут испытать, а «глубокая реальность» – то, о чем мы можем только шуметь. Наука, как и экзистенциализм, имеет дело с тем, что люди могут испытать, а «глубокая реальность» принадлежит доэкзистенциалистским философам, последователям Платона или Аристотеля.

Мы можем только шуметь по поводу «глубокой реальности» – и не способны делать значимых (проверяемых) утверждений о ней, – поскольку то, что лежит за пределами экзистенциального опыта, лежит и за пределами человеческого суждения. Никакой ученый совет, никакой суд присяжных и никакая церковь не могут доказать что бы то ни было относительно «глубокой реальности» или хотя бы опровергнуть что бы то ни было, о ней сказанное. Мы не можем показать, что она имеет температуру или не имеет температуры, что она имеет массу или не имеет массы, что она включает в себя одного Бога или многих богов, или вообще не включает никакого Бога, что она пахнет красным или звучит фиолетово и т. д. Скажу еще раз: мы можем только шуметь, но не можем произвести никаких невербальных или феноменологических данных, которые бы придали какое-то значение нашему шуму.

Этот отказ говорить о «глубокой реальности» чем-то напоминает «принцип неопределенности» Гейзенберга, в одной из формулировок которого утверждается, что невозможно одновременно измерить инерцию и скорость одной и той же частицы. Напоминает это и эйнштейновский «принцип относительности», который утверждает, что невозможно узнать «истинную» длину прута, но лишь разные длины (множественные), измеренные разными инструментами в разных инерционных системах наблюдателями, которые могут находиться в одной инерционной системе с прутом или измерять его из перспективы другой инерционной системы. (Точно так же мы не можем знать «истинный» интервал времени между двумя событиями, но лишь различные – множественные – интервалы, измеренные из различных инерционных систем.) Нечто подобное продемонстрировал Эймс в области психологии восприятия: мы не воспринимаем «реальность», но лишь принимаем сигналы из окружающей среды, которые организуем в форме предположений – причем так быстро, что даже не замечаем, что это предположения.

Все эти «аксиомы бессилия», как кто-то их назвал, не предсказывают будущего в обычном смысле – мы знаем, что будущее всегда может преподнести нам сюрприз.

Подобного рода ограничения в науке означают лишь то, что ответить на некоторые вопросы с помощью научного метода невозможно по определению. Если вы хотите получить ответы на эти вопросы, вам следует обратиться к богослову или оккультисту. И ответы, которые вы получите, не будут удовлетворять тех, кто верит другим богословам или оккультистам, а также тех, кто вообще не верит оракулам.

Вот простейший пример: я даю физику или химику книгу стихов. Проведя исследование, ученый сообщает, что книга весит столько-то килограммов, имеет столько-то сантиметров в толщину, текст напечатан краской, у которой такая-то химическая формула, а в переплете использован клей, у которого другая химическая формула, и т. д. Но научное исследование не может ответить на вопрос «являются ли эти стихи хорошими?». (Наука вообще не может ответить на вопросы, содержащие в себе слово «является», но пока что не все ученые это осознают.)

Итак, утверждение «мы не можем найти (или показать другим) одну-единственную глубокую реальность, которая бы объясняла все многочисленные относительные реальности, измеряемые при помощи наших инструментов (и при помощи нашей нервной системы – того инструмента, который интерпретирует все остальные инструменты)» – это вовсе не то же самое, что утверждение «не существует никакой глубокой реальности». Наша неспособность найти одну глубокую реальность – это зафиксированный факт научной методологии и человеческой нейробиологии, а вот утверждение «не существует никакой глубокой реальности» предлагает нам метафизическое мнение о чем-то таком, что мы не можем научно проверить или пережить на опыте.

Короче говоря, мы можем знать то, что нам говорят наши инструменты и наши мозги, но не можем знать, дают ли наши инструменты и мозги точный отчет, пока другие исследователи не воспроизведут результаты нашей работы…

То, что нам говорят наши инструменты и мозги, состоит из относительных «реальностей», которые могут накладываться друг на друга. Термометр, например, не измеряет длину. Линейка не измеряет температуру. Вольтметр ничего не говорит нам о давлении газа. И так далее. Поэт не регистрирует тот же спектр реальности, что и банкир. Эскимос воспринимает мир не так, как нью-йоркский таксист.

