Kitabı oxu: «Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения»

Name: Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения
Author: Роберт Дарнтон
ISBN: 978-5-4448-2987-5

Роберт Дарнтон

Şrift:

УДК 655.42(44)«179»

ББК 76.183(4)521

Д20

Редакторы серии «Интеллектуальная история» Т. Атнашев и М. Велижев Перевод с английского М. Неклюдовой

Роберт Дарнтон

Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения / Роберт Дарнтон. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия «Интеллектуальная история»).

В конце XVIII века, задолго до появления современного авторского права, вдоль французских границ существовал целый мир книжного пиратства. Швейцарские и голландские издатели нелегально печатали запрещенные и чрезвычайно популярные произведения Вольтера, Руссо, Дидро и других философов Просвещения, снабжая ими французских читателей, чьи потребности не могла удовлетворить монополия парижских книготорговцев. Опираясь на уникальные архивы одного из крупнейших швейцарских издательств, знаменитый историк Роберт Дарнтон воссоздает захватывающую историю книжного рынка предреволюционной Франции – мира авантюристов, идеалистов, контрабандистов и предпринимателей. Автор показывает, как именно книжное пиратство способствовало распространению идей Просвещения и подготовило интеллектуальную почву для Французской революции.

В оформлении обложки использован фрагмент титульного листа «Энциклопедии» Дидро и д’Аламбера, 1751.

ISBN 978-5-4448-2987-5

Предисловие

В конце жизни, подводя итог многолетней борьбе с предрассудками, невежеством и несправедливостью, Вольтер писал: «Весь ведомый нам мир управляется книгами»¹. Книги стали движущей силой Просвещения, хотя условия существования книжного дела при Старом порядке были – с современной точки зрения – совершенно невыносимыми: ни свободы прессы, ни копирайта, ни роялти и отчислений, ни ограниченной ответственности компаний. Авторы, за редкими исключениями, не могли прокормиться литературным трудом; банковская система только становилась на ноги, наличных денег остро не хватало, а бумажные купюры, чью стоимость гарантировало бы государство, еще не вошли в оборот. Как получилось, что, несмотря на все препятствия, книги смогли сделаться силой, с которой приходилось считаться?

Историческая загадка, если не знать, как работала книжная индустрия, и именно ей посвящено мое исследование². Речь пойдет об издателях, их образе мыслей и о тех стратегиях, с помощью которых они превращали интеллектуальный капитал в коммерческую прибыль. Конечно, силу книг напрямую определяет их содержание: блестящий язвительный ум Вольтера, мучительная страстность Руссо и смелость мысленных экспериментов Дидро давно признаны в истории литературы. Но в ней часто не находится места тем посредникам, без которых сочинения этих авторов не дошли бы до читателя. В первую очередь издателям, чья деятельность равно принадлежит литературной, политической и экономической истории.

По мнению многих историков, издатель стал самостоятельной фигурой, отличной от книготорговца и типографа, лишь в первой половине XIX века³. На самом деле на излете Старого порядка представителей этой профессии было достаточно и во Франции, и во многих странах Западной Европы. Другое дело, что в концептуальном плане понятие «издатель» и связанный с ним комплекс идей (представление об интеллектуальной собственности, пиратстве и проч.) имели расплывчатые очертания.

В самом общем смысле «публиковать» – значит «делать публичным»⁴, поэтому можно утверждать, что издатели существовали с того момента, как началось распространение информации. Но термин «éditeur», то есть «издатель», вошел в широкий оборот лишь в XIX веке⁵. Хотя в профессиональной среде его начали использовать уже в 1770‑е годы, общеупотребимым оставалось обозначение «libraire», то есть «книготорговец»⁶. В «Энциклопедии» Дидро слово «éditeur» фигурирует лишь в старом значении: так называют того, кто подготавливает рукопись к печати, то есть в нашем понимании не издателя, а редактора (то же различие есть в английской практике: издатель – «publisher», редактор – «editor»).

А вот давая определение «contrefaçon», то есть пиратству, «Энциклопедия» очевидно оказалась на спорной территории⁷. По ее утверждению, так называется перепечатка книги «в ущерб тому, кто владеет ею по праву собственности, полученному от автора, собственности публично заявленной и подтвержденной привилегией короля или равнозначной грамотой, скрепленной королевской печатью». Иначе говоря, пиратство было связано с проблемой интеллектуальной собственности. В этом вопросе создатели «Энциклопедии» разделяли точку зрения парижской гильдии книготорговцев: автор обладает таким же непререкаемым правом на собственное сочинение, как если бы речь шла о владении землей, а потому может полностью передать это право книготорговцу, который затем выставит опубликованное сочинение на продажу⁸. Получалось, что выданная книге привилегия как бы подтверждала уже существовавшую правовую реальность, то есть была проявлением справедливости, а не воли короля (власть с этим, конечно, не соглашалась). В статье «Энциклопедии», посвященной глаголу «contrefaire» (подделывать), опять-таки присутствует идея непререкаемого права собственности, но при обсуждении деятельности пиратов это право, по-видимому, ставится под сомнение:

Помимо наказаний, такая незаконная коммерция навлекает настоящее бесчестье, ибо рвет самые почтенные узы общества – деловое доверие и добросовестность. Впрочем, наказания и бесчестье возможны только между подданными одного государя, ибо между двумя иностранцами обычай как бы узаконил эту несправедливость⁹.

Если пиратство навлекает бесчестье, это значит, что речь идет не о нормативных стандартах, а об общественных конвенциях. И хотя такая деятельность нарушает общечеловеческие принципы справедливости, она «как бы» законна за пределами юрисдикции того государства, где была осуществлена оригинальная публикация. Как мы видим, новаторская, еще не устоявшаяся концепция интеллектуальной собственности была чревата противоречиями и непоследовательностью, а потому не могла служить эффективным оружием против пиратства.

В 1797 году к запутанной проблеме авторских прав обращается Кант. Четырьмя годами ранее он опубликовал знаменитое эссе «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?». Теперь в «Метафизике нравов» он задается по сути смежным вопросом: «Что такое книга?» Ответ на него был напрямую связан с проблемой пиратства. Кант не считал, что написание книги есть создание собственности. Для него сочинение – это выражение мыслей автора, свободно высказанных им в письменной форме. Когда автор предоставляет издателю-книготорговцу полномочие (mandatum) на распространение сочиненной им книги, то последний выступает не в качестве собственника, а в качестве агента, которому автор доверяет действовать от его лица. Пират – неправомерный издатель, он же перепечатчик – игнорирует такое делегирование полномочий. Он похищает у правомерного издателя выгоду, совершая то, что «по закону запрещено», но не нарушая естественного права собственности¹⁰. Хотя кантовская точка зрения не повлияла на дебаты по поводу копирайта, она свидетельствует о том, насколько неоднозначным было представление о книге в условиях, когда пираты играли ведущую роль в циркуляции идей.

Пираты не занимались философией и вряд ли читали Канта, но концепция книги как формы выражения мыслей, а не формы собственности им не была чужда, поскольку из нее следовало, что, умножая количество изданий, они способствуют обращению идей, а распространяя труды философов – поддерживают Просвещение. Именно так рассуждал Фортунато Бартоломео де Феличе, сторонник Просвещения и пират, печатавший контрафактные издания в Ивердоне (Швейцария):

Но я смотрю на книги с более благородной точки зрения [чем те, кто видит в них лишь товар], поскольку считаю, что хорошие книги принадлежат не столько книготорговцам, сколько человечеству, которое нуждается в просвещении и в наставлении в добродетели… Книготорговец или печатник, который при помощи контрафакта быстрее и больше распространяет хорошие книги, заслуживает благодарности человечества¹¹.

Все знали, что признаваемое на территории того или иного государства право на литературную собственность не действует за его пределами, но оставалось непонятным, как с этим бороться. В 1748 году во время дипломатических консультаций по заключению Второго Ахенского мира было предложено запретить контрафактные издания на международном уровне и тем самым решить проблему пиратства¹². Однако дело закончилось ничем, что объяснялось не только отсутствием общего соглашения по копирайту. В Европе раннего Нового времени еще не были четко определены такие понятия, как «книга», «авторство», «издательская деятельность», «пиратство»; их смысловое наполнение оставалось расплывчатым.

Концептуальная неустойчивость отнюдь не препятствовала тому, чтобы рядом с законной книжной индустрией возник огромный пиратский промысел. Наоборот, пока правомерные издатели выпускали продукцию высокого качества для немногочисленной богатой элиты, пираты процветали за счет массового сегмента рынка, поскольку растущая читательская публика испытывала потребность в недорогих изданиях. Эти два публикационных режима во многом связаны с конфликтом между парижскими и провинциальными книготорговцами. Уже к концу XVII века централизаторская политика государства привела к тому, что доминирующее положение в книжной индустрии заняла парижская гильдия книготорговцев и печатников. Ее члены монополизировали книжные привилегии (функциональный эквивалент копирайта; объяснение этого и других терминов см. ниже в разделе «Техническое примечание: терминология, институты и практики») и едва не удушили издательскую деятельность в провинциях, где могли выходить только книги определенных видов – сочинения местных авторов, богослужебные и народные книги. К 1777 году государство провело ряд малоэффективных реформ, в которых чувствовалось желание поддержать провинциальных издателей и книготорговцев. Однако это не прибавило любви к парижанам со стороны провинциальных книготорговцев, которые на протяжении XVIII века все больше полагались на поставки от издательств, печатавших французские книги за пределами Франции. От Амстердама до Брюсселя, через Рейнскую область и Швейцарию вплоть до Авиньона (тогда находившегося во владении папы римского), по всей этой стратегически важной территории, которую я для краткости называю «Урожайной дугой», издатели были готовы перепечатывать любые сочинения, если их можно было хотя бы с минимальной выгодой продать во Франции.