Предположение, что мы можем найти «одну глубокую реальность», которая лежит в основе всех относительных инструментальных (или нейробиологических) реальностей, основывается на определенных аксиомах о Вселенной и о человеческом уме. Точнее говоря, аксиомами эти утверждения казались нашим предкам. Теперь же они выглядят либо явно неверными, либо – что еще хуже – «бессмысленными».

Наверное, стоит объяснить, что я имею в виду под «бессмысленными» утверждениями. Для ученого, особенно придерживающегося копенгагенских убеждений, идея бессмысленна, если мы не можем хотя бы теоретически представить себе, как ее можно проверить.

Например, большинство ученых могли бы отнести к разряду бессмысленных следующие три утверждения:

1. Варкалось. Хливкие шорьки пырялись по наве.

2. Каждое живое существо обладает душой, которую нельзя увидеть или измерить.

3. Бог повелел мне сказать вам, чтобы вы не ели мяса.

Попробуйте представить себе, как бы вы могли доказать или опровергнуть эти утверждения на уровне личного опыта или эксперимента. Прежде всего, вам пришлось бы найти шорьков, наву, душу и «Бога» и доставить их в лабораторию; затем вам нужно было бы прикинуть, как их измерять или как регистрировать сигналы от них, – словом, как вообще убедиться, что у вас «правильные» шорьки, «правильный» Бог и т. д.

Остановитесь и подумайте об этом. Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему такие предложения выглядят «бессмысленными» по сравнению с утверждениями типа «вода на нашей планете закипает при 100 градусах по Цельсию на уровне моря», которые легко можно подтвердить (и опровергнуть), или утверждениями типа «я чувствую себя хреново», которые всегда остаются проблематичными (но не «бессмысленными») для слушателей, даже если для говорящего они истинны. В данном случае слушатели знают, что говорящий описывает распространенное человеческое ощущение, но не знают, чувствует он то, о чем говорит, или же по каким-то причинам обманывает их. Утверждение «я чувствую себя хреново» может быть тем, что доктор Эрик Берн называл «игрой Деревянной ноги» – попыткой уклониться от ответственности, прикинувшись беспомощным.

Теперь давайте рассмотрим другие непроверяемые идеи. В данном случае мы можем представить себе метод проверки, но не обладаем нужной технологией для ее осуществления. (Кстати, утверждение «я чувствую себя хреново» может попасть в эту категорию.) Некоторые ученые называют утверждения из этого не менее загадочного класса «неопределенными» – в отличие от явно «бессмысленных». Итак, неопределенными выглядят следующие утверждения:

1. Вокруг звезды Барнарда обращается одна или больше планет.

2. Под именем Гомера писали в соавторстве два разных поэта.

3. Первые обитатели Ирландии прибыли из Африки.

Мы не можем «видеть» звезду Барнарда настолько четко, чтобы подтвердить или опровергнуть первое утверждение, но, возможно, «увидим» ее достаточно четко, когда космический телескоп будет доставлен на орбиту. (С Земли мы видим, что яркость звезды Барнарда часто снижается, и многие астрономы высказывали предположение, что между нами и звездой периодически проходят обращающиеся вокруг нее планеты. Но во время написания книги это оставалось лишь предположением.)

О Гомере люди могут спорить вечно, но никто ничего не докажет до тех пор, пока не произойдет какой-нибудь прорыв в технологиях (например, компьютерный анализ словоупотребления определит, написан текст одним автором или двумя, или, возможно, мы изобретем машину времени…).

Когда-нибудь археология может развиться до такой степени, что не будет проблемой идентифицировать первых обитателей Ирландии, но пока что мы можем лишь гадать, пришли они из Африки или нет.

Итак, там, где аристотелевская логика признает лишь два класса: «истинное» и «ложное», – посткопенгагенская наука склонна признавать четыре, хотя четко сформулировал их один лишь доктор Анатолий Рапопорт: «истинное», «ложное», «неопределенное» (пока еще непроверяемое) и «бессмысленное» (непроверяемое в принципе). Некоторые логики-позитивисты называют «бессмысленные» утверждения «злоупотреблением языком»; Ницше называл их просто «плутовством». Коржибски описывал их как «шум» – этот термин я у него и позаимствовал.