Вдобавок заграничные издательства брались публиковать все то, что не могло прорваться сквозь французскую цензуру. За единичными исключениями (в том числе «Энциклопедии») ими была напечатана основная масса сочинений французских просветителей, которые затем контрабандой доставлялись во Францию и расходились по сети подпольной торговли, покрывавшей все королевство. Просвещение стремилось к распространению света разума, то есть являлось кампанией по пропаганде идей, а не только по их словесному выражению. Французские сочинения, печатавшиеся в типографиях за пределами Франции, были буквальным воплощением Просвещения: преодолевая границы, они придавали его идеям ту всепроникающую силу, которая ощущалась даже при Старом порядке. Однако сочинения философов составляли лишь небольшую часть книжного рынка. Пиратская продукция была существенно дешевле тех книг, которые законно издавались в Париже, что объяснялось более низкой стоимостью бумаги и труда рабочих, равно как и отсутствием необходимости платить авторам. В результате между заграничными издателями и провинциальными книготорговцами возник естественный альянс, эффективность которого была крайне высока. Пираты осуществили по меньшей мере половину коммерческих публикаций (без учета народных книг, благочестивой литературы и летучих листков), достигших французских прилавков между 1750 и 1789 годами. Документально подтвердить эту оценку я не могу, но она основана на многолетнем исследовании обширного корпуса сохранившихся материалов. В любом случае вряд ли кто-то усомнится в важности изучения индустрии книжного пиратства, которая интересна и сама по себе (тем более что о ней не так много известно) и в качестве иллюстрации процесса выхода литературы на широкую аудиторию.

Итак, книжное пиратство – явление отнюдь не периферийное; напротив, оно заслуживает центрального места в социокультурной истории¹³. К 1750 году эта индустрия достигла такого размаха, что начала разрушать традиционные для Франции режимы публикации. Издатели-пираты действовали вне законодательного поля, по крайней мере французского. Случалось, что книготорговцы Лиона, Руана и ряда других провинциальных центров тайком печатали и продавали собственные пиратские издания, но в основном контрафакт им поставляли многочисленные издательства, расположенные за пределами Франции. Последние иногда попадали в немилость у местных властей, которые, обнаружив атеистические или подстрекательские памфлеты, могли действовать не менее жестко, чем французское правительство, даже если крамольная продукция шла исключительно на экспорт. Но в целом пиратство было экономически выгодно для таких независимых городов, княжеств и автономных муниципалитетов, как Женева, Невшатель, Буйон, Маастрихт и Амстердам, а потому пользовалось покровительством местных властей. К тому же, в отсутствие международной системы копирайта, перепечатка французских книг за пределами Франции не считалась противозаконной.

Как правило, издатели «Урожайной дуги» не испытывали особенного давления, помимо давления рынка, и были готовы пойти ва-банк, лишь бы удовлетворить читательский спрос. По сравнению с ними парижские издатели, жившие на доход от привилегий, кажутся сущими рантье. Конечно, были парижане, которые активно участвовали в рискованных издательских схемах, а среди зарубежных издателей встречались те, кто обходил стороной наиболее опасные секторы индустрии. Но в целом книжным пиратам был свойствен дух смелого предпринимательства. Хотя зачастую они вели вполне добропорядочный образ жизни и пользовались уважением в своих родных местах, их беззастенчивая погоня за прибылью соответствует тому, что Макс Вебер назвал «авантюристическим» или «грабительским» капитализмом¹⁴. Характер этого явления не до конца ясен, поскольку детальному изучению его механизма препятствует скудость источников. Однако, притом что эта книга посвящена внутренней кухне книжного пиратства, моей путеводной звездой был не только Вебер, но и Бальзак, вернее, его «Утраченные иллюзии», где запечатлена отчаянная погоня за престижем и прибылью профессионального книжного сообщества начала XIX века. В эпоху Просвещения эта среда, состоявшая из авторов, издателей и книготорговцев, была ничуть не менее яркой, и жизненные перипетии ее членов заслуживают внимания не только ради более глубокого понимания культуры XVIII столетия, но сами по себе, как части полотна человеческой комедии Старого порядка.

В центре моего исследования – книжная индустрия Франции и прилегающих к ней регионов; я лишь изредка обращаюсь к опыту Англии и Германии, где те же проблемы решались иными способами¹⁵. Начальные главы посвящены краткому очерку истории парижской книгопечати и книготорговли, формирование которых не сводилось к государственному управлению и корпоративизму. Обе профессиональные сферы обладали сложным устройством, в особенности с учетом человеческого фактора, что в высшей степени актуально в случае пиратов, которые могли в одной среде считаться патрициями, а в других – бандитами. Об их личных и деловых биографиях, восстанавливаемых по множественным рукописным источникам, рассказывается в следующих главах. Поскольку пути многих персонажей часто пересекались, это позволяет проследить, как формировались коммуникационные сети, и выявить общие закономерности работы системы производства и распространения книг.

Последние главы посвящены деятельности одного издательства, Типографического общества Невшателя [Société typographique de Neuchâtel]: его архив – единственное в своем роде собрание документов XVIII века, которое сохранилось почти полностью и достаточно обширно (около 50 тысяч писем), чтобы по нему можно было судить о внутреннем функционировании пиратского книгоиздания и в целом о работе книжной индустрии. Конечно, это источник со специфическим уклоном, что я старался учитывать. К счастью для нас, многие персонажи с примечательными досье в Невшателе оставили свой след в архиве Бастилии, бумагах парижской гильдии, отчетах парижской полиции, документах о банкротствах и других государственных архивных фондах Франции.

С этими материалами я работал более полувека и надеюсь, что мне удалось отдать должное их богатству. Этот труд – итог моего исследования, в котором я попытался показать глубину предмета, не претендуя на то, чтобы его исчерпать, потому что история всегда остается бездонной.

Техническое примечание: терминология, институты и практики

Если есть слово, лучше всего отражающее разнообразие и сложность социального устройства Франции при Старом порядке, то это «привилегия». Оно происходит от латинского термина «privilegium», то есть «личное право», и обозначает исключительные права отдельного человека или группы людей, которых лишены все прочие. Хотя привилегированными именовались благородное и духовное сословия, исключительными правами обладали отнюдь не только они. Система привилегий охватывала практически все общество, включая ремесленные гильдии и крестьянские общины из земель, освобожденных от налога на соль [Pays de franc-salé]. Обществу Старого порядка была чужда концепция всеобщего права, перед которым все равны; оно имело иерархическую структуру и воспринимало неравенство как естественное положение вещей, идущее от Бога. Просветители, в первую очередь Руссо, опротестовывали законность привилегий, с которыми затем покончила революция 1798 года. Но строительным материалом для институтов той системы, которую революционеры позднее определили как «порядок», служили именно привилегии.

В книжной индустрии привилегии были трех видов. Прежде всего, они появлялись в публикациях, принадлежащих к легальному сектору. Выдавали их от имени короля, о чем сообщалось на титульной странице книги, а в ее начале (или в конце) печатался полный текст привилегии. Для того чтобы получить такую привилегию, автор – а чаще всего издатель, приобретший у него рукопись, – должен был предоставить сочинение главе Дирекции книготорговли, который передавал его цензору. Если цензор не находил ничего предосудительного, то сообщал об этом директору, который в свою очередь давал одобрение и переправлял досье в королевскую канцелярию хранителю печатей. После прохождения этого этапа книге выдавалась королевская привилегия [privilège]: в точном смысле слова это было распоряжение короля, обращенное к должностным лицам и заканчивавшееся стандартной фразой «ибо такова наша воля». Для вступления в законную силу привилегия должна была быть зарегистрирована, то есть скопирована в регистр парижской гильдии книготорговцев. В результате держатель привилегии приобретал исключительные права выпускать и продавать указанную в ней книгу, как правило, в течение нескольких лет. Однако срок этот мог быть увеличен за счет так называемых «продлений» [continuations], и книготорговцы нередко утверждали, что их права не имеют срока давности.

Действительно, торговцы воспринимали привилегии как разновидность собственности, продавая ее доли и передавая по наследству, как если бы это был материальный объект. Однако власти настаивали, что привилегия есть милость короля, а потому по его воле может быть ограничена или прекращена. Такая концептуализация привилегии была далека от идеи копирайта. Даже с учетом того, что первый закон о копирайте, Статут королевы Анны, принятый английским парламентом в 1710 году, на протяжении всего XVIII столетия оспаривался в судах, по сравнению с французскими эдиктами о привилегиях он принадлежал к другому концептуальному порядку, равно как и принятый в Дании первый континентальный закон о копирайте 1741 года. Для того чтобы подчеркнуть особый характер французской книжной привилегии и не путать специфическое значение этого термина с обычным словоупотреблением, я буду выделять его курсивом.