Среди предположений об устройстве Вселенной, которые лежат в основе заблуждения о единой «глубокой реальности», можно упомянуть концепцию статичной Вселенной (последние исследования указывают на то, что понимание Вселенной как активного процесса лучше согласуется с данными). Нечто статичное или подобное строительным блокам могло бы обладать единой «глубокой реальностью», но процессу присущи изменения траекторий, эволюция, бергсонианский «поток» и т. п. Вот простой пример: если бы приматы обладали единой «глубокой реальностью», или аристотелевской «сущностью», мы не могли бы отличить Шекспира от шимпанзе.

(Наша неспособность отличить от шимпанзе некоторых фундаменталистских проповедников нисколько не противоречит предыдущему высказыванию.)

«Единая глубокая реальность» также подразумевает, что Вселенная – простое двухслойное образование, состоящее из «внешних проявлений» и одной «базовой реальности» – маски и лица, скрывающегося за маской. Но современные исследования показывают, что на разных уровнях инструментального увеличения обнаруживаются бесконечные серии «внешних проявлений». Наука не находит никакой единой «субстанции» или «глубокой реальности», которая лежала бы в основе всех внешних проявлений, регистрируемых различными классами инструментов. Простой пример: традиционная философия и здравый смысл предполагают, что герой и злодей обладают разными «сущностями», как в мелодрамах (злодей может носить маску добродетели, но мы-то знаем, что «на самом деле» он злодей); но современная наука изображает вещи как потоки, а потоки как вещи. Твердые тела становятся газами, газы – снова твердыми телами. Точно так же образы героя и злодея расплываются и становятся неоднозначными и в современной литературе, и у Шекспира.

Одна модель, один «туннель реальности» никогда не «наденет корону» и, так сказать, не воссядет в царской славе выше всех остальных. Каждая модель полезна в своей, подходящей для нее области. «Хорошие стихи» не имеют никакого смысла в науке, но имеют множество смыслов для любителей поэзии – наверное, каждый читатель найдет в них свой собственный смысл.

В общем, «единая глубокая реальность» с этой точки зрения кажется таким же абсурдом, как и «единственный правильный инструмент» или безнадежно устаревшая «единственно истинная религия». Предпочитать, скажем, волновую модель «материи» корпускулярной модели так же глупо, как заявлять, что термометр больше говорит об истине, чем барометр.

Кинокритик Полин Кейл терпеть не может фильмы, которые люблю я, но это не значит, что у кого-то из нас неисправен «детектор хороших фильмов». Это значит всего лишь то, что мы живем в различных эмических реальностях.

Возможно, мы пошли немного дальше, чем хотели бы строгие операционалисты. Мы не только предположили, что «физической истине» не присуща большая «глубина», чем «химической истине», или «биологической истине», или даже «психиатрической истине», и что все эти эмические реальности используются в своих собственных областях, но еще и открыли возможность того, что «экзистенциальная истина» или «феноменологическая истина» (истины опыта) настолько же «глубоки» (или «мелки»), как и любая научная (или философская) истина.

Радикальные психологи спрашивают нас: не остается ли «реальность» шизофрении или искусства «реальной» для тех, кто находится в шизофренических или артистических состояниях, какими бы бессмысленными эти состояния ни казались не-шизофренику или не-художнику? Антропологи даже спрашивают: не остаются ли эмические реальности других культур экзистенциально реальными для тех, кто живет в данных культурах, какими бы немыслимыми они ни казались для Гериатрической Белой Мужской иерархии, которая определяет официальную «реальность» в нашей культуре?

В конце XVIII века наука верила в то, что Солнце «является» горящим камнем. (Согласно нынешней модели, это ядерная печь.) Поэт Вильям Блейк отрицал, что солнце «действительно является» камнем, и заявлял, что оно «является» хором ангелов, поющих «Слава, слава, слава Всемогущему Господу Богу». Феноменология может только говорить, что научная фразеология полезна для науки (в данный конкретный момент), а поэтическая фразеология полезна для поэтов (или для некоторых поэтов). Это становится совершенно ясно, если нарочито избегать слова «является», как это делаю я. Но если мы станем говорить: «Солнце является камнем или печью для ученых, но оно также является хором ангелов для некоторых поэтов», начнутся бесконечные споры, которые очень быстро повергнут нас в пучины хаоса и полного абсурда. Попробуйте поспорить о последней формулировке, и вы поймете, почему физики приходили в бешенство, доказывая, что «материя – это волны, но это также и частицы» (пока Бор не научил их говорить: «В различных контекстах мы можем моделировать материю и как волны, и как частицы»).

Итак, похоже, что и с операциональной, и с экзистенциальной точки зрения «идентификационные» утверждения⁷ не имеют смысла, особенно если они относятся к одному из следующих типов:

1. Физика реальна; поэзия – бессмысленна.

2. Психология – не настоящая наука.

3. Существует только одна реальность, и моя Церковь (культура, область науки, политическая идеология и т. д.) знает о ней всё.

4. Люди, не согласные с этой книгой, – кучка кретинов.

Однако многие, похоже, еще не поняли бессмысленности любых «идентификационных» утверждений. Физики вводят в заблуждение и самих себя, и своих читателей, заявляя, что «не существует глубокой реальности», или даже хуже – что «не существует такой вещи, как реальность». Я видел такое утверждение в книге одного видного физика – из жалости не скажу в чьей.

Такое недоразумение имеет место не только в квантовой механике: популяризаторы трансакционной психологии (и кроме того, популяризаторы восточных философий, напоминающих трансакционную психологию) часто говорят нам, что «реальности не существует» или «ты создаешь свою собственную реальность». Эти утверждения нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Опровержение вызывает еще более серьезные возражения, чем отсутствие доказательств, ведь наука уже признает, что неопровергаемые утверждения не имеют никакого операционного или феноменологического «смысла».

Например, идея «все, что случается, каким бы трагичным и ужасным оно нам ни казалось, случается во благо, иначе Бог бы не позволил этому случиться» – особенно популярная среди людей, переживших большое горе, – может служить лекарством от сильной душевной боли. Но, к сожалению, налицо классические признаки чистой бессмыслицы. Никто не может опровергнуть это утверждение, поскольку любой свидетель подпадает под категорию «как это нам кажется», а данное утверждение как раз отказывается адресоваться к этой категории.

«Ты создаешь свою собственную реальность» – это утверждение столь же неопровержимо и непроверяемо, и поэтому его также следует отнести к бессмысленным. Это еще один пример того, что Штирнер называет «призраками», Ницше – «плутовством», а Коржибски – «шумом».

Если бы популяризаторы стремились к точности, они должны были бы придать своей мысли более ограниченную и экзистенциальную форму. Ты создаешь свою собственную модель реальности, или ты создаешь свой собственный туннель реальности (заимствую этот термин у блестящего, хотя и многими критикуемого доктора Тимоти Лири), или (как говорят социологи) ты создаешь свою собственную фразеологию тех «реальностей», с которыми сталкиваешься. Каждая из этих формулировок указывает на определенные конкретные переживания в пространстве-времени, которые легко подтверждаются как в повседневной жизни, так и в условиях лабораторного эксперимента с восприятием.

Наша молодая-старая женщина на рисунке в начале главы 1 – элементарный пример из повседневной жизни. Но требуется поистине гигантский метафизический скачок, чтобы перейти от таких забавных рисунков, или от лабораторных демонстраций творческого начала в каждом акте восприятия, или от парадоксов квантовой механики, к громким (но бессмысленным) заявлениям о том, что «мы создаем свою собственную реальность».

Итак, первое, что объединяет квантовую механику и программное обеспечение мозга, первый шаг в создании того, что я предлагаю назвать квантовой психологией, – это признание того факта, что изучение и материи, и сознания заставляет нас подвергнуть сомнению привычные представления о «реальности».

Второе, что нужно понять: такого рода сомнение легко может выродиться в явную тарабарщину, если мы будем не слишком внимательно относиться к словам. (И, как я понял, даже если мы будем очень внимательно относиться к словам, некоторые люди станут читать небрежно и все равно вынесут из сказанного кучу белиберды, которой мы пытались избежать.)

Рассмотрим следующие два предложения:

1. Мой босс – алкоголик и женоненавистник, и меня от него уже тошнит.

2. Моя секретарша – некомпетентная визгливая сучка, ее нужно уволить, у меня нет другого выбора.

Оба эти утверждения представляют ментальные процессы, которые тысячи раз на день случаются в среде современного бизнеса.

Оба утверждения с точки зрения представленной в этой книге современной науки выглядят как «злоупотребление языком» или «шум». Если представить себе эти высказывания в устах пациентов психиатрии, то, конечно, психологи различных школ «обращались» бы с ними по-разному. Но сторонники рационально-эмотивной терапии (последователи доктора Альберта Эллиса) заставили бы пациентов перефразировать высказывания согласно принципам, которые обсуждались в данной главе.