Второй вид привилегии был связан с самими книготорговцами, поскольку они принадлежали к привилегированной профессии. В соответствии с королевскими указами, чтобы заниматься своим ремеслом, они должны были пройти период ученичества, выполнить целый ряд требований, выдержать экзамен, получить статус мастера и стать членами гильдии. Такая система почти не допускала исключений: небольшому количеству книгонош позволялось торговать книгами вразнос; власти сквозь пальцы смотрели на мелких торговцев-букинистов [bouquinistes], устанавливавших свои прилавки в местах, защищенных собственными привилегиями [lieux privilègiés], – скажем, в парижском Пале-Рояле. Кроме того, некоторые провинциальные книготорговцы могли приобрести особый патент, называвшийся «brevets de libraire». Но в принципе законно торговать книгами могли лишь члены гильдии в статусе мастера. В 1781 году в парижской гильдии состояло 148 мастеров-книготорговцев и печатников, из них 36 вдов, к которым статус мастера перешел после смерти мужа. Обычно это были крепкие и поднаторевшие в бизнесе женщины.

Третий вид привилегий имел корпоративный характер. Гильдии не только обладали исключительными правами на занятие книготорговлей, но были освобождены от уплаты части налогов и управляли своими делами при помощи выборных уполномоченных, синдиков [syndics] и адъюнктов [adjoints], и общих собраний, что было свойственно и другим корпорациям. Кроме того, они были наделены рядом полицейских функций, в том числе имели право на досмотр ввозимых книг, книжных лавок и типографий. Всем этим занимался управляющий совет гильдии, именовавшийся синдикальной палатой [chambre syndicale]; такое же название носило помещение, где происходили досмотр книг и другие деловые операции. В 1777 году власть учредила 20 синдикальных палат, каждая из которых имела собственную юрисдикцию; в совокупности они покрывали всю территорию Франции. Как показано в главах 1 и 2, парижская гильдия, или Общество книготорговцев и печатников Парижа, подмяла под себя книжную торговлю по всей стране и часто входила в столкновение с провинциальными гильдиями. Для краткости и чтобы отличать ее от других, в дальнейшем я буду именовать ее Гильдией (с прописной буквы).

Вся книготорговля находилась в ведении особого подразделения королевской канцелярии, носившей название Дирекции книготорговли (Direction de la librairie; далее – Дирекция). В числе ее функций были цензура, выдача привилегий, надзор за деятельностью синдикальных палат и разрешение конфликтов внутри индустрии. Кроме того, Дирекция сотрудничала с книжными инспекторами, приписанными к городской полиции. Одной из главных ее обязанностей было искоренение торговли пиратскими изданиями, тогда чаще всего именовавшимися «контрафактными» [contrefaçons]. Но штат Дирекции был укомплектован недостаточно, и ее чиновники порой имели смутное представление о том, что происходит за пределами Парижа.

Сотрудничество Дирекции с полицией было обусловлено попытками воспрепятствовать циркуляции запрещенных книг, оскорблявших религию, государство, нравственность или высокопоставленных особ. На профессиональном языке издателей и книготорговцев они именовались «философскими книгами» [livres philosophiques], хотя полиция обычно называла их «дурными книгами» [mauvais livres], а по временам – «каштанами» [marrons]. Эти обозначения будут сохранены в тексте и в цитатах, чтобы подчеркнуть свойственные той эпохе практики, и также выделены курсивом. Я старался минимизировать присутствие французского языка, поэтому все цитаты даются в переводе. Их оригиналы, некоторые в более полном виде, равно как и более подробное описание ряда технических аспектов книжной индустрии, можно найти во французском варианте этой книги, вышедшем в переводе Жана-Франсуа Сенэ в издательстве «Галлимар».

Один технический аспект стоит упомянуть сразу: это практиковавшаяся издателями меновая торговля. Закончив печать тиража, они нередко обменивали значительную его часть, иногда доходившую до половины, на равное по стоимости количество книг из ассортимента дружественного издательского дома. Обмен снижал риск того, что тираж напечатанного издания останется нераспроданным, одновременно расширяя ассортимент. Счет меновым сделкам, как правило, велся в типографских листах [feuilles] и записывался в особый табель. Лист был базовой единицей, с помощью которой издатели производили расчет стоимости производства и прибыли. Оптовые партии книг отправлялись к заказчикам в виде стопок непереплетенных листов, упакованных в тюки; переплетали их либо розничные продавцы, либо сами покупатели.

Наконец, важно отчетливо понимать, какова была стоимость денег при Старом порядке и как они работали (этому посвящена последняя глава книги). Рабочий люд имел дело с медными деньгами – оболами и лиардами. Среди коммерсантов для ведения бизнеса использовались «расчетные деньги» [monnaie de compte] – ливры, су и денье. Су равнялось 12 денье, а ливр – 20 су. Реальная стоимость денег может быть подсчитана разными способами. Так, несмотря на колебание цен, обычный четырехфунтовый каравай – основная пища трудящихся людей – как правило, стоил 8 су. Квалифицированный мастеровой зарабатывал в день 30–50 су, полуквалифицированный – 20 су, а нищий чернорабочий – иногда не более 10 су. Стоимость книг сильно варьировалась, но во многих случаях 200-страничный том ин-октаво¹⁶ обходился в 30 су. Книготорговцы расплачивались с издателями векселями («lettres de change» или, менее формально, «effets»), срок выплат по которым подходил не сразу, а в указанную на них дату. Тем не менее их можно было в любой срок перепродать, но с большим дисконтом, крайне невыгодным для держателя векселя. Основная счетная единица, о которой следует помнить, следя за финансовыми транзакциями книготорговцев, – это ливр, который в общем и целом был равен дневному заработку большинства городских разнорабочих.

Часть I
Книгоиздание

Глава 1
Правила игры

Когда в 1470 году печатное слово впервые пришло во Францию, власти не понимали, как к нему относиться. Надзор за печатным станком был возложен на Парижский университет: под его эгидой со Средних веков находились переписчики и торговцы рукописными книгами. К тому времени размножение манускриптов было оптимизировано за счет «конвейерной» системы ручного копирования, известной как «pecia». Тем не менее такая продукция практически не выходила за пределы Латинского квартала, и покупали ее в основном студенты. В XVI веке, с началом распространения протестантизма, книгопечатание превратилось в мощную подрывную силу. Сначала королевская власть попробовала пойти напролом: эдикт Франциска I от 13 января 1535 года накладывал запрет на любую печать; нарушителям грозила виселица. Но в эпоху религиозных и гражданских потрясений, то есть вплоть до консолидации власти в руках Людовика XIV, ни эта, ни последующие репрессивные меры не возымели действия. Лишь к 1700 году государство разработало сложный механизм контроля производства и продажи книг; вплоть до революции 1789 года власти издали не менее 3 тысяч эдиктов и ордонансов, ограничивавших возможности печати. Между тем спрос на книги постоянно рос, и издатели, как и книготорговцы, всеми силами старались этот спрос удовлетворять. Это не значит, что история управления книжным делом в XVIII веке сводится к противостоянию между автократическим режимом и представителями книжных профессий. Но в ней не разобраться, изучая одни эдикты; необходимо заглянуть внутрь, чтобы увидеть характерную смесь лоббизма, интриганства, торговли влиянием – словом, политики, в том виде, в каком она была свойственна Старому порядку¹⁷.

Эта политика была скрыта от посторонних глаз; ею занимался правительственный департамент, носивший название Дирекции книготорговли. Как раз в середине XVIII века в оборот вошло слово «бюрократия», когда из‑за бумажной волокиты («paperasse», как ее тогда называли) коридоры власти оказались погребены под горами бумаг. Дирекция книготорговли аккумулировала их в таком количестве, что, заглянув в ее фонд во Французской национальной библиотеке (BnF), трудно не впасть в отчаяние. Но время от времени среди бесконечных меморандумов попадается что-то неожиданное, и, открыв очередную бумагу, натыкаешься на страстный монолог Дидро:

В самом деле, если человеку не принадлежит творение его разума, неповторимое детище его штудий, изысканий и ночных бдений, плод долгих занятий и наблюдений; если ему не принадлежат самые чудесные часы, самые дивные мгновения его жизни; если ему не принадлежат его собственные мысли, сердечные волнения, важнейшая частица его самого – та, что не ведает тлена, та, что награждает его бессмертием, – что же тогда ему принадлежит?¹⁸

Речь идет о том, что сегодня называется интеллектуальной собственностью. Как когда-то Мильтон, призывавший в «Ареопагитике» (1644) отказаться от цензурных разрешений на публикацию¹⁹, Дидро, пуская в ход всю мощь своего недюжинного красноречия, доказывал необходимость ослабить запреты, ограничивавшие свободу печати. Но власти остались глухи к его доводам по поводу авторских прав. У них были заботы посерьезнее: блюсти собственные интересы и улаживать разногласия между книготорговцами. Да и сам Дидро выступал на стороне своего издателя Андре-Франсуа Ле Бретона и парижской Гильдии книготорговцев, претендовавшей на монопольное владение издательскими привилегиями. В 1764 году недавно возглавивший Дирекцию Антуан де Сартин задумал ограничить срок действия привилегий и тем самым положить конец монополии. Но – возражал Дидро – это совершенно неприемлемо! При создании произведения автор получает на него неограниченное право собственности. Когда издатель приобретает его у автора, то вместе с рукописью к нему переходит столь же неограниченное право собственности. Конечно, нужно еще получить одобрение цензора, а затем заплатить за привилегию, поскольку только эти шаги дают исключительное право продавать книгу, которое должно быть зарегистрировано Гильдией. Но подобные формальности лишь подтверждают существование права, источником которого является творческий акт.