То есть, переведенные с аристотелевского языка на язык экзистенциальный, эти заявления звучали бы примерно так:

1. Я воспринимаю моего босса как алкоголика и женоненавистника и в настоящий момент не могу (или не хочу) вспомнить о нем ничего другого и воспринять его иначе. Из-за того что мой опыт ограничивается таким образом и игнорируются другие факторы, я чувствую себя нехорошо.

2. Я воспринимаю мою секретаршу как некомпетентную визгливую сучку и в настоящий момент не могу (или не хочу) помнить о ней ничего другого и воспринять ее иначе. Из-за того что мой опыт ограничивается таким образом и игнорируются другие факторы, я склоняюсь к тому, чтобы уволить ее.

Перефразировав эти высказывания, вы не решите всех проблем между боссами и секретаршами, но по крайней мере сможете вытеснить проблемы с арены средневековой метафизики на территорию, где люди осмысленно принимают ответственность за выбор, который они делают.

Упражнения

1. Пусть каждый член группы классифицирует каждое из следующих предложений как имеющее смысл или бессмысленное.

• Сегодня утром я вынес мусор.

• Сегодня утром мне явился Бог.

• Сегодня утром я видел НЛО.

• Длина этого стола равняется двум шагам.

• Вблизи тяжелых масс, таких как звезды, пространство искривляется.

• Пространство не искривляется вообще никогда; вблизи тяжелых масс, таких как звезды, всего лишь изгибается свет.

• Подсудимый невиновен, пока суд не объявит его виновным.

• Решения арбитра подлежат беспрекословному исполнению.

• «История есть марш Бога через мир» (Гегель).

• При зачатии мужская и женская половые клетки вносят по 23 хромосомы каждая.

• Сделать это заставил меня дьявол.

• Сделать это заставило меня мое бессознательное.

• Сделать это меня заставили условные рефлексы.

• Церковь – дом Божий.

• Каждый, кто критикует правительство, – изменник.

• Авраам Линкольн был президентом в период с 1960 по 1968 гг.

2. Если возникают разногласия, пытайтесь избежать конфликта и разобраться, почему при обсуждении некоторых из этих утверждений разногласия неизбежны.

3. Дуальности «муж – жена» и «волна – частица»

Между прочим, у меня нет академической квалификации, чтобы писать о квантовой механике вообще, но это не помешало мне обсуждать эту тему в четырех предыдущих книгах.

Кто-то из читателей может удивиться моей наглости. Ведь большинство физиков утверждают, что принципы квантовой механики содержат сложнейшие парадоксы и требуют знания высшей математики как минимум на уровне колледжа, чтобы вы вообще могли понять суть проблемы. Я начал сомневаться в этом после того, как роман «Кот Шpёдингеpа»* – первая из моих книг, посвященных исключительно квантовой логике, – получил в журнале «Нью сайентист» очень благоприятный отзыв одного физика (доктора Джона Гриббина), который утверждал, что я, должно быть, имею ученую степень в области высшей физики, если смог написать такую книгу. Но дело в том, что у меня вообще нет никакой степени по физике. (Все, что я прослушал из физики в университете, – это ньютоновская механика, оптика, свет, электромагнетизм и обзорный курс теории относительности и квантовой теории.)

Если я достаточно хорошо понимаю квантовую логику (а об этом, кроме доктора Гриббина, говорили и другие физики), то лишь потому, что трансакционная психология, наука о том, как мозг обрабатывает данные, – область, в которой у меня действительно есть некоторая академическая квалификация, – содержит ту же роковую непредсказуемость, что вызывает столько нареканий относительно квантовой вселенной. Собственно, я мог бы даже сказать, что изучение науки о мозге лучше подготовит вас к восприятию квантовой теории, чем изучение классической физики.

Это может удивить многих, включая тех физиков, которые утверждают, что квантовая неопределенность применима лишь к субатомному миру и что наша повседневная жизнь «все-таки протекает в ньютоновской вселенной». Настоящая книга посмела идти наперекор этой общепринятой мудрости – моя позиция совершенно противоположна. Я попытаюсь показать, что и в повседневной жизни проявляются пресловутые «проблемы», «парадоксы» и общефилософские загадки квантового мира.

Например, иллюстрация, помещенная в начале первой главы, – на которой вы видите молодую женщину или пожилую леди, – демонстрирует одно из фундаментальных открытий психологии восприятия. В разных книгах это открытие формулируют по-разному, но мне кажется, самая простая и общая формулировка такова:

Восприятие заключается не в пассивном приеме сигналов, но в активной их интерпретации.

Или же:

Восприятие заключается не в пассивных ре-акциях, а в активных, творческих транс-акциях.

В квантовой теории этот же закон формулируется по-разному, но чаще всего физики выражают его так:

Нельзя исключить наблюдателя из описания наблюдаемого.

(Доктор Джон Уилер идет еще дальше, утверждая, что наблюдатель «создает» наблюдаемую вселенную.)

Я попытаюсь показать, что сходство этих принципов происходит из более глубокого сходства между квантовой механикой и нейронаукой (а также некоторыми аспектами восточной философии).

Идем дальше. Близкие родственники таких квантовых монстров, как мышь Эйнштейна, кот Шpёдингеpа и друг Вигнера⁸, фигурируют в любом акте идентификации – например, когда вы идентифицируете какой-то предмет в другом конце комнаты как диван, а не как гиппопотама. Позже я еще буду останавливаться на этом подробнее. А пока, в самом начале наших рассуждений, поговорим вот о чем.

Физики согласны, что в квантовой сфере мы не можем найти «абсолютную истину», но должны удовлетворяться вероятностями «статистических истин». Трансакционная психология, психология восприятия, также утверждает, что мы не можем найти «абсолютную истину» в области этой науки (в области чувственных данных), и признает только вероятности, или (как честно это называют некоторые) «игру вероятностей». Физик скажет вам, что во многих случаях, если мы будем называть шрёдингеровского кота «мертвым», в этом не будет смысла – можно называть его только «вероятно-мертвым». Трансакционный же психолог скажет, что во многих случаях вещь в углу комнаты нельзя называть «стулом», а лишь «вероятно-стулом». Простейшее суждение типа «либо – либо» – «мертвый» или «живой», «стул» или «не-стул» – в этих науках не единственно возможный логический вариант. Это лишь крайний, граничный вариант, и как утверждают некоторые – вариант чисто теоретический.

(Если вы запутались, ничего страшного. Позже мы поговорим об этих проблемах гораздо подробнее, и тогда вы запутаетесь еще больше.)

Итак, когда современная нейронаука описывает работу мозга, она поневоле обращается к тем же парадоксам и к той же статистической, или многозначной, логике, которые мы находим в квантовом мире. И я осмеливаюсь писать о «чужой» для меня области именно потому, что в многочисленных беседах с квантовыми физиками выяснилось: предметы этой науки имеют точные аналоги в моей «родной» специальности – науке о том, как восприятия и идеи попадают в мозг.

Для трансакционного психолога квантовая механика не менее увлекательна (и так же похожа на науку о мозге), чем криптозоология, лепуфология и дезинформационные системы. И все эти науки – как уважаемые, так и считающиеся «безумными» – имеют некие общие родственные черты.

Пожалуй, об этом нужно рассказать чуть подробнее. Криптозоология занимается: а) животными, существование которых пока еще не доказано, но и не опровергнуто (например, гигантские рептилии, предположительно обитающие в озере Лох-Несс, снежный человек и т. п.); б) животными, которые встречались в самых неподходящих для них местах (пума в Англии, кенгуру в Чикаго, аллигаторы в нью-йоркской канализации и т. п.). Люди, которые «знают», что думать о подобных данных, не имеют представления о нейронауке; те же ученые, которые знают нейронауку очень хорошо, демонстрируют полнейший агностицизм и полнейшее нежелание даже обсуждать эти вопросы.

Лепуфология исследует сообщения о контактах с НЛО, в которых важную – и обычно очень загадочную – роль играют кролики. (Некоторые типичные отчеты из областей криптозоологии и лепуфологии приводятся в моей книге 1987 года «Новая инквизиция».) И опять-таки, можете быть уверены: тот, кто твердо «знает», что от лепуфологии не может быть никакой пользы, – этот человек вообще не знает нейронауки – вообще. Эпизоды, в которых фермеры заявляют, что НЛО похитили их кроликов, представляют собой прекрасную арену для тестирования преждевременной уверенности догматических энтузиастов и догматических отрицателей при помощи трансакционной квантовой психологии.