Впрочем, перед тем как подать записку Дидро в Дирекцию книготорговли, Гильдия убрала оттуда его имя и личные комментарии, а также подчистила доводы, вычеркнув любые намеки на свободу печати. (Позднее Дидро в переписке упоминал о ней именно как о сочинении «о свободе печати»²⁰.) Тем не менее, несмотря на жестокую редактуру, Дирекция прекрасно понимала, откуда ветер дует. В этом можно убедиться, проследив этапы прохождения записки через бюрократическую систему. Дидро обращался непосредственно к Сартину, с которым был лично знаком. После правки Гильдии обезличенный вариант записки был подан Сартину, который передал его Жозефу д’Эмери, опытному инспектору полиции, осуществлявшему надзор за книготорговлей. Д’Эмери, также знавший Дидро и имевший обширный опыт общения с Гильдией, переадресовал записку генеральному секретарю Дирекции Франсуа Марену. Последний составил меморандум, в котором опроверг доводы Дидро как попытку отстоять доминирующее положение Гильдии. Сравнение подлинного и переделанного текста записки подтверждает его вывод. Монопольно владея большей частью привилегий, члены Гильдии хотели, чтобы государство признало их собственность неотчуждаемой. Им вряд ли удалось бы найти более красноречивого защитника, чем философ²¹.

Дидро – пропагандист на службе у лоббистов? Такое предположение покажется оскорбительным, если видеть в создателе «Энциклопедии» лишь олицетворение просвещенческого духа свободной мысли. Но он был человеком своего времени, а при Старом порядке просить короля о привилегиях было обычным способом ведения дел. Собственно, с точки зрения государства, разрешение на публикацию относилось к разряду королевских милостей. Как раз об этом писал Анри-Жан Мартен: «Издательские привилегии являются временной милостью [grâce], сильно отличающейся от владения домом или землей»²². Вопрос «милость или собственность?» снова оказался на повестке дня после публикации королевских эдиктов от 30 августа 1777 года, вводивших новую систему регулирования книгоиздания и книготорговли. Это были первые официальные документы, в которых использовалось выражение «авторское право» (копирайт). Возникло оно намного раньше, и его реальный смысл был одной из множества проблем, которые Дирекция пыталась прояснить, неуклонно наращивая бумагооборот.

В XVI веке, когда профессиональное сообщество печатников и книготорговцев только начало формироваться, оно находилось под юрисдикцией Парижского университета, ранее следившего за тем, чтобы при копировании рукописей не извращались церковные догматы. С появлением книгопечатания и распространением протестантизма этот надзор превратился в цензуру. По мнению властей, дело стало слишком серьезным, чтобы оставаться в руках профессоров Сорбонны. В 1566 году, в разгар кровавых Религиозных войн, был выпущен Муленский ордонанс, передавший контроль за книгопечатанием государству. Для издания книги надо было получить привилегию, скрепленную большой печатью королевского канцлера или, при его отсутствии, хранителя печатей. При этом книготорговцы и печатники, число которых резко возросло, продолжали формально считаться младшими членами (suppôts) университета, что не позволяло им, в отличие от других ремесленников, обзавестись собственной корпорацией. Решение о создании Гильдии было принято лишь 16 июня 1618 года, в рамках начатой Бурбонами консолидации государственной власти. Согласно статутам, определявшим привилегии, функции и структуру Гильдии, только ее члены имели право печатать, продавать и переплетать книги. Формально они продолжали числиться за университетом и должны были проходить номинальную экзаминацию, подтверждавшую их способность читать латинские тексты и хоть как-то разбирать греческие, но реально подчинялись королевской канцелярии. Переплетчики вскоре выделились в отдельную корпорацию.

По мере укрепления абсолютистской системы государственного управления росли и влияние Гильдии, и государственный контроль над ее деятельностью. Так, королевские эдикты 1643, 1665 и 1686 годов определяли требования к качеству бумаги и печати и устанавливали строгие правила внутреннего управления и допуска к профессии. В них ощущался дух кольберизма (французского варианта меркантилизма), а часть предписаний была непосредственно разработана самим Жан-Батистом Кольбером, министром финансов Людовика XIV. Только члены Гильдии могли печатать книги и ими торговать; они же следили за поддержанием монополии. Синдики Гильдии и их адъюнкты должны были регулярно проверять типографии и книжные лавки, а также и книги, поступавшие из других мест. Тем самым они служили государственным интересам, одновременно охраняя свои собственные, поскольку, кроме запрещенных изданий, имели право конфисковать любую пиратскую продукцию. В 1667 году Людовик XIV учредил в Париже полицию, которая, помимо прочего, обеспечивала соблюдение установленных порядков книгоиздания. За производством и торговлей книгами следила череда специальных инспекторов по делам печати, отправлявших злостных нарушителей в Бастилию; они же проводили рейды по провинциальным типографиям. Центральным элементом всей системы была издательская привилегия: получить ее могли только члены Гильдии, и она обретала законное действие лишь после занесения в регистр Гильдии.

Постепенно, посредством ряда эдиктов, эта система распространилась на всю территорию Франции. Многие провинциальные города, в особенности Лион и Руан, в XVI веке имели развитую книжную индустрию, и некоторые провинциальные печатники-книгопродавцы, заручившись разрешением местных властей, продолжали выпускать книги и в XVII столетии. Но даже крупные издатели не были способны устоять под натиском государства и Гильдии. Теоретически, провинциалы тоже могли получать издательские привилегии. Однако на деле такие негоциации все чаще совершались в пределах Парижа, причем не только из‑за необходимости вносить их в регистр. Право на заключение сделок по продаже привилегий имели исключительно члены Гильдии. Для этого в Париже проводились закрытые аукционы, а приобретенные привилегии делились на доли (иногда вплоть до 1/48), которые затем могли перепродаваться, служить приданым или завещаться наследникам, поскольку этот тип собственности воспринимался как бессрочный. Одновременно власть ограничила количество типографий, причем как по всей стране, так и в Париже, где, согласно эдикту от 11 августа 1686 года, впервые установившему общий свод правил по изданию и продаже книг, их могло быть не более тридцати шести. Эдикт от 28 февраля 1723 года ввел комплексную систему управления книжным делом, которая с 24 марта 1744 года стала обязательной для всего королевства. С точки зрения Версаля совместные усилия французской короны и Гильдии увенчались успехом, печатное слово было взято под контроль²³.

Это не вполне соответствовало действительности. К сожалению, мы мало знаем о том, что происходило в провинциальных городах; наиболее полным источником сведений остаются архивы Дирекции книготорговли, но в любом случае удобной точкой отсчета является кодекс 1723 года. Он до мельчайших деталей регламентировал устройство парижской Гильдии и определял параметры типографских наборов, бумаги, печатных станков, перевозок, ученичества и всех видов издательской деятельности и книготорговли. Однако в том, что касалось привилегий, он всего лишь закреплял уже существовавшую практику: перед публикацией сочинение должно получить письменное одобрение цензора, заверенное королевской канцелярией. Далее цензурное одобрение и издательская привилегия заносятся в регистр Гильдии, после чего книгу можно печатать и продавать. Но делать это дозволяется исключительно членам Гильдии, которые приобрели привилегию. Кодекс 1723 года не касался ни характера привилегии, ни срока ее действия; в нем ни слова не говорилось о правах авторов, и даже просто об авторах, речь шла лишь о «правах, свободах, гарантиях неприкосновенности, прерогативах и привилегиях» парижской Гильдии. За незаконную перепечатку книг, находившихся под действием новой или продленной привилегии, назначались крупные штрафы. Из-за расплывчатости формулировок Гильдия стала претендовать на бессрочное продление привилегий, хотя по более ранним правилам для этого требовалось существенное увеличение объема текста. Однако парижские книготорговцы это игнорировали и даже настаивали на своих исключительных правах на сочинения, давно находившиеся в публичной сфере. Казалось, что к 1723 году парижская Гильдия установила монополию на большую часть французской литературы²⁴.

Публикация кодекса 1723 года спровоцировала первую публичную полемику по поводу привилегий и связанных с ними коммерческих интересов. Против гегемонии Гильдии выступил Пьер-Жак Блондель – аббат, хорошо знавший книжную индустрию, а интересы Гильдии защищал крупный правовед Луи д’Эрикур, подавший свой меморандум непосредственно хранителю печатей.