Системы дезинформации – это тщательно разработанные «легенды», создаваемые разведслужбами вроде ЦРУ, КГБ или английской МИ-5. В этих системах внешняя легенда содержит в себе вторую легенду, замаскированную под «скрытую правду». Поскольку в нашем все более секретном мире дезинформационные системы расплодились, как бактерии, любой психолог, занимающийся проблемами восприятия, заглянув в область современной политики, скажет вам, что только квантовая логика, теория вероятностей и хорошая доза зететицизма⁹ помогут прикинуть, произнес ли президент только что очередную большую ложь или в кои-то веки выдал правду.

В конце концов, даже сами создатели дезинформационных систем «покупались» на дезинформационные системы, разработанные их соперниками. Как сказал Генри Киссинджер, «в Вашингтоне каждый, кто не параноик, должен быть чокнутым».

Занимаясь криптозоологией, лепуфологией, дезинформационными системами и квантовой механикой, вы постепенно начинаете чувствовать, что подошли очень близко к тотальному абсурду, к какому-то фундаментальному дефекту в человеческом уме (или во Вселенной?) или к какому-то ментальному выверту вроде шизофрении или солипсизма. Однако, как показывает рисунок в начале первой главы и как мы будем убеждаться снова и снова, даже самое обычное восприятие самых обычных людей содержит в себе не меньше «странностей» и тайн, чем все оккультные науки, вместе взятые.

Итак, я постараюсь показать, что законы субатомного мира и законы человеческого «ума» (или нервной системы) с большой точностью, изысканностью и элегантностью соответствуют друг другу – вплоть до мельчайших аспектов. Если вы изучаете человеческое восприятие и процесс получения выводов из восприятия, то не обнаружите в квантовой теории ничего ошеломляющего. Мы всю жизнь находимся среди квантовой неопределенности, но обычно ухитряемся не замечать ее. Трансакционный же психолог вынужден поворачиваться к ней лицом.

Параллели между физикой и психологией не должны удивлять вас. Ведь человеческая нервная система – «ум», если говорить по-ненаучному, – собственно и создала современную науку, включая физику и квантовую математику. В творениях человеческого ума, по идее, должны отражаться и его гений, и его дефекты, как в любой картине всегда отражается автобиография художника.

Давайте рассмотрим самую простую параллель. Муж и жена обращаются за помощью к консультанту по проблемам семьи. Он рассказывает одну историю об их семейных проблемах. Она излагает совершенно иную версию. Если консультант опытен и умен, он не поверит полностью ни одной из сторон.

В том же городе два студента-физика проводят два хрестоматийных эксперимента. Первый эксперимент вроде бы показывает, что свет распространяется в виде отдельных частиц. Второй вроде бы показывает, что свет – это волны. Если студенты учились хорошо и им присуща широта мышления, они не поверят ни тому, ни другому результату.

Дело вот в чем: психолог знает, что каждая нервная система создает свою собственную модель мира, а нынешние студенты-физики знают, что каждый инструмент создает свою собственную модель мира. И в психологии, и в физике мы уже переросли средневековые аристотелевские понятия об «объективной реальности» и вошли в неаристотелевский мир, – хотя ни та, ни другая наука пока еще не может точно ответить на вопрос (хотя мы любим спорить об этом до хрипоты), какая парадигма придет на смену аристотелевской парадигме «истинное – ложное».

Знаменитое уравнение Клода Шеннона для вычисления информативности (H) сообщения выглядит так:

Если вас пугает математика (точнее говоря, если бездарные учителя убедили вас в том, что «этот орешек вам не по зубам»), не торопитесь паниковать. Σ означает просто сумму (результат сложения). Символ р_i показывает нам, что именно мы будем суммировать. Мы будем суммировать различные вероятности (р₁, р₂, р₃… и так далее до р_n, где n – общее число сигналов в данном сообщении). Это вероятности того, что мы сможем предсказать заранее, что будет сказано дальше. Логарифмическая функция просто показывает нам, что это соотношение не линейное, а логарифмическое (в графическом виде выражается логарифмической кривой). Обратите внимание на минус. Информативность сообщения обратно пропорциональна вероятности того, что вы на каждом шагу сможете предсказать, что будет сказано дальше. Иначе говоря, чем легче вы можете предсказать содержание сообщения, тем меньше информации это сообщение содержит.