В «Записке о досадах, причиняемых парижскими книготорговцами и типографами» (1725) Блондель утверждал, что владельцы типографий и книготорговцы (которых он считал бездарями, своим невежеством, некомпетентностью и жадностью заслуживающими глубокого презрения) смогли установить беззастенчивую монополию, поскольку имеют влияние на государственную политику в этой сфере. Вместо того чтобы навести порядок в книжном деле, новый кодекс лишь узаконивал существующие злоупотребления, чему Блондель приводил множество конкретных примеров, с именами и точными цифрами спекулятивных прибылей. При всем том он не ставил под сомнение базовые элементы системы, будь то цензура, корпоративный принцип или издательская привилегия. Его симпатии были на стороне не просвещенческой свободы мысли, а классической эрудиции и религиозных сочинений предшествующего века. Самая интересная часть его памфлета – доводы в защиту интересов авторов. Именно их он считал истинными творцами, чьи труды обогащают книготорговцев. По сути, Блондель был в шаге от понятия интеллектуальной собственности, однако этого шага он не сделал²⁵.

Д’Эрикур, напротив, детально обосновывал «права авторов», но исключительно для того, чтобы защитить интересы парижских книгоиздателей, претендовавших на неограниченное право литературной собственности, от посягательств провинциальных торговцев. Поэтому он утверждал, что автор имеет полное право на свое сочинение, право столь же непререкаемое, как в случае приобретения в собственность дома или земли; когда автор продает рукопись, это право целиком переходит к издателю²⁶. Да, привилегия имеет предельный срок, но его истечение не означает, что сочинение становится публичным достоянием и может быть перепечатано кем угодно, поскольку право собственности существует само по себе и королевская привилегия лишь его подтверждает. Таким образом, власть государства над литературой сводится к «благому бессилию»; монополия парижской Гильдии легитимна, а «бесстыдное поведение» провинциальных книготорговцев, столь непохожих на законопослушных парижан, заслуживает безоговорочного осуждения²⁷. Цели д’Эрикура были прямо противоположны тем, что преследовал Блондель, но, выступая за экономическую монополию Гильдии, он с большей категоричностью настаивал на правах авторов на собственные сочинения. Впрочем, сутью конфликта было столкновение кровных интересов парижских и провинциальных книготорговцев, и он не возвысился до принципиального спора о государственной политике.

Властям – все еще абсолютной монархии – не понравились разговоры об их «бессилии». Хранитель королевской печати Флерио д’Арманонвиль был так возмущен памфлетом Гильдии, что заставил синдика и адъюнктов подать в отставку, а напечатавший его типограф был вынужден бежать из Парижа, чтобы не оказаться в Бастилии²⁸. Тем не менее, как обычно бывало при Старом порядке, принципиальные проблемы остались нерешенными, а противоборствующие стороны вели дела по-прежнему, стараясь любыми способами добиться преимущества над конкурентами. Кодекс 1723 года, определявший правила парижской книготорговли, в 1744 году вступил в силу по всей стране. В середине столетия ему не раз приходилось проходить испытание на прочность и видоизменяться под влиянием общественных прецедентов.

Самыми громкими из них стали скандалы вокруг наследия трех авторов XVII столетия (или, как его уже называли, «великого века») – Пьера Корнеля, Жана де Лафонтена и Франсуа Фенелона. Выход вольтеровского «Века Людовика XIV» (1751) способствовал укоренению представления о том, что правление «короля-солнца» стало золотым веком и вершиной французской цивилизации не в последнюю очередь благодаря великим писателям. Увы, потомки некоторых из них оказались в трудном финансовом положении. Если бы они могли получать доход от продаж сочинений своих предков, это спасло бы их от нищеты, однако привилегии оставались в руках книготорговцев. Сам Вольтер взял под крыло правнучку Корнеля – не по прямой линии, как он сперва полагал, и не столь обездоленную, как ему нравилось утверждать. В 1764 году он выпустил новое издание сочинений Корнеля с обширным комментарием, что позволило получить на него новую привилегию. Вся прибыль, не без велеречивых рассуждений по поводу обязанности нации чтить память великих писателей, была передана правнучке драматурга. Привилегия на сочинения Лафонтена была продана, а затем перепродана многочисленным книгоиздателям, но в 1761 году королевский совет проигнорировал эти сделки и выдал обедневшим внучкам баснописца новую привилегию сроком на 15 лет. Распорядители Гильдии выкупили ее и перечислили нуждавшимся дамам выручку от продаж издания, тем самым благополучно разрешив ситуацию, поставившую под угрозу их основной источник дохода. В случае наследия Фенелона королевский совет в 1771 году постановил, что первоначальная привилегия на его сочинения не может быть продлена без согласия его потомков. Однако после долгого процесса суд поддержал издателей, оставив проблему продлений нерешенной, но склонив чашу весов в пользу бессрочного обновления привилегий. Тем временем малоизвестный, но дерзкий литератор Пьер-Жозеф Люно де Буажермен, не будучи членом Гильдии, осмелился выпустить и самостоятельно продавать новое комментированное издание Расина. Несмотря на протесты Гильдии, указывавшей на очевидное нарушение кодекса 1723 года, королевский совет в 1770 году встал на сторону Буажермена²⁹.

Хотя эти казусы свидетельствуют о том, что власти все чаще поддерживали авторов, а не издателей, они не создавали кумулятивного эффекта. А потому спорные вопросы по-прежнему висели в воздухе: обладают ли авторы правами на собственные сочинения? Зависят ли права издателей от привилегии, выдаваемой им королевской канцелярией? Являются ли привилегии бессрочными? Оправдывает ли фактическая монополия Гильдии на привилегии вытеснение из книгоиздательской индустрии провинциальных типографов? Правила игры оставались столь же неустойчивыми, что и столетием ранее, книготорговцы и типографы по-прежнему занимались своим делом, и индустрия процветала. Середина XVIII века была на редкость благополучной для Франции: рекордные урожаи, расширение экономики, увеличение численности населения, рост потребления и повышение уровня грамотности – все это говорило об облегчении бремени нищеты, лежавшего на обществе еще столетие назад. Конечно, бедность и невежество никуда не исчезли, и историки экономики продолжают спорить о том, насколько широким и всеохватным было улучшение условий жизни. Но в целом Франция вступила в период роста, резко отличавшийся от ситуации «великого века», когда население косил голод, эпидемии и войны³⁰.

Зарождение общества потребления, безусловно, стимулировало книжную торговлю, но не могло в одночасье создать массовую читательскую аудиторию, которая возникнет лишь в середине XIX столетия³¹. И все же на смену малочисленной элите эпохи Людовика XIV, приобретавшей благочестивые трактаты и латинских классиков, пришла более пестрая публика. Многие представители свободных профессий, дворяне и духовенство ежегодно тратили по несколько десятков ливров на покупку самых разных книг. Жанровый спектр публикаций постоянно расширялся; среди популярных новинок попадались литературные и философские сочинения, которые позднее стали символами Просвещения. В середине века увидели свет многие важнейшие труды французских просветителей: «О духе законов» (1748) Монтескье, «Письма о слепых» (1749) Дидро, «Рассуждение о науках и искусствах» (1750) Руссо, его же «Общественный договор» (1762) и «Эмиль» (1762), не говоря о «Кандиде» (1759), «Трактате о терпимости» (1763) и «Философском словаре» (1764) Вольтера. Своеобразным аккомпанементом им служила «Энциклопедия» Дидро, первый том которой вышел в 1751 году, а последний, семнадцатый, – в 1765‑м (речь только о текстах, поскольку десять томов иллюстраций были отпечатаны в 1772 году).

Удивительно плодотворный период между 1748 и 1765 годами оставил столь глубокий след во французской культуре, что позднее все столетие стало именоваться «веком Просвещения». Однако внимание публики того времени было обращено на актуальные проблемы, в том числе на конфликты вокруг янсенизма (аскетического течения внутри католической церкви, которое в итоге было осуждено папой римским как еретическое); парламентские дела (французские парламенты, в отличие от британского, были судебными инстанциями, а не представительскими собраниями; тем не менее они часто опротестовывали королевские эдикты); придворные интриги (взлеты и падения различных клик и королевских любовниц, прежде всего госпожи де Помпадур); победы Морица Саксонского в Войне за австрийское наследство (1740–1748); утрату заморских владений в ходе Семилетней войны (1756–1763) и изгнание иезуитов (1764). Был ли Вольтер больше известен парижанам, чем «большой Тома» – шарлатан, дравший зубы на Новом мосту? Возможно. Тем не менее не стоит считать, что Франция внимательно следила за публикациями философов. Вплоть до 1765 года их сочинения составляли относительно небольшую долю книжного рынка. Потом ситуация изменилась, Просвещение вышло на новый уровень, на смену оригинальным идеям пришла их популяризация. Публика же поглощала благочестивые трактаты, проповеди, рассказы путешественников, исторические, медицинские и естественно-научные сочинения, учебники по самосовершенствованию и художественную литературу разного разбора, от народных книг до классики (частично на латыни, но чаще в переводах).

Все эти книги были защищены привилегиями, которые принадлежали членам Гильдии, и почти все они становились объектом пиратских перепечаток, что было неизбежным следствием издательской монополии и государственных ограничений. Еще в XVII веке проиграв торговую войну парижанам, провинциальные владельцы книжных лавок вернулись к незаконной, но крайне выгодной торговле контрафактными изданиями. Типографы Лиона и Руана порой сами брались за пиратские перепечатки, однако большинство полагалось на поставки из‑за рубежа. Начиная с XVI столетия, когда Амстердам и Женева снабжали гугенотов протестантскими трактатами, за пределами Франции бурно развивалась франкоориентированная печать, которая по мере усиления религиозных гонений превратилась в мощную индустрию. В 1685 году был отменен Нантский эдикт, гугеноты лишились гражданских прав, а их вероисповедание оказалось вне закона, что привело к массовой эмиграции. Среди бежавших было немало типографов и книготорговцев, которые либо присоединялись к уже существовавшим издательским домам, либо основывали новые. К 1750 году по северным и восточным границам Франции протянулась цепочка типографий, от Амстердама до Женевы и вплоть до Авиньона (папского анклава на юго-востоке страны); помимо собственно протестантской литературы, они печатали все, что не пропускала французская цензура, включая львиную долю просветительских сочинений. Ряд издателей – прежде всего Марк-Мишель Рей в Амстердаме, Жан-Франсуа Бассомпьер в Льеже, Пьер Руссо в Буйоне и Габриэль Крамер в Женеве – специализировались на определенных типах просвещенческой литературы. Для Рея, Пьера Руссо и некоторых других это было делом принципа, сознательным выбором в пользу толерантности и разума перед лицом преследований и религиозной нетерпимости, хотя реальную степень их ангажированности трудно оценить из‑за нехватки документов. При этом, вне зависимости от личных убеждений, издатели были деловыми людьми, а потому стремились удовлетворить растущий запрос на новые книги самого разного толка, чей список не ограничивался несколькими наименованиями, включенными потомками в историю французской литературы³².

Этот запрос не мог быть удовлетворен в рамках унаследованной от предшествующего столетия структуры книготорговли. К 1750 году число читателей увеличилось, и им был нужен широкий выбор наименований по минимальной цене. Печатать книги за пределами Франции было дешевле, чем в Париже, где издателям, как правило, приходилось платить авторам за рукописи и следовать стандартам качества, определенным в королевских эдиктах. Между тем заграничные типографы перепечатывали книги, которые заведомо хорошо продавались, и у них было меньше затрат на работу и бумагу. К тому же они легко избавлялись от того, что сами называли «типографическими излишествами», – широких полей, просторных пробелов между строками и буквами, использования новых литер, иллюстраций, примечаний и приложений. Пиратские издания практически никогда не воспроизводили оригинал один к одному; типографы порой урезали оригинальный текст или, наоборот, делали в него вставки, если им казалось, что это поможет увеличить прибыль. В сущности, с них в истории печати начинается новый этап, связанный с производством удешевленных изданий для массовой аудитории. Но для выхода на эту аудиторию было необходимо переправить книги через границу, чтобы они разошлись по книжным лавкам Франции. Это было непросто и недешево, но пиратам помогали провинциальные книготорговцы, которых монополисты-парижане оставили не у дел. К середине XVIII века торговля столичными качественными и дорогими изданиями была отодвинута на второй план ростом массового национального рынка, возникшего из партнерства заграничных издателей и провинциальных продавцов.

Это утверждение, как мы убедимся, нуждается в нюансировке, но достоинство его заключается в том, что именно так видел ситуацию Кретьен Гийом де Ламуаньон де Мальзерб, который, будучи главой Дирекции, руководил книжным делом с 1750 по 1763 год. В 1759 году по просьбе дофина – сына Людовика XV, которому не суждено было царствовать, – Мальзерб составил пять конфиденциальных «Записок о книгопечатании». Он, конечно, не мог прямо потребовать отмены почти вековой системы управления книжным делом, а потому указывал на ее крайнюю неэффективность. Получение привилегии предполагало такие жесткие нормы и процедуры, что оставляло за бортом значительную часть современной словесности. Позднее в «Записке о свободе печати» он будет утверждать, что человек, читающий лишь книги с привилегией, «на столетие отстает» от интеллектуальной жизни. Для того чтобы компенсировать неповоротливость официальной системы, Мальзерб ратовал за использование «негласных разрешений» – законной уловки, которая восходила еще к 1709 году и позволяла публиковать книги без привилегии. «Негласное разрешение» означало, что сочинение было одобрено цензором, но факт одобрения не оглашался, и на титульной странице обычно указывалось, что оно напечатано не в Париже, а за пределами Франции. Если вдруг выяснялось, что его содержание задело влиятельную персону – епископа, крупного магистрата парижского парламента или придворного с большими связями, то книгу без шума изымали из продажи, тем самым избегая компрометации королевских чиновников. В период директорства Мальзерба количество «негласных разрешений» резко возросло: в среднем за год выдавалось уже не 14 штук, как раньше, а 79, что составляло почти 30% от всех одобренных книг³³.

Период, когда Мальзерб стоял во главе Дирекции, справедливо считается ключевым для Просвещения. В момент назначения на этот пост ему было только 27 лет, и он сочувствовал многим идеям философов, а в ряде случаев лично защищал их. Самый знаменитый инцидент такого рода произошел в 1759 году, когда на «Энциклопедию» ополчились буквально все власть имущие, от папы римского до парижского парламента, королевского совета и Сорбонны, не говоря о влиятельных членах духовенства, в особенности иезуитах. После выхода седьмого тома королевский совет отменил выданную ранее привилегию, а Мальзерб тайно предупредил Дидро, что полиции приказано провести обыск у него в кабинете и конфисковать имевшиеся там бумаги. Дидро, испугавшись, что пропадут все его рабочие материалы, спросил совета, где их можно спрятать. В ответ Мальзерб предложил в качестве надежного тайника собственную резиденцию, где, как он заверил философа, никто не подумает их искать³⁴. Хотя этот эпизод пересказывался столько раз, что приобрел очертания мифа, нет сомнений, что Мальзерб действительно покрывал Дидро. Благодаря этому последний смог продолжить работу и в 1765 году напечатать в Париже – указав на титуле Невшатель – оставшиеся десять томов «Энциклопедии». Однако решающую роль здесь, скорее всего, играли соображения политического и экономического порядка. Отозвав привилегию, Мальзерб не позволил парижскому парламенту вмешаться в управление книжным делом, которое находилось в ведении короны. Одновременно он спас от разорения консорциум издателей «Энциклопедии», во главе которого стоял Андре-Франсуа Ле Бретон, один из по-настоящему крупных предпринимателей в рядах парижской Гильдии. «Энциклопедия» была коммерческой инициативой, которая, меняя владельцев и пройдя через огромное количество переизданий, принесла миллионы ливров дохода – по мнению ее акционеров, больше, чем какое-либо издание за всю историю французского книгопечатания.

Несмотря на связи с энциклопедистами, Мальзерба не стоит считать «пятой колонной» Просвещения. Сын Гийома де Ламуаньона де Бланмениля, канцлера Франции, то есть главы всей судебной системы, он верно служил интересам государства. Еще возглавляя Дирекцию книготорговли, он сменил отца на посту первого президента Податной палаты, в юрисдикции которой находились все налоговые дела, и налоги, по-видимому, занимали его больше книг. Более того, в книжном деле он, похоже, разбирался не слишком хорошо, в основном полагаясь на своих крайне малочисленных сотрудников и не поддерживая постоянных контактов с синдикальными палатами провинциальных гильдий, которые должны были регулировать книготорговлю за пределами Парижа. Его главной заботой было не столько ослабление цензуры, сколько экономическая состоятельность отрасли. Он терпеть не мог «отвратительную монополию»³⁵ Гильдии и сожалел о том, что многие типографы оказались за пределами Франции, что привело к оттоку капитала и росту продаж пиратских изданий, в особенности в провинциях, сильно пострадавших от парижского господства. Однако, несмотря на благие намерения, Мальзерб не смог изменить систему. В 1763 году, когда он оставил свой пост, она была практически такой же, как во время его прихода в 1750‑м.

1.Вольтер использовал эту формулировку в статье «Книги» из «Вопросов к Энциклопедии» (1770); кроме того, она фигурирует в различных версиях его «Философского словаря». Я привожу ее по кельскому изданию: Voltaire. Œuvres complètes. [Kehl]: Société littéraire-typographique, 1785. T. XLV. P. 428.

2.Мое более раннее исследование «Литературный Тур де Франс: Мир книг накануне Французской революции» (2018; рус. пер. 2022) было сосредоточено на торговцах книгами и проблеме литературного спроса. Эта книга является его продолжением, но посвящена менее изученному предмету – издателям, чье сообщество оказалось столь богатым и сложным, что рассказ о нем потребовал отдельного тома.

3.См.: Histoire de l’édition française. T. III: Le temps des éditeurs, du Romantisme à la Belle Époque (1830–1900) / Dir. par H.‑J. Martin et R. Chartier. Paris: Promodis, 1985. P. 158–216 («Le temps des éditeurs»); Haynes Chr. Lost Illusions: The Politics of Publishing in Nineteenth-Century France. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010 (глава 1). В Англии термин «publisher» спорадически использовался с середины XVIII века, а функциональное отделение издателя от книготорговца произошло раньше, чем во Франции. См.: The Cambridge History of the Book in Britain. T. V: 1695–1830 / Ed. by M. F. Suarez and M. L. Turner. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 326 (а также глава 19); Feather J. A History of British Publishing. London: Routledge, 1988 (глава 10). В германоязычной Европе термин «Verleger», по-видимому, использовался уже на ранних этапах развития книгопечатания, и в XVI веке вроде бы можно найти указания на то, что издателей отличали от торговцев книгами; см.: Wittmann R. Geschichte des deutschen Buchhandels. Ein Überblick. Munich: C. H. Beck, 1991. S. 35. Однако вплоть до середины XVIII века немецкая книжная индустрия оставалась тесно привязана к Франкфуртской и Лейпцигской ярмаркам и к практике обмена печатными листами. После разорения, произведенного Тридцатилетней войной (1618–1648), книжное производство смогло более или менее восстановиться только через столетие, а крупные издательские дома появились лишь в конце XIX века; см.: Wittmann R. Geschichte des deutschen Buchhandels, главы 3 и 9.