Норберт Винер однажды сказал, что в великой поэзии содержится больше информации, чем в речах политиков. Вы никогда не знаете, что будет сказано дальше в хорошем стихотворении, но, слушая речь Джорджа Буша, вы не только знаете, что будет дальше, но и часто можете предсказать общее содержание всей речи еще до того, как оратор раскроет рот.

В любом фильме Орсона Уэллса больше информации, чем в обычном фильме, ибо Орсон не снял ни одной сцены так, как мог бы это сделать любой другой режиссер.

Поскольку информативность возрастает логарифмически, а не линейно, с начала человеческой истории информационный поток усилился очень ощутимо. Как подсчитал французский экономист Жорж Андерла (уже знакомый читателям моих книг), за 1500 лет от Иисуса до Леонардо объем информации удвоился, затем он удвоился за 250 лет от Леонардо до смерти Баха, к началу ХХ столетия он удвоился опять… и в очередной раз удвоился всего за семь лет (1967–1973). Совсем недавно доктор Жак Валле подсчитал, что количество информации в наше время удваивается за 18 месяцев.

Очевидно, чем быстрее мы перерабатываем информацию, тем богаче и сложнее становятся наши модели и наша фразеология.

Однако, как показывает изучение импринтирования и кондиционирования, у всех животных сопротивление новой информации имеет прочную нейробиологическую основу. Большая часть животных, в том числе одомашненных приматов (людей), демонстрирует поистине обескураживающую способность «игнорировать» определенные виды информации – те, которые не «вписываются» в их импринтированные и кондиционированные туннели реальности. Обычно мы называем эту способность «консерватизмом» или «глупостью», но она встречается по всему политическому спектру и в ученых сообществах не реже, чем в Ку-клукс-клане.

Так вот, даже такая абсурдная вещь, как лепуфология, помогает трансакционному психологу, а тем более квантовому психологу, узнать много интересного о том, как люди обрабатывают новую информацию.

Вот, например, во «Флаинг сосер ревью» за ноябрь 1978 года мы находим сообщение о том, как НЛО похитил у фермера всех кроликов.

Правдивое или ложное, это сообщение содержит в себе информацию, поскольку большинство из нас еще не слышали о том, что НЛО воруют кроликов. Сигнал имеет высокую степень непредсказуемости.

Книга «Феномены НЛО» ¹⁰под редакцией Хейнза: близкий контакт, при котором «пилот» НЛО выглядел как гигантский кролик.

Информационное содержание количественно подпрыгнуло. Уже две истории о кроликах и НЛО.

Но в архивах Всеобщей сети наблюдений Пасхального Кролика, или ВСНПК (отколовшаяся от менее экзотичной Всеобщей сети НЛО, или ВСНЛО), десятки подобных историй. (У них также, как вы могли догадаться, очень странное чувство юмора.)

Вы можете воспринимать все это как чье-то смешное чудачество или как зловещий абсурд, вы можете разложить эти истории по полочкам вашего туннеля реальности, но – наш банк информации стал богаче! Десятки сообщений о кроликах и НЛО уже указывают на что-то, имеющее отношение, может быть, к НЛО, а может быть, и к человеческой психологии. Так или иначе, они указывают на что-то, о чем мы раньше не подозревали.

Если вы как читатель проявите статистически нормальную реакцию на эти данные, вам будет легче понять, каким образом нелюбимые вами группы людей умудряются «не замечать», «игнорировать» или «сопротивляться» той информации, которая кажется очень и очень важной лично вам…

Упражнения

1. Пусть каждый член группы нарисует комнату, в которой вы собираетесь, так, как она выглядит с того места, где он сидит. (Это не состязание художников, так что не волнуйтесь, если чей-то рисунок будет лучше, чем ваш.) Сравните рисунки – не как «произведения искусства», а как туннели реальности. Выглядит ли какой-то рисунок более «истинным», чем остальные?

2. Пусть каждый член группы нарисует план комнаты. Почему эти рисунки выглядят более похожими один на другой, чем рисунки, нарисованные из различных перспектив? Обсудите это.

Что вы сочли бы более «реальным» – абстрактный план комнаты (показывающий нечто такое, чего на практике никто никогда не видит, но, по всеобщему признанию, выполняющий полезную функцию) или различные рисунки, нарисованные из различных перспектив (то есть показывающие множественные реальности, которые люди действительно видят, но не имеющие никакой практической пользы)?