4.Согласно Оксфордскому словарю, публиковать (publish) – значит обнародовать, делать публичным и общеизвестным: «To make public […]. To make publicly or generally known» (The Oxford English Dictionary / Second Edition. Oxford: Clarendon Press, 1989).

5.В «Истории французского языка» Фердинан Брюно (совместно с Алексисом Франсуа) отмечал, что глагол «éditer» был впервые использован в 1784 году в «Совращенных поселянине и поселянке» Ретифа де ла Бретона, большого ценителя неологизмов (Brunot F. Histoire de la langue française des origines à 1900. T. VI: Le XVIII^e siècle, 2^e partie: La langue postclassique. Paris: Arman Colin, 1966. P. 1143). «Большой Робер» в качестве первого случая использования этого глагола также указывает «1784, Ретиф», а современное употребление «éditeur» датирует концом XVIII века, хотя при этом цитирует письмо Вольтера 1775 года, где оно уже вроде бы присутствует: «Эти проклятые издатели [éditeurs] все хотят напечатать» (Le Grand Robert de la langue française. Paris: Dictionnaires Le Robert, 2001). Эмиль Литтре в своем «Словаре французского языка» указывает в качестве возможной даты первого использования «éditer» 1797 год, не уточняя, откуда в современной речи взялся «éditeur» (Littré E. Dictionnaire de la langue française. Paris: Hachette, 1883). «Словарь Французской академии» издания 1762 года дает «éditeur» почти современное определение, но не упоминает о его коммерческой функции: «Éditeur. Тот, кто берет на себя вычитку и публикацию чужого сочинения. [Пример:] Это сочинение вышло с прекрасным предисловием издателя [éditeur]» (Dictionnaire de l’Académie françoise / Quatrième édition. Paris: la Vve B. Brunet, 1762). Как мы убедимся в главе 6, найденные мной примеры показывают, что употребление «éditeur» в современном значении восходит к 1774 году, и, подозреваю, если поискать, то можно найти еще более ранние случаи.

6.Профессиональный справочник «Альманах книготорговли» за 1781 год порой проводит различие между «imprimeurs-libraires» (типографами-книготорговцами) и «libraires» (книготорговцами), но не использует термин «éditeur» (издатель). См.: Perrin A. Almanach de la librairie / Reprod. en fac-sim. de l’éd. de Paris: Moutard, 1781 / Préf. par Jeroom Vercruysse; table analytique par Jean-Marie Collins. Aubel, Belgique: P. M. Gason, 1984.

7.Термины, которыми в XVIII веке обычно обозначали пиратские издания, «contrefaçon», реже «contrefaction», имели двойное значение. Так могли называть точное воспроизведение оригинальных изданий (прямой аналог англ. «counterfeit», то есть «подделка»), но чаще их употребляли по отношению к любой незаконной (не обязательно точной) перепечатке издания, которое было защищено привилегией. Строго говоря, зарубежный репринт французского издания становился контрафактным лишь в том случае, если его продавали на территории Франции, однако на это различие мало кто обращал внимание. Кроме того, обозначение «contrefaçon» прилагалось и к перепечаткам текстов, на которые никто (включая автора) прав не предъявлял, поскольку это были запрещенные сочинения. Неавторизованные дополненные переиздания считались пиратскими в том случае, если количество новых материалов не достигало 25% от общего объема, как того требовали королевские эдикты. Я называю «контрафактными» или «пиратскими» все неавторизованные перепечатки, вне зависимости от наличия у оригинального издания привилегии.

8.В «Письме о книжной торговле» (1763) Дидро утверждал, что абсолютное право собственности на текст, проданный автором книготорговцу, существует повсюду, включая Англию, где «никто не делает различия между покупкой поля или дома и покупкой рукописи. Тем более что различия и вправду нет, а ежели и есть, то лишь в пользу приобретателя рукописи» (Дидро Д. Письмо о книжной торговле / Пер. с фр. М. Лепилова. М.: Grundisse, 2017. С. 80; сравнение прав издателя с собственностью на землю и другое недвижимое имущество также см. на c. 59). Идею, что землевладение является примером естественного права собственности, разрабатывал Локк и использовали английские юристы, отстаивавшие концепцию неограниченного копирайта. После многочисленных разбирательств в 1774 году эта интерпретация была отвергнута палатой лордов при рассмотрении дела Дональдсона против Беккета. См.: Rose M. Authors and Owners: The Invention of copyright. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993. Я вернусь к подробному обсуждению этой проблемы в главе 1.

9.Статья «contrefaire» принадлежит д’Аламберу; «contrefaçon» не подписана, но, по-видимому, его же. (Прим. пер.)

10.Кант И. Сочинения: В 6 т. М.: Мысль, 1965. Т. IV. Ч. 2. С. 206. Первоначальный вариант этой работы был опубликован в том же «Берлинском ежемесячном журнале», где вышел «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?». Вот как Кант определяет книгу и ее создателей: «Книга – это сочинение (здесь безразлично, написано ли оно пером или напечатано, много в нем страниц или мало), представляющее речь, обращенную кем-то к публике в зримых знаках языка. Тот, кто обращается к публике от своего собственного имени, называется сочинителем (autor). Тот, кто в сочинении публично выступает от имени другого лица (автора), есть издатель [Verleger]» (Там же. С. 205–206; оригинал: Kant I. Die Metaphysik der Sitten // Kant I. Werke in sechs Bänden. Bd. IV. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1998. S. 404). См. также: Laursen J. Ch. Kant, Freedom of the Press, and Book Piracy // Kant’s Political Theory: Interpretations and Applications / Ed. by E. Ellis. Philadelphia: Pennsylvania State University Press, 2012.

11.Цит. по: Perret J.‑P. Les imprimeries d’Yverdon aux XVII^e et XVIII^e siècle. Lausanne: F. Roth, 1945. P. 205. Положительную оценку роли пиратства в германоязычной Европе см.: Wittmann R. Der gerechtfertigte Nachdrucker? Nachdruck und literarisches Leben im achtzehnten Jahrhundert // Wittmann R. Buchmarkt und Lektüre im 18. und 19. Jahrhundert: Beiträge zum literarischen Leben 1750–1880. Tübingen: Niemeyer, 1982.

12.Vliet R. van. Elie Luzac (1721–1796) Bookseller of the Enlightenment. Enschede, Neth.: AFdH Publishers, 2014. P. 43.

13.О книжном пиратстве в целом см.: Les Presses grises: la contrefaçon du livre, XVI^e–XIX^e siècles / Textes réunis par François Moureau. Paris: Aux Amateurs de Livres, 1988 (в основном о Франции); Johns A. The Intellectual Property Wars from Gutenberg to Gates. Chicago: University of Chicago Press, 2009 (в основном о Британии и Соединенных Штатах); Wittmann R. Buchmarkt und Lektüre im 18. und 19. Jahrhundert (см. главу 3, где идет речь о Германии и Австрии).

14.From Max Weber: Essays in sociology / Ed. by H. H. Gerth, & C. Mills. Oxford: Oxford university press, 1958. P. 66–67; Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 53.

15.Систематическое сравнение данных могло бы многое прояснить, но, к сожалению, мне не удалось сделать его частью настоящего исследования или последовать собственным давним рекомендациям (см.: Darnton R. Histoire du livre – Geschichte des Buchwesens: An Agenda for Comparative History // Publishing History. 1987. № 22. P. 33–41). Мои представления об истории книги в Британии во многом опираются на фундаментальный труд: The Cambridge History of the Book in Britain / Ed. by J. Barnard, D. F. McKenzie, M. F. Suarez and M. L. Turner. Cambridge: Cambridge University Press, 2002, 2009. T. IV, V (период с 1557 по 1830 год). В случае Германии я полагался на классическое исследование: Goldfriedrich J. Geschichte des deutschen Buchhandels. Bd. 2–4. Leipzig: Börsenvereins der deutschen Buchhändler, 1886–1923, и на работы Райнхарда Виттманна, в особенности: Wittmann R. Geschichte des deutschen Buchhandels. Ein Überblick; Id. Buchmarkt und Lektüre im 18. und 19. Jahrhundert. В том, что касается Франции, лучшим обзором остается: Histoire de l’édition française. T. II: Le Livre triomphant, 1660–1830 / Éd. par R. Chartier, H.‑J. Martin. Paris: Promodis, 1984.

16.Ин-октаво или октаво – книжный формат в одну восьмую долю типографского листа; наряду с ин-дуодецимо или дуодецимо (одна двенадцатая доля листа) является наиболее распространенным, особенно для пиратских изданий. Ин-кватро или кватро (одна четвертая листа), как правило, использовался для изданий более высокого полиграфического качества, а потому более дорогих. (Прим. пер.)

17.Об истории книжного дела во Франции см.: Histoire de l’édition française / Éd. par Roger Chartier, Henri-Jean Martin. Paris: Promodis, 1983–1984. T. I–II. Неплохой англоязычный обзор (впрочем, опирающийся только на опубликованные материалы) см.: Pottinger D. The French Book Trade in the Ancien Régime, 1500–1791. Cambridge, MA: Harvard UP, 1958.

18.Дидро Д. Письмо о книжной торговле. С. 80.

19.Ср.: «книги – не мертвые совершенно вещи, а существа, содержащие в себе семена жизни, столь же деятельные, как та душа, порождением которой они являются; мало того, они сохраняют в себе, как в фиале, чистейшую энергию и экстракт того живого разума, который их произвел» (Мильтон Дж. О свободе печати: Речь к англ. парламенту: (Ареопагитика) / Пер. с англ. под ред. П. Когана; предисл. А. Рождественского. М.: С. Скирмунт, 1907. С. 5).

20.Proust J. Présentation // Diderot D. Sur la liberté de la presse. Paris: Éditions sociales, 1964. P. 7.

21.Поданная Гильдией «Записка о древнем и нынешнем состоянии книжного дела, и в особенности о владении привилегиями» с пометами Марена, датированная мартом 1764 года, хранится в Национальной библиотеке (BnF, Fonds Français 22183, «Représentations et observations en forme de mémoire sur l’état ancien et actuel de la librairie, et particulièrement sur la propriété des privilèges, etc., présentées à M. de Sartine par les syndic et adjoints; et en marge les observations que M. Marin a faites sur chaque article, d’après les notes instructives que je [d’Hémery] lui ai remises par ordre du magistrat. Mars 1764»). Ее текст был опубликован Лабулэ и Гиффреем (La propriété littéraire au XVIII^e siècle / recueil de pièces et de documents publié par MM. Éd. Laboulaye, G. Guiffrey. Paris, 1859. P. 53–121), во время одной из полемик 1850‑х годов перерывшими архивы в поисках материалов, которые можно было бы использовать в качестве доказательства того, что копирайт не должен иметь срока действия. Надо отдать им должное: вне зависимости от своих убеждений, они опубликовали честную антологию малодоступных материалов. О том, что в основе «Записки» лежит текст Дидро, им известно не было. Степень его участия легко оценить, сравнив опубликованную ими «Записку» с современными изданиями «Письма о книжной торговле» (см., к примеру: Diderot D. Lettre sur le commerce de la librairie / Éd. par Ch. Bon et J. C. Maillet. Paris: Fontaine, 1984). Современные исследователи Дидро в основном считают, что он написал «Письмо» (при его жизни не публиковавшееся) по просьбе издателей «Энциклопедии» (см., например: Proust J. Pour servir à une édition critique de la Lettre sur le commerce de la librairie // Diderot studies. Vol. 3. 1961. P. 321–345; Wilson A. Diderot. New York, 1972. P. 459–460). Я же придерживаюсь интерпретации, предложенной Реймондом Бирном (Birn R. The Profits of Ideas: Privilèges en librairie in Eighteenth-Century France // Eighteenth-Century Studies. 1970–1971. № 4/2 (Winter). P. 131–168). Думаю, что Дидро отнюдь не был наивен. Он вполне сознательно составил меморандум в защиту интересов издателя, на которого работал и который в тот момент был синдиком Гильдии. Момент был весьма важный, поскольку Сартин обдумывал реформу, которая позволила бы открыть доступ к издательскому рынку провинциальным торговцам книгами. Но, представляя интересы Гильдии, Дидро не мог отказаться от собственного убеждения, что свобода печати ценна тем, что приносит доход авторам и идет на пользу обществу в целом.

22.«Записка о древнем и нынешнем состоянии книжного дела», цит. по: Birn R. The Profits of Ideas. P. 154.

23.Разъяснение кодекса 1723 года было составлено для парижской Гильдии в качестве подтверждения ее полномочий Клод-Мари Согреном (Saugrain C.‑M. Code de la librairie et imprimerie de Paris, ou Conférence du réglement arrêté au Conseil d’État du Roy, le 28 février 1723, et rendu commun pour tout le royaume, par arrêt du Conseil d’État du 24 mars 1744. Paris, 1744).

24.Оригинальный текст кодекса 1723 года хранится в Национальной библиотеке Франции (BnF, F. F., 22181); его текст можно посмотреть в издании: Recueil général des anciennes lois françaises, depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution de 1789 / Texte établi par A. J. L. Jourdan, N. Decrusy, F. A. Isambert, A. H. Taillandier. T. XXI. Paris, 1830. P. 216–251.

25.«Представляется логичным, что книгопечатник существует для автора, а не автор для книгопечатника. Последний – торговец и распространитель, а первый – человек мыслящий и сочиняющий. Книга – его творение, а типограф или книгопродавец лишь распространяет среди публики ее экземпляры – естественно, за деньги» (Blondel P.‑J. Mémoire sur les vexations qu’exercent les libraires et imprimeurs de Paris. Paris, 1725. P. 10). Подробнее о Блонделе и его памфлете см. комментарии Люсьена Фоку в издании 1879 года (Mémoire sur les vexations qu’exercent les libraires et imprimeurs de Paris / Publié d’après l’imprimé de 1725 et le manuscrit de la Bibliothèque de la ville de Paris par Lucien Faucou. Paris, 1879).

26.«Согласно установленным принципам, вполне очевидно, что издатели становятся владельцами публикуемых ими сочинений не в силу привилегии, которую дарует им король, а исключительно благодаря приобретению рукописи, которую автор передает им в собственность за оговоренное и выплаченное вознаграждение» (Louis d’Héricourt «À Monseigneur le Garde des Sceaux», BnF, F. F., 22072, nr. 62, P. 2). Этот фрагмент также цит.: Birn R. The Profits of Ideas. P. 145. Мои изыскания по тому же кругу источников подтверждают превосходное исследование Бирна.

27.Louis d’Héricourt «À Monseigneur le Garde des Sceaux», BnF, F. F., 22072, nr. 40, P. 2, 4.

28.BnF, F. F., 22072, nr. 62; Birn R. The Profits of Ideas. P. 145.

29.Pottinger D. The French Book Trade in the Ancien Régime. P. 231. О Люно де Буажермене см.: Felton M.‑C. Maîtres de leurs ouvrages: l’édition à compte d’auteur à Paris au XVIII^e siècle. Oxford: Voltaire Foundation, 2014.

30.Хорошей обзорной работой на эту тему остается: Goubert P., Roche D. Les Français et l’Ancien Régime. Paris: A. Colin, 1984.

31.О формировании в XVIII веке общества потребления см.: Consumers and Luxury: Consumer Culture in Europe 1650–1850 / Ed. by M. Berg, H. Clifford. Manchester; New York: Manchester University Press, 1999; Roche D. Histoire des choses banales. Naissance de la consommation dans les sociétés traditionnelles (XVII^e–XIX^e siècles). Paris: Fayard, 1997.

32.Об издательских домах, поддерживавших философию Просвещения, см.: Birn R. Pierre Rousseau and the ‘Philosophes’ of Bouillon. Geneva: Institut et Musée Voltaire, 1964; Eisenstein E. L. Grub Street Abroad: Aspects of the French Cosmopolitan Press from the Age of Louis XIV to the French Revolution. Oxford: Clarendon Press-Oxford, 1992. Но, вынося за скобки Пьера Руссо и его журнал (Journal encyclopédique), непосредственно пропагандировавший идеи энциклопедистов, я не думаю, чтобы для этих издателей главной движущей силой была идеология Просвещения. Безусловно, Марк-Мишель Рей держал у себя особую линейку сочинений философов, в том числе печатая Руссо и Гольбаха. Однако – о чем пойдет речь в главе 3 – в первую очередь он был предпринимателем, заботившимся о получении прибыли. См.: Vercruysse J. Marc Michel Rey, imprimeur philosophe ou philosophique? // Werkgroep 18’ eeuw Documentatieblad. 1977. № 34–35. P. 93–121; Fajn M. Marc-Michel Rey: Boekhandelaar Op de Bloemmark (Amsterdam) // Proceedings of the American Philosophical Society. 1974. T. 118. № 3. P. 260–268; Biart G. Marc-Michel Rey, libraire d’Amsterdam… et homme d’affaires (неопубликованная статья, с которой мне дал ознакомиться автор, за что я ему глубоко признателен). Титула «издатель-философ», возможно, также заслуживал Жан-Франсуа Бассомпьер, печатавший дерзкие сочинения Морелли и Дидро, см.: Droixhe D. Signatures clandestines et autres essais sur les contrefaçons de Liège et de Maastricht au XVIII^e siècle // Studies on Voltaire and the Eighteenth Century. 2001. № 10. P. 57.

33.Birn R. The Profits of Ideas. P. 148.

34.Анализ этого знаменитого эпизода см.: Wilson A. Diderot. P. 339.

35.Malesherbes Ch.-G. de L. Mémoires sur la librairie; Mémoire sur la liberté de la presse / Présentation de Roger Chartier. Paris: Imprimerie nationale, 1994. P. 158.

Pulsuz fraqment bitdi